Глава 2. Проблеск погасшего солнца (1/2)
Что такое год, когда лишаешься того, с кем рядом провёл почти всю свою жизнь? Ничто… Всего лишь никчёмный и бессмысленный отрезок рутины и времени, который периодически то погружает тебя в пучину разрывающей на части боли, то опрокидывает в сумеречную бесконечность апатии.
Воспоминания до сих пор так ужасающе свежи и ярки…
Когда в жизни случается нечто настолько страшное, близкие люди чрезмерно суетятся вокруг, заботятся и всеми силами пытаются помочь. А ещё говорят, что нужно отпустить, двигаться дальше и брать себя в руки. И в эти моменты они кажутся сумасшедшими, предполагающими, что нормальное существование для тебя всё ещё возможно… И разумеется, их попытки достучаться остаются без внимания, потому что единственное, чего тебе хочется, — это оказаться в каком-нибудь пустынном месте, где нет ничего и никого, и разносить всё без разбора, раня руки до костей, забываясь в слепой боли. Физической, но не душевной.
Пусть ты и позволяешь себе буйства, но их всё равно приходится прекратить. Останавливает понимание, что за такое поведение тебя с большой вероятностью упекут в какую-нибудь клинику, накачав успокоительными до состояния овоща. Может, так правда было бы лучше, но это окончательно сломило бы убитую горем сестру и родителей, страдания которых на деле же — ничуть не меньше твоих…
И ты стараешься. Притворяешься. Делаешь вид, что тебе легче. Но разве есть шанс хоть на секунду по-настоящему забыть о произошедшем, если сам являешься частью воспоминаний?
Стены квартиры, где вы несколько лет жили вместе, моментально превращаются в проклятие. Но перебраться к родным или куда-то ещё не представляется возможным, так как каждый кусочек окружающего пространства, каждая вещь, каждое привычное действие не могут не наталкивать на мысли о Вэй Ине. Пусть он уже давно жил со своим парнем, но бывал здесь практически так же часто, как и раньше. И, оглядываясь вокруг, ты постоянно цепляешься за осколки своей прежней беззаботной жизни, на которую так досадовал из-за переезда брата. А теперь былое недовольство кажется настолько смешным и нелепым: как бы тяжело не переносилась разлука с Вэй Ином, она не идёт ни в какое сравнение с безликостью мира, где его больше нет.
И несмотря на мучительность этих бесконечных напоминаний, ты остаёшься там из природного упрямства, просто потому что не хочешь забывать. Забыть — значит смириться. А смириться — значит пренебречь тем, насколько Вэй Ин тебе дорог и важен… И от мысли, что ты предашь этому меньше значения, чем следует, чувство вины терзает нутро ещё сильнее. Оно, в той или иной мере, твой постоянный спутник с самого начала.
Но учиться жить заново, не прячась под маской показательно-адекватного поведения, всё-таки действительно приходится. И как-то поднять себя на ноги без притворства, возможно, получается только ради сестры. Яньли не обмануть. Она слишком долго и хорошо тебя знает, чтобы не распознать фальшь, и переживает за твоё состояние уж точно больше, чем ты сам. Продолжать самолично разбивать ей сердце — верх жестокости.
А со временем рядом появляется ещё один человек, абсолютно для тебя неожиданный и от того даже отвлёкший на время от скорби. Лань Сичэнь — брат Лань Чжаня, того самого, к которому переехал Вэй Ин. Внимательный, спокойный, уверенный в своих словах и поступках, светлый и словно умиротворяющий. И по какой-то неизвестной причине выбравший тебя объектом своей любви.
Это воспринимается диким и абсурдным: в сравнении с настолько респектабельным человеком ты кажешься себе неуравновешенным подростком даже в прошлой, счастливой жизни, а уж тем более сейчас, поглощённый горем и унынием. И всё же Лань Хуань весьма чётко обозначает свои интересы и намерения. Он, игнорируя попытки угрюмой отчуждённости, не позволяет остаться одному и будто готов на что угодно, лишь бы тебе стало лучше.
И сначала ты искренне не понимаешь, как что-то вообще может стать лучше. Но дни сменяются неделями, жизнь вокруг беспощадно идёт своим чередом. Ей абсолютно плевать, насколько сильно тебе паршиво. И в какой-то момент боль перестает разрывать на части постоянно. Она становится тупой и ноющей, но уже не такой острой.
Хотя иногда она возвращается в полной мере, стоит тебе в очередной раз наткнуться на знакомый бар, куда вы часто ходили вместе. Или во время забега за вещами на старую квартиру, где ты теперь не живёшь, но, переступив порог гостиной, можешь пару часов простоять без движения, глядя на приставку, за которой вы проводили вечера в окружении пива и пиццы. Или когда просыпаешься посреди ночи с загнанными дыханием и, стараясь не разбудить спящего рядом человека, стираешь начинающие катиться по щекам слёзы. В такие моменты ты будто чувствуешь незримое присутствие брата рядом. И от этого обмана тебе очень плохо и хорошо одновременно, потому что, упиваясь подобной ложью, можно стать к нему чуточку ближе.
Но порой за свою психику становится действительно страшно, ведь одно дело — воспоминания и сновидения, а другое — когда стоишь напротив поминальной таблички и ощущаешь невесомое прикосновение к руке. Слышишь своё имя, донёсшееся до тебя, словно едва уловимый шелест листвы. Имя, произнесённое слишком знакомым голосом…
◢◤◢◤◢◤◢◤◢◤◢◤◢◤</p>
Цзян Чэн наконец открывает глаза и упирается сонным замутнённым взглядом в выключенный телевизор. Точно, он уснул вчера прямо здесь… А чуткий и понимающий Лань Хуань, который, скорее всего, уже на работе, не стал его тревожить, укрыв пледом и оставив отдыхать после тяжёлого дня, выпившего все моральные соки.
— Почему без тебя так сложно жить?
Спрашивает Ваньинь в пустоту. У него есть всё, чтобы испытать хотя бы какое-то подобие счастья, но заставить себя быть по-настоящему счастливым, он, к сожалению, пока не может.
Порой Цзян Чэну стыдно за свою эмоциональную немоту по отношению к Сичэню и он даже думает, не съехать ли от него, попытавшись наконец вновь жить самостоятельно? Но теплота чужой любви такая манящая, такая приятная. Она заставляет забыть о боли и вселяет в душу подобие покоя в моменты близости.
Но совесть говорит: это плохо. Он всего лишь использует того, кто добр к нему и щедро делится тем, что имеет. Тогда как всё, что имел Цзян Чэн, умерло вместе с Вэй Ином.
«Цзян Чэн…»
Мороз проходит по коже. Ваньинь вскакивает как ошпаренный, путаясь в пледе и затравленно озираясь.
«Только не снова, » — думается ему, когда он, тяжело дыша, прижимает ладони к ушам.
Голос Вэй Ина. Такой знакомый звонкий голос только что прозвучал совсем рядом. Именно с той интонацией и придыханием, с каким он произносил имя брата, о чём-то безуспешно прося.
Как в тот раз, когда он потерял ключи от квартиры, а ему срочно нужно было попасть внутрь во что бы то ни стало, по уже стёршемуся из памяти поводу. Вэй Усянь умолял брата таким елейным голосом, что и статуя бы ожила. Цзян Чэну тогда пришлось сорваться с пар и проехать полгорода, а всё потому, что об этом просил Вэй Ин.
Сейчас странно вспоминать, но Усянь часто казался зависимым от брата или только создавал такую видимость по непонятной причине. Он никогда не хотел идти на вечеринки или концерты, если туда не звали Ваньиня. Он притворялся, что абсолютно не умеет готовить лишь для того, чтобы по утрам и так опаздывающий на пары брат на скорую руку жарил ему яичницу и, кроша в глубокую миску овощи, материл последними словами.
Маленькие странности их повседневной игры были привычными и вызывали теплоту в груди, возможно, именно по этой причине Цзян Чэн так тяжело пережил переезд Усяня.
Не то чтобы он был не рад за него или не хотел ему счастья, но…
Но Ванцзи не понравился ему на каком-то интуитивном уровне. Он был красив, богат, умён, судя по всему не имел вредных привычек и постыдного прошлого. Он казался не столько живым, сколько выдуманным. Во всём его облике сквозила какая-то искусственность, что ли.
Даже в сравнении с Сичэнем, таким же ослепительно красивым и богатым, Лань Ванцзи виделся недосягаемо замкнутым.
Явных причин не любить младшего Ланя у Ваньиня не было: тот никогда не оскорбил его ни словом, ни поступком, но от чего-то Цзян Чэн был уверен, что их неприязнь абсолютно взаимна.
— Нужно выпить кофе. Мозги просто со сна ещё глючит, по всей видимости.
Уверенно произносит вслух Цзян Чэн, стараясь живым голосом заглушить мёртвый, и, размяв плечи, идёт на кухню.
Обижено кипящий чайник вскорости убаюкивает его страхи, обыденные ритуалы помогают внести покой в жизнь и скрыть нервозность. Банка с кофе шуршит ароматным нутром о жестяные стенки, когда Цзян Чен тянет её с полки, чайная ложка с горкой зачерпывает коричневый порошок, и внезапно всё обрывается резким звоном стали о кафель.
Кофе разлетается по светлому полу, а окаменевший Ваньинь ощущает в горле своё сердце.