Пурпур и лилии (2/2)
И всё-таки что-то нём было цепляющее — в светлейших васильковых глазах и рыжих, обмётанных инеем ресницах, в движениях, в звуке голоса, в волчьих огоньках в степи, в позвяке колокольчика… Быть может, осколок в сердце, быть может, Ирина, давно позабытая и случившаяся много позже Резнова, таинственным образом отразилась в нём и напомнила о беспомощности, о боли и тоске, о слезах, уносимых за глазами и с Малой Морской, и с Царицынской площади.
Какой бы безумный и гадкий фортель Резнов ни выкинул, Никита простил бы ему, замял бы, сумел объяснить и оправдать, лишь бы ещё раз попытаться завоевать его доверие. Зачем? Чтобы возместить старый долг? Странно переплелись в давней памяти милые образы. Собственная вина перед Виктором чудилась Драговичу соразмерной непреклонности Ирины — той жестокости, которую судьба назначила ему расплатой. Резнов был непреклонен не менее. Да ещё чуть ли не демонстративно вешался на своего разбойника.
Все фокусы и капризы сошли бы ему с рук. Но на редкий случай досадной уязвимости рядом был Лев. Кравченко долго безмолвно терпел Резнова — он подробностей отношений не знал и, должно быть, удивлялся, почему одному дуралею всё позволяется. Потом Лев стал тихонько посапывать и проявлять нетерпение. Потом, как полагается верному защитнику, он сделал то, что сделал. С молчаливого согласия и печально отведённых в сторону глаз Никиты, Кравченко отданным приказом отправил Резнова и его прихвостней в газовую камеру на смерть. Драгович мог бы это прекратить, но Лев был прав. И дальше возиться с Виктором было бы утомительным. Конечно, можно было бы потерпеть и после с ним распрощаться, но обида и ревность не хотели его отпускать.
В конце концов, Драгович и той ночью, когда Ирина погибла, не отправился её сторожить, а вместо этого, что-то смутно предчувствуя, унёс за глазами слёзы в квартиру приятелей по службе, чтобы обеспечить себе железное алиби на Большой Конюшенной. Здесь тоже у него была лазейка на случай внутреннего суда: он не сам избавился от милой сердцу слабости, а доверил другу, который в данном случае обладал беспристрастным и разумным взглядом и каких бы то ни было слабостей был лишён. То, что Резнов выжил — случайность. Счастливая или нет, Бог с ним. Главное, впредь не приближаться к нему, не давать ему шанса быть грубым. Иначе, как бы благоразумие Кравченко вновь не сработало, как безотказный защитный механизм…
Помнится, тучи на небе сгущались. Арктическое солнце ещё пробивалось на востоке, но ветер и мороз усиливались. Дым метался в воздухе лишь секунду, а затем исчезал. Один немец. И только он один. Всю остальную немецкую полярную базу сравняли с землёй и пленных убили. Куда их девать? Лишних обратных билетов нет. Некоторые места освободили погибшие русские солдаты, но, чтобы там Резнов ни тявкал, Драгович, за единственным исключением, ненавидел немцев как врагов и жалеть их не собирался.
Как и обещала блёклая фотография, Штайнер был тонким и стремительным, с детским разрезом пепельных глаз. Собравшись с силами, солнце в последний раз пробило лучом тучи и осветило его. Снег искрился под его осторожной поступью. Он старался нести голову горделиво, но какой же маленькой, беззащитной и изящной была его точно очерченная чёрным льдом фигура среди бесформенных и жарких, пегих и растрёпанных русских псов. Тёмная шинель, от которой едва ли дождёшься тепла, чёрный шарф, фуражка, тугой ремень с немецким лозунгом. Он был в высоких сапогах, в которых ноги должны были закаменеть в лёд, и в кожаных перчатках, обещавших то же самое пальцам, и лицо белее снега. Словно выпавший из короля крысёнок, остывший уголёк. Снежинки падали на его лицо, оседали на бледных губах, не таяли, а слетали, когда он говорил. Неловкая и неумелая улыбка, пожатие безвольной, будто не имеющей костей руки… Этот немец был явно хитёр и опасен, но здесь он был бесхитростен и действительно рад встрече, дарующей ему ещё долгую жизнь.
Чтобы его осипший голос было лучше слышно, он подходил ближе, чем стоило бы. Другая причина — вольно и невольно он тянулся к единственному для него источнику тепла. Драговичу нравилось быть этим источником. Своего жара было не жаль. Ведь и у него внутри горел никого не согревающий костёр красной рябины. Кровь неслась по венам, ломая строящиеся ледяные заставы, стук сердца ощущался отчётливо, с глубоким гибким звуком ходили рёбра, оберегая огонь, раздуваемый кузнечными мехами лёгких. Попадая внутрь, воздух за секунды разогревался с минус сорока до плюс пятнадцати.
Ещё через несколько месяцев они все оказались в Воркуте. Драговичу дали полномочия на основе лагеря организовать лабораторию для Штайнера. Со Штайнером они с тех пор проводили много времени вместе и уже к следующему лету могли назваться друзьями.
Все отведённые солнцу и туману семьдесят суток ближе к полночи уступали заморозкам. Скудные полярные цветы раскрывались розовым ситцем по утрам и погибали к астрономическому вечеру. Молочно-голубая даль Заполярья околдовывала, так что и уезжать не хотелось. Не хотелось, и ещё одно «лето в деревне»: Драговичу было уже немало лет и в чём он точно себя не заподозрил бы, так это в романтике. Но, наверное, дело было в том, что закончилась война. Что Ирина, редко, но регулярно возвращавшаяся, вернулась опять, если её именем назвать печаль и трогательную цепь воспоминаний о жизни. В таком меланхолическом настроении нужно было кем-то увлечься, а рядом нашёлся Фридрих. Смешной и милый, старательно изучающий русский язык, приноравливающийся к незнакомым условиям, всем интересующийся, хрупкий, словно горделивый и нежный садовый вьюнок.
Высшей наградой для Фридриха была прогулка за пределы лагеря. Он опасливо надевал на плечи ватник — под ним была всегдашняя шёлковая рубашка и хороший костюм. Этим Драгович, по его просьбе, снабдил его с большим запасом. Фридрих попросил вернуть и сохранить его бывший когда-то в Германии, до всей этой безумной катавасии с войной, благочестивый и изящный вид: хорошие ткани бежевых оттенков, разрешение и возможность мыться дважды в день, хороший чай, правда, не из фарфоровых чашек, а из стаканов, и всего лишь с сухарями. Но он был прав. Приятно было пройтись по лагерю, среди грязи, шума и бедлама и заглянуть к нему, в чистую комнатку с окном на солнечную сторону, скромно обставленную, но уютную, всю наполненную его кошачьим изяществом и оленьей красотой поведения.
Ничего нацистского в Штайнере не осталось. От немецкого языка он отказался совсем, читал только русские книги и грустно отводил глаза от несовершенств своего существования. Носил поверх хорошей рубашки телогреечку, аккуратно топал сапогами о порог и так тщательно намывался единственно доступным дегтярным мылом, что весь им пропах, но это был приятный запах. Его пепельные глаза утомлённо накрывались скотомой, храбро защищавшей мерцающим кругом его волшебное изящество и благоговение — не перед Драговичем, но перед щедрой судьбой, от всего остального в нём, всего плохого, себялюбивого и эгоистичного. Ирина тем летом проявила себя в пшеничном отливе его волос, заработанном под неверным солнцем прогулок, и в поднесённом к глазам платке, в пурпуре и лилиях, в милых вечерах под радио и печку, под исписанные формулами листы, под ползущее вдоль горизонта холодное сияние, в свете которого вместо загара по белейшей коже у носа и бровей рассыпались рыжевато-серые веснушки. И на дальний путь, на все последующие долгие года и встречи в медвежьем углу осталась в коротком и порывистом объятии.
Ирина тем летом была ярка и близка, как сам факт беспомощной тяги к прелестному. Не могла любовь быть бесплотной даже при высшем благоговении и благодарности, как не могла не быть благоговейной и восхищенной предельно плотская страсть. Любовь, будь она хоть сотню раз платонической, верна своей сущности. Ведь она, даже самая возвышенная и чистая, строится на влечении к органическому началу, к трогательному и нежному обниманию того, что обречено тлению…
— Что, Никита?
— Нужно составить послание для нашего молодца. Он уже близок к своей цели.
Драгович знал, что это известие Фридриха обрадует. Столько лет их совместной работы наконец принесут явный результат. Для Фридриха это было даже важнее и интереснее «Новы-6» — его эксперименты по внедрению в человеческое сознание.
Штайнер как-то объяснял, что это сродни природе сна. В быстрой фазе активность мозга высока и напоминает бодрствование. Мозг обрабатывает информацию и по нервным тканям произвольно проходят электрические импульсы, зажигая то одну, то другую область. Перед мысленным взором пробегает череда ярких образов и воспоминаний прошедшего дня или дальнего прошлого, они никак не связаны друг с другом, но мозг так устроен, что сам придумывает связи и складывает их в историю. Вот и разгадка всех вещих и невыносимо грустных снов и предутренних приветов от Ирины: что человека беспокоит, о том он и думает. Оттого активные нейронные связи зажигаются и оживают, а мозг сам рассказывает себе сказку, причудливо сплетая друг с другом разрозненные события.
Так же и при воздействии. В сознание вкладывается некая идея, привносится запрограммированность на действия, а мозг испытуемого сам подгоняет фундамент под здание, и команду делает своей целью и мечтой, выдумывая для себя веские причины во что бы то ни стало её исполнить. Скажем, дана команда убить. Мозг подопытного, если он лабилен и легко внушаем, сам покажет себе сон, приведёт подборку давнишних образов и случайных впечатлений, на основе которых придумает вескую причину для ненависти и желания убийства. Конечно, всё это условно, как поведёт себя испытуемый, во что поверит или не поверит — заранее не угадаешь. Тут были сотни нюансов, чтобы исследовать и минимизировать которые необходимы были годы и годы. Любой физический или личностный фактор мог перевесить и сбить испытуемого с толку. Дело не только в биологии, но и в психологии, но в этом Фридрих разбирался меньше.
В идеале план был таков: зомбировать иностранца, внушить ему идею и скрыть её от него же, чтобы он не выдал её. Потом вернуть иностранца в его страну — он не вызовет подозрений, потому что сам ничего не будет знать. Затем транслировать ему числовую команду, активировав его программу действий.
На практике разум каждого подопытного реагировал по-разному. Выполнение задания находилось в зависимости от личных желаний и склонностей подопытного. Потому, если влагаемая идея соответствовала его личным убеждениям, то он выполнял её с большей вероятностью. Заключённых в Воркуте Штайнер зомбировал подобным образом, давая им команду убить определённого человека, и они это делали, а порой не делали. Из тех же, кого нарочно выпускали на свободу, чтобы они убили там, почти никто не выполнил задачи. Давали подопытным и другие, более простые для выполнения, но более трудные для восприятия задания — тоже с переменным успехом.
Прежде на верхах не отвергались предложенные Драговичем амбициозные и радикальные, «на крайний случай» планы пустить ракеты с «Новой-6» по крупным американским городам и тем поставить страну на колени. Были и другие идеи насчёт диверсий и подрывов изнутри, но для этого нужно было тайно транспортировать секретное оружие в Америку. А кроме того, следовало найти добровольных агентов-перебежчиков или же подкупить или принудить компроматом и угрозами. Для верности этих агентов следовало так же зомбировать, но не подавляюще: лишь вложить в их сознание механизм распознавания кодов и стереть им память о деталях плана, чтобы они себя не выдали. В остальном же этим агентам было полезно осознавать себя как предателей Америки — в таком случае они выполнили бы свою миссию более успешно. Всё это — задача практически неосуществимая, но пока кто-то из советского правительства выделял на это деньги, Драгович готов был заниматься, благо строгой отчётности с него не взимали, а получаемые средства он мог перераспределять и направлять на те проекты, которые сам считал перспективными.
Газ должен был изготовляться на секретной базе в Ямантау. Числовые последовательности — транслироваться с подводной шифровальной станции у берегов Кубы. Опыты со внушением проводились в Воркуте. Не удивительно, что у Драговича было много разъездов.
В шестьдесят первом Драгович контролировал постройку кубинской базы, когда американцы вздумали напасть на остров. Конечно, об этом было заранее известно — Кастро прислушался к своему могущественному союзнику и принял указанные меры. Вторжение было подавлено относительно легко. Большинство заброшенных диверсантов были кубинскими беженцами, но попалось и кое-что интересное — агент ЦРУ, Алекс Мэйсон. Не то чтоб крупная рыбёшка — почти ничего полезного он не знал, но его, при случае, можно было бы обменять на своего пленённого агента. Но Драгович распорядился им иначе.
Подвергнуть его психологическому воздействию было далеко идущей идеей. Если бы удалось превратить его в марионетку и затем вернуть в США, он был бы весьма полезен. Ещё труднее, чем подвергнуть и вернуть, было обеспечить ему алиби, сделать так, чтобы его снова приняли в ЦРУ — сложно, но не невозможно. И в ЦРУ имелись свои люди, а с помощью бюрократии и путаницы можно достичь многого.
Для какой именно цели использовать Мэйсона, можно было решить в дальнейшем. Пока же Драгович отдал его Штайнеру. Может, не вполне разумно было посвящать Фридриха в частности, но их отношения были таковы, что Драгович многим с ним делился, многое как другу рассказывал. Фридрих знал и о теоретической атаке на Америку, и о предназначении Мэйсона. Предназначение Мэйсона определилось весной шестьдесят второго и было не совсем тем, на что Драгович рассчитывал, но так было даже лучше.
Драговича самого не посвящали в подробности, да всех подробностей и никто не знал. Через связных, через особых доверенных людей и третьи руки к советской разведке поступил запрос, который дальше поручили лично Драговичу. Он мог лишь, располагая некоторыми фактами, догадываться, что здесь замешаны самые верхи американского правительства.
Кому-то очень мешал американский президент. Как его допустили до выборов, как позволили ему занять должность, почему раньше не озаботились, это вопрос другой, и не Драговичу было над ним раздумывать. В Союзе подобное было невозможно, но в Америке у руля оказался человек, для устранения которого потребовался масштабный заговор, должный остаться строжайшей тайной.
Впрочем, способный сложить два и два человек мигом разберётся. Для всего мира не было секретом, что Кеннеди хотел свернуть войны в Юго-Восточной Азии. На этих войнах, на поставках оружия и оборонных контрактах наживалось огромное количество знати при погонах, а уж им-то не с руки терять кормушку. Им, как и Советскому Союзу (той его непомерно раздутой, требующей и поглощающей непомерные ресурсы милитаристской части, к которой принадлежал и Драгович), требовалась затяжная война на Дальнем Востоке. Военной элите Советского Союза и Америки нужна была относительно холодная война и друг с другом, чтобы банально зарабатывать на ней. Кеннеди портил эту игру. А кроме того, Кеннеди был известен своей непримиримой борьбой с мафией. Мафия же в ФБР имела столько влияния, что даже Драгович об этом знал не понаслышке от своих информаторов.
В определённый момент Драгович получил инструкции, где должны быть и что делать его агенты. Использовать «советских» агентов для устранения президента было хитрым ходом. «Советскими» они должны были быть номинально. Настоящим «русским» к президенту не подобраться. Требовались настоящие «американцы», чей русский след легко прослеживался бы, если бы их поймали. То есть, если бы их пожелали поймать. Один действительно должен был быть пойман. На роль козла отпущения сгодился бы любой дурачок-одиночка, чьи действия можно было бы официально объяснить душевной приверженностью Советскому Союзу. Другой агент должен был непосредственно сделать дело — убить президента точным выстрелом. Тут уж дурачок не пойдёт, поскольку боевые навыки и точность стрельбы зомбированием в голову не вложить.
На роль козла отпущения идеально подошёл парнишка, коротающий бесконечный срок в советской секретной тюрьме. Насколько Драгович понял, этот идиот, как ни странно, действительно верил коммунистическим идеалам и потому сбежал из Америки в СССР в поисках лучшей жизни. На первой же доступной границе его скрутили, транспортировали в Москву и посадили в одиночку до решения, что с ним делать дальше. Через несколько лет Драгович забрал его и отдал Штайнеру.
Память о годах заключения у Освальда стёрли, вместо неё специалисты вживили ему ложные воспоминания о жизни в Минске, о работе на радиозаводе, жене и дочери — воспоминания, которые легко подтверждались многочисленными фотографиями и свидетельствами очевидцев, которые и впрямь на протяжении двух лет жили и работали рядом с тем, кто выдавал себя за Освальда. Штайнер же в Воркуте вложил в его сознание желание убить Кеннеди, а мозг Освальда должен был сам рассказать себе какую-нибудь сказку в объяснение.
Психика Освальда была на удивление мягка и восприимчива. Слабый, пугливый, оппортунист и сторонник компромиссов — с ним не возникло никаких проблем, он должен был выполнить своё задание идеально. После подготовки его с приставленной к нему для надзора женой — агентом, тоже знающим лишь свою часть истории и не больше, отправили обратно в США, где его встретили агенты ЦРУ, знающие о нём и о его предназначении.
На роль второго агента Драгович выбрал Мэйсона. Как ни было широко сотрудничество ЦРУ и КГБ, но попросить другого боевого агента было бы слишком. Хотя с Мэйсоном и возникли проблемы, Драгович от него не отступился. Его психика наоборот была крайне устойчива. Сам он был поразительно вынослив и крепок, воздействию поддавался тяжело. Штайнер бился с ним несколько месяцев, тщательно обрабатывал и отпускал на лагерную волю, чтобы посмотреть, как он поведёт себя, затем возвращал для возобновления процедур и в конце концов добился-таки успеха. Полной уверенности в управляемости Мэйсона не было, но на то и у ЦРУ должен был быть дополнительный план убийства. Затевать такое дело следует с несколькими стрелками, а надеяться на одного — глупо.
Осенью шестьдесят второго разразился Карибский кризис. СССР и Америка подступили к самому порогу ядерной войны, но кое-как, общими усилиями, откатились обратно. В этом была заслуга и Кеннеди, но это не отменяло его приговора. Даже наоборот, упрочило, потому что теперь его стали винить ещё и в лояльности к коммунистическому врагу. Однако с недоступных верхов в ведомства Драговича поступили директивы свернуть некоторые программы атак на Америку. Драгович предпочёл лишь запутать следы. Однако операцию по убийству Кеннеди под кодовым названием «Ascension» никто не отменял — хотя бы потому, что мало кто о ней знал, а те, что знали, имели свою выгоду. От Драговича же ничего не зависело — он лишь выполнял свою часть работы и к самому Кеннеди относился с полным безразличием, так же как ко всем, кого выпадал приказ устранить.
Агент Мэйсон был хорош и можно было быть уверенным, что он сможет за себя постоять. Если бы Воркуте не произошло восстания, ему устроили бы побег по-тихому. Удивительное и славное совпадение, что бунт в Воркуте поднялся именно тогда, когда пришла пора Мэйсона отпускать — имея возможность проверить реальные факты, ЦРУ скорее поверит в его побег. Ещё более удивительно было то, что в удачном освобождении Мэйсона принимал деятельное участие этот грязный разбойник Резнов. Драгович узнал об этом позже, из протоколов допросов. Резнов был пойман и водворён обратно в лагерь. Драгович отвёл от него смерть и наказание, но так и не пожелал на него взглянуть.