39. Всё равно (Сфинкс, Табаки, Слепой, Македонский) (2/2)

Я чувствую искреннюю зависть к сумевшему уснуть в эту ночь Курильщику.

Слепой затихает. Не спит: я знаю это наверняка, потому что, прожив бок о бок с этими людьми половину жизни, знаю их уже наизусть. Знаю, как они смотрят, когда готовят розыгрыш, да, Табаки, старину Сфинкса ты обмануть не смог ни разу. Знаю, как дёргаются зрячие пальцы, когда страшно.

Знаю, как дышат, когда спокойно спят.

Табаки над нашими головами делает глубокий вдох. Втягивает носом холодный ночной воздух, лениво тянет руки вверх, опрокидываясь окончательно на подушку и разваливаясь по кровати. Меня своим напускным безразличием провести не сможешь.

Говорю же, наизусть.

Он проводит пальцем по губной гармошке. На секунду мы встречаемся взглядом, и он снова заводит что-то очень тоскливое. Прикрывает глаза и играет.

Я наклоняюсь к замершему у моего плеча Слепому.

— Я разбужу тебя через… — неуверенно кошусь на Табаки. Часов в нашей стае всё ещё никто привычку носить не завёл.

— Рассвет через полтора часа, — вдруг подсказывает из своего угла Македонский и откладывает в сторону чужой свитер, попавший в его рюкзак. — После начнут съезжаться.

Он не смотрит на Табаки, не боится его реакции. И отвечает на вопрос прежде, чем его спросят.

Табаки только отстраненно усмехается. Как будто теперь все правила Четвёртой больше не имеют значения.

Как будто теперь — уже всё равно.