Часть 8 (1/2)
Эймонду хочется зарычать. Наплевать на все существующие правила приличия, ведь он вынужден сидеть здесь, в окружении абсолютно чужих и незнакомых ему людей, которые почему-то зовутся его родственниками. Эйгон задерживается где-то на кухне, и из-за этого они приходят в общий зал самыми последними. Эймонду не нравится то, что Джейс сидит на его обычном месте, возле Хелейны, но он старается убедить себя в том, что сумеет смириться с этим на ближайший час. Главное отключиться от всего вокруг, замкнуться в простое наблюдение, и тогда глухое раздражение, разъедающее ему грудную клетку изнутри, обязательно отступит. Исчезнет так же, как исчезает терпение Эймонда с каждой новой улыбкой Хелейны, предназначенной для племянников.
Он буквально не может оторвать от нее глаза. Почти не моргает, сосредоточенно следя за движением ее губ или взмахом ладоней. Расстояние между ними не больше метра, но шум музыки и окружающей болтовни перекрывает доступ к чистому звуку. Однако Эймонд справляется и без этого, складывая слова сестры в фразы лишь на основе своих догадок. Ему интересно, почему Хелейна так старательно уводит разговор в сторону драконов и их дрессировки, но его собственное внимание плавно перетекает на то, что происходит прямо по соседству — Эйгон вливает в себя бокал за бокалом, и предчувствие скорой беды преследует Эймонда навязчивым холодком по шее.
Брат не умеет держать себя в руках так, чтобы оставить негатив за пределами досягаемости. Недовольство Эйгона всегда яркое и очевидное. Сейчас Эймонд улавливает волны пассивной агрессии от него, и это заставляет нервничать его самого. Будто поводов для беспокойства и так недостаточно. Мать просила его быть настороже. Требовала вести себя в рамках благоразумия, в стороне от проблем. «Никаких драк, Эймонд. Никаких драм, Эйгон». Отголоски сказанного дублируются в памяти, но кажутся пустым звуком — Эйгон, наплевав на все предостережения, напивается быстрее всех, чтобы избавиться от лишнего напряжения и нервов, сидящих липким комком под рёбрами. Эймонд сохраняет трезвый рассудок, но не получает никаких преимуществ, вместо этого закипая под гнётом растущей ревности.
Ему противно где-то на физическом уровне от того уровня лицемерия, которое приходится видеть за общим столом. Может, отцу хочется придерживаться наивной идеи о том, что великая династия Таргариенов сможет увеличить свое наследие, объединив силы, но Эймонд никогда не был сторонником такой чуши. Даже в детстве ему были очевидны различия между ними, детьми Алисенты, и детьми Рейниры. Не нужно было проводить вместе каждые выходные, чтобы заметить кардинально отличающуюся манеру воспитания и отношения, которые взращиваются из-за этого. Эймонд может сколько угодно завидовать брату в том, что тот по праву первенства является наследником престола и будущим мужем Хелейны, но он ни за что не хотел бы быть первым сыном для Алисенты.
Он любит мать и бесконечно уважает ее, все еще относится к ней с той детской привязанностью, безоговорочно уверенный в том, что может рассчитывать на ее поддержку и помощь в чем угодно, но Эймонд не слеп и не глуп. Поэтому понимает, что именно на Эйгоне мать срывала свою неуверенность, родительские страхи, разочарование, безысходность и недовольство от брака с Визерисом. После была Хелейна. Разница в возрасте между ними всего два года, но Хелейна — девочка, а к дочерям у всех особое отношение. Эймонд появился в тот момент, когда Алисента уже поняла и приняла расклад вещей, смирилась со своей ролью в браке, заработала уверенность в своем статусе королевы. Она стала опытнее и была более готова к материнству, нашла в этом отдушину, направив на него всю любовь и ласку, и у Эймонда нет никаких иллюзий о том, что ему действительно повезло с этим.
Алисента воспитала его через призму того, во что верила сама. Святые Семеро остаются почитаемы для нее и сейчас, и он перенимает это от матери, используя ее мантры как свои собственные. Честь и долг, ответственность и обязанность. Все это нерушимо и неукоснительно, и поэтому Эймонда буквально оскорбляет то, какие вольности в поведении позволяет себе Эйгон. Может, его злит то, что брат ведет себя разгульнее, чем он сам мог бы себе разрешить. А, может, все завязано лишь на том, что проступки Эйгона огорчают их мать, а это для Эймонда всегда было самым страшным. Он множество раз становился свидетелем того, как Алисента отчитывала Эйгона, изредка позволяя себе использовать хлесткие пощёчины в качестве крайнего метода воздействия на него. Но сам он никогда не попадал на такое и поэтому не горит желанием стать таким же источником ее разочарования.
Но все его принципы тут же оказываются забыты, когда в дело включаются простые рефлексы, основанные на потребности защитить свое. Между ними с Эйгоном может быть масса разногласий, но они остаются семьёй, и это, наверное, единственное, в чем они схожи с выводком бастардов Рейниры. Они научились защищать друг друга методом проб и ошибок, и теперь этот механизм особенно подкрепляется той договорённостью, в результате которой Эймонд получил доступ к Хелейне. Поэтому, когда он слышит то, как Джейс делает угрожающий выпад по отношению к Эйгону, он мгновенно заводится, вклиниваясь без дополнительных просьб и сигналов. Даже тот факт, что это Эйгон первым начал распускать сплетни про будущий брак Джейса с кем-то из дочерей Деймона, ничуть не останавливает Эймонда. Не приуменьшает ту ярость, вскипающую в крови в одно мгновение.
Ему никогда не нужен повод. Каждый раз, когда он видит Джейса или Люка, когда слышит хоть слово о них, его шрам начинает фантомно ныть. Собственный крик всплывает в памяти против воли, но хуже всего становится то, что Эймонд на какие-то секунды заново чувствует то, насколько же это было больно. Противное пульсирующее ощущение в пустой глазнице изводит его нервы, становится все более зудящим и раздражающим. Сколько бы ни прошло лет, он не сумеет забыть об этом, у него получится даже в мыслях назвать это детской шалостью или неудачным случаем, как сказала как-то Рейнира. И то, что он так и не получил ничего взамен, даже банального извинения, заставляет его пылать гневом и настоящей ненавистью даже годы спустя. Ему нет дела, насколько они Стронги, Веларионы или Таргариены. Он бы вскрыл им горло от уха до уха прямо здесь и испытал лишь долгожданное удовлетворение.
Один их вид становится напоминанием о той ужасной ночи, но больше его поражает то, что они действительно делают вид, будто забыли о том, что стали виновниками того, что он лишился глаза. Эймонд приучил себя к мысли о том, что приобретение Вхагар стоило любой драки, но в период плохой погоды и многочасовой ноющей боли в области глазницы он готов продать душу за то, чтобы отмотать время назад и найти способ избежать всего этого. Джейс и Люк пытаются говорить с ним на равных, проявляя благородство, как как-то сказал Визерис, но любое их слово Эймонд принимает за проклятую издевку. Одно их присутствие рядом становится оскорблением его чести, которая так и не получила отмщения.
Он не признает, но именно с той ночи его взаимоотношения с отцом, и без того практически нулевые, рухнули окончательно. Визерис, поддерживающий Рейниру и ее сыновей, унижает Алисенту без слов, и Эймонд перенимает обиду матери, добавляя ее к собственной за то, что отец не поддержал его в тот роковой момент. Он истекал кровью и едва не потерял сознание, пока мейстер зашивал ему открытую рану, но вместо капли закономерного сочувствия получил от отца лишь расспросы и обвинения. Его и раньше вводило в недоумение то, что Визерис относился к детям Рейниры с куда более заметным теплом и радушием, чем к самому Эймонду, Хелейне или Эйгону, но та ночь стала наглядным доказательством того, кого именно Визерис считает своей семьёй.
Он отвернулся от Эймонда, никогда не интересовался его успехами и не проводил с ним время, и Эймонд платит ему тем же равнодушием, показательно игнорируя во время общих ужинов или светских мероприятий. Как оказалось, статус короля и отца легко можно разграничить. Визерис же смирился с таким положением вещей, предпочитая не думать о том, что именно по его вине все пришло к этому. Свадьба с Алисентой в свое время была выгодна ему, чтобы получить свободу от давления Малого совета. Он, как глава государства, выполнил долг и женился повторно, у них появились новые прямые наследники, но к тому времени его чувство вины к Рейнире настолько возросло, что затмило все остальное. Он продолжил видеть в Алисенте подругу дочери, поэтому не смог полюбить ее даже хоть в половину так, как любил Эймму.
Воспитание их общих детей целиком легло на плечи Алисенты, поэтому Визерис не может винить ее в том, какими именно они выросли. В них действительно есть что-то больше от Хайтауэров с их стойкостью и приверженностью правилам. Особенно в Эймонде. Визерис мало что знает о сыновьях, но даже до него доходят слухи о том, что Эйгон проводит дни за выпивкой. Он старается не замечать этого, списывая все на юный возраст и желание повеселиться, хотя знает, что многие достойные мужчины так и не смогли впоследствии отказаться от этой дурной привычки. У Визериса нет мнимого убеждения, что он был лучшим правителем Вестероса, но Эйгон, постоянно где-то гуляющий, однозначно не самый верный претендент на престол. Если бы ему пришлось выбирать заново сейчас, забыв об обещании, данном когда-то Рейнире, он бы сделал ставку на Эймонда.
Визерис знает, как горевала Алисента из-за травмы любимого сына, но, по его скромному мнению, шрам ничуть не испортил красоту Эймонда. Тот вырос крепким и сильным, его привлекательность лишь возросла из-за ауры таинственности, которая появляется по вине повязки поверх глазницы. В каждом отточенном движении заметна сила. У Эймонда есть стержень, которого так не хватает Эйгону, есть сила воли и верность своим убеждениям. Он остается прилежным и старательным учеником, делая все больше успехов. Если бы у Визериса был шанс, он бы сказал, что гордиться сыном, но понимает, что дистанция между ними давно превратилась в пропасть. Общая фамилия и общие гены оставили их чужими друг для друга людьми, но Визерису нравится наблюдать за ним будто издалека.