Часть 1 (1/1)

Мальчишки остаются мальчишками всегда. Мама повторяла эту фразу так часто, используя в качестве универсального объяснения для любого поведения Эйгона и Эймонда, что Хелейна запомнила это как мантру. Как заповедь, которую не нарушить и не оспорить. То, что в детстве казалось лишь простой отговоркой, с возрастом начало обретать смысл. Хелейна плавает где-то между мирами все время, теряется в границах снов и реальности, но все равно успевает замечать важное.

Люди говорят, что особенности личности каждого закладываются еще в детстве и определяются также воспитанием и той обстановкой, в которой ты рос. Вряд ли у кого-то из них троих был хотя бы малейший шанс стать кем-то нормальным. Обычным. Хелейна знает, что именно об этом Эйгон просит семерых богов в те ночи, когда даже пьянство не спасает его от горького осознания своей участи. Все было бы в разы проще, если бы они родились в простой семье какого-то ремесленника или торговца. Но им суждено другое — нечто намного более великое.

Визерис часто упоминал свои сны. Ему хотелось верить в то, что он обладает какими-то силами, которые станут для него опорой и дадут толчок к вере в то, что правильно, а что — нет. Хелейна сомневается, что отец действительно был способен видеть хоть что-то, но благодарна ему за то, что он не оспаривает ее собственные умения. Иногда слова приходят к ней сами. Крутятся на кончике языка, ждут момента, чтобы соскользнуть в самый неподходящий и стать достоянием общественности, которая никогда не сумеет распознать в них нечто осмысленное.

Но чаще ее видения имеют картинку и звук, они похожи на сны — настолько реальные, что Хелейне не всегда удаётся понять, наблюдает ли она за прошлым или будущим или же просто мечтает о чем-то, чему никогда не суждено сбыться. Грань такая тонкая, что каждый раз, приходя в себя, она чувствует призрачную досаду вперемешку с надеждой. Как стайка мурашек вдоль позвоночника, оседающие неприятным тяжёлым комком в груди. Но иногда Хелейна видит такие вещи, что ей хочется зажать себе рот, чтобы не закричать от настоящего ужаса.

Чьи-то воспоминания оказываются перед ней, словно раскрытая книга, и чужие печали и радости переживаются так остро и ярко, что каждую смерть и каждое рождение она чувствует как собственные. В редкие ночи Хелейна действительно кричит. Сминает простыни тонкими ледяными пальцами и кричит, уставившись в кромешную темноту балдахина. Когда эмоции начинают зашкаливать, создавая подобие вакуума, который сжимает ее в пространстве, стремясь раздавить окончательно, Хелейна знает, что нужно проснуться, тело дает ей команду, напоминает о том, что у нее есть власть над этим проклятым даром.

Но пытаться выбраться из кошмара — как пытаться вынырнуть из болота. Липкая мутная трясина затягивает ее глубже при каждом усилии. И тогда она повышает голос еще в самонадеянной попытке достучаться до кого-то. Чтобы получить помощь. Чтобы не быть одной. Чтобы не попасть в силки страха окончательно. Ее крик проходит сквозь каменные стены замка настолько свободно, будто преградой является лишь хлипкая деревяшка, — Эймонд слышит ее первым, раз их комнаты единственные расположены в этом крыле. И поэтому он приходит, оправдывая себя тем, что есть настоящий повод.

Эймонд внимателен ко всему и запоминает каждую мелочь с педантичностью ищейки — Отто шутит, что в будущем ему светит место в Малом совете. Он отвечает на предложение деда с высокомерием, присущим каждому истинному Таргариену, заранее требуя для себя пост, который еще даже не был ему предложен. Эймонд мог бы составить внушительное досье на каждого в этом замке, но папка с именем сестры все равно оказалась бы самой объёмной.

Он знает, что Хелейна сторонится прикосновений. Ей нравятся лишь те, которые инициирует она сама. Эймонд думает, что в этом кроется определённая форма контроля, но когда он пытается поговорить с ней об этом, Хелейна лишь отшучивается со словами о том, что все в жизни завязано на контроле. Где-то ты его получаешь, где-то отдаёшь. Между ними всего пара лет разницы, но Эймонд смотрит на сестру с чистым благоговением, совершенно очарованный ею до глубины души и поэтому пропускающий мимо любые слова о ее безумии.

Когда он приходит к ней по ночам, чтобы осторожно прилечь рядом и несмело взять за руку, вслух проговаривая, кто он и где они находятся, чтобы успокоить, он вовсе не думает, что разум Хелейны находится во власти какой-то болезни, как считает их мать. Эймонду нравится быть рядом, видеть ее настоящей — без этой фальшивой пустой улыбки, которая приклеивается к ее губам, стоит Хелейне оказаться за пределами родных покоев — и он безмерно ценит каждый момент, проведённый вместе. А еще ему нравится слушать.

Ловить переливы интонаций в голосе Хелейны, когда он расспрашивает ее о снах. В детстве он удивлялся тому, как много всего сестра может выдумывать, но позже принял на веру то, что некоторые из ее видений действительно имеют связь с реальностью, как твердит Визерис. Иногда, когда перемены погоды делают его шрамы особенно ноющими и чувствительными, Эймонд думает о том, что ему нужно было прислушаться к сестре раньше. Может тогда он бы не потерял глаз так глупо.

Как-то он делится с Хелейной своими сожалениями, но в ответ получает лишь мягкую улыбку и лёгкий поцелуй совсем рядом с кромкой бугристого шрама. «Некоторые вещи необратимы. Как бы ты не бежал от них, они все равно случаются. Ты получил дракона, разве этого не достаточно? В другие разы у тебя не было бы и этого». Эймонду хочется задать массу новых вопросов, но его наблюдательности хватает, чтобы уловить немое предупреждение в глазах сестры.

Он дергает уголками губ в знак согласия и не спорит, только подаёт руку, дожидаясь, пока она сама дотронется до него. Мать порой упрекает его в немногословности, но с Хелейной всегда все иначе, поэтому каждый тактильный контакт становится особенно важен и способен заменить целые часы жарких дискуссий. Эймонд ценит те границы, которые она для него устанавливает, — они намного ближе тех, что у Хелейны есть для всех остальных. И это заставляет его чувствовать себя по-настоящему особенным.

Тёплое, согревающее чувство пляшет где-то под рёбрами, вызывая инстинктивное желание горделиво улыбнуться каждый раз, когда он замечает, как сестра вздрагивает и стремится уйти от неожиданных касаний матери или Эйгона. С ним такого никогда нет. Хелейна не задаётся вопросом о том, почему столь лояльно расположена лишь к Эймонду, но признает то, что связь с ним куда сильнее, чем с остальными при дворе.

Из-за своих видений ей трудно удержать границы и отследить то, в какой момент началась их история. Она привязалась к нему с детства и полюбила особенно после того, как он потерял глаз в той драке? Или же в ней проснулись чувства к тому, взрослому Эймонду, которого она со своих двенадцати видела во снах и впитывала его ласку и тепло, а после ей надо было лишь подождать, когда он вырастет в того, кем ему предназначено быть её усилиями?

Хелейна принимает такой ход вещей за естественное развитие. Привязанность крепнет день ото дня, ее все больше цепляет то, что Эймонд и сам тянется к ней и остается рядом даже тогда, когда уже учится носить броню на себе круглыми сутками. Когда начинает держать дистанцию со всеми вокруг, становится все более холодным и замкнутым. Хелейна считает, что черная дыра замка поглощает и его, но радуется, когда видит, что брат еще способен на ласковые улыбки и искренний интерес.

Ей хватает лицезреть то, в кого превращается Эйгон. Они никогда не были близки, даже в детстве. Тот всегда предпочитал крутиться возле матери или находить компанию среди детей других лордов при дворе. Эйгону нравилось чужое внимание, он умел легко идти на контакт, но, даже будучи ребенком, чувствовал в сестре нечто особенное. Как-то он твердил, что у нее взрослые глаза. Алисента лишь отмахнулась от этого со смешком, но Эйгон запомнил и все еще придерживается этого мнения. У Хелейны пустые глаза. Мёртвые. Словно она всегда находится где-то еще, оставаясь рядом лишь физической оболочкой.

Эйгон видит ее пустоту даже сейчас, когда мать торжественно посреди завтрака объявляет дату их скорой помолвки. Ему мерзко. Он знает давнюю традицию Таргариенов жениться на собственных сестрах, но его отвращает сама мысль об этом. Он не видит в Хелейне девушку, поэтому заранее жалеет себя в этом запланированном браке и уходит так глубоко в эти мысли, что не чувствует острый, пронизывающий взгляд Эймонда искоса, полный зависти, понятной лишь ему одному. Как и пропускает то, что Хелейна склоняется к его уху, вклиниваясь в праздные мечты матери о пышной свадьбе.

— Я полюблю тебя, если ты попробуешь сделать для меня то же самое.

Ее шёпот вырывает Эйгона обратно в реальность, действует подобно ледяной воде, и он моргает дважды, потому что наконец видит ее. Смотрящей прямо на него, а не сквозь, как обычно. Горящей такой решимостью, будто от этого зависит судьба всего человечества. Или как минимум судьба нескольких Таргариенов.