Глава 40: Об отцах и детях (2/2)

– Понимаете масштаб ваших проблем со здоровьем, молодой человек? – с укором спросил врач.

– Да...

– Во-от. Делайте выводы, если не хотите ослепнуть к двадцати годам... Молодёжь часто безответственно относится к своему здоровью и позже об этом жалеет. И вы пожалеете, помяните моё слово... Так что лечитесь и берегите здоровье. Извините, что так резко выражаюсь и, возможно, пугаю, но сами понимаете: пренебрежение здоровьем – больное место всех врачей. До свидания, всего наилучшего!.. Кстати, готовьтесь – с минуты на минуту всех позовут на обед.

– Да, я иду, конечно... – монотонно ответил Гриф, пребывая в своих размышлениях, и поднялся. Стоило ему принять вертикальное положение, как его начало качать, и он впился рукой в край тумбочки.

– Что вы! Что с вами? – тут же подлетел к нему от двери врач. Владимир тоже подбежал, только с другой стороны.

– Живой? – спросил отец.

– Да живой, живой, – болезненно улыбнулся им Гриф. – Так, шатнуло что-то...

– Это у вас от голода, я вас уверяю, – всё ещё держал Грифа под руку врач. – Силы нужно подкреплять. Скорее идите в столовую. Моя помощь вам понадобится?

– Нет, что вы. Я схожу с ним, – предложил Владимир.

– Как хотите. Что ж, теперь я пойду. Проверю ещё нескольких пациентов...

На этом врач, частя ногами, сбежал из палаты. Гриф уже встал на ноги ровнее и увереннее. Пижама болталась на нём, как паруса на мачте, поэтому для приличия он, не без помощи отца, накинул сверху больничный халат.

– Точно ходить сможешь, Арт?

– Угу...

– И ничего не болит?

– Нет, ничего.

– Ты что-то опять скис. Это из-за этого бесцеремонного типа, да? – мотнул Владимир головой на дверь, подразумевая только что бывшего здесь врача.

– Наподобие того, – и они оба вышли из палаты в более тёмный, синий коридор. Днём свет сюда проникал только через открытые двери соседних палат, выделяя на полу яркие полосы, иногда дотягивающиеся своими концами до противоположной стены. Воздух над этими полосами также был подсвечен, и поэтому в нём была чётко видна парящая пыль. Больные стекались в коридоре в один общий, толкучий поток и брели в сторону столовой, находившейся этажом ниже.

– Не бери в голову, – положил Владимир сыну руку на плечо. – Как мне кажется, он преувеличивал.

– А я думаю, он всё верно говорил. Я и правда себя запустил...

– Зато теперь обещай, что соберёшь себя в руки и будешь поддерживать своё здоровье. Пусть оно у тебя и не в лучшем состоянии, но лучше пусть оно больше не ухудшается, верно?

– А если опять ухудшится?..

– Переживём, – убедительно ответил Владимир, придерживая дверь на лестницу, ведущую вверх и вниз. – Зрение – это не самое главное в жизни. Если что, можно приспособиться жить и без него. Может сейчас ты в это не веришь, но пора бы начать привыкать к этой мысли, иначе ты так и будешь закатывать по этому поводу истерики и сжигать свою нервную систему.

Гриф вспомнил вчерашний день – свои слёзы, вопли, конвульсии и иступлённые просьбы о смерти, – и ему стало до жути неловко за себя перед своими друзьями. В этот момент ему даже показалось, что он больше не сможет их видеть от стыда. Настолько глубоко в его душу и личное пространство не погружалась даже Доминика. Она видела у Грифа многое, но не то, как он истерит, рыдает и выплёвывает при этом всё своё содержимое в тазик. «Какой это был позор. Что они теперь обо мне думают? Наверное, что я слабак и несчастная дохлятина...»

– Ты прав. Надо мне смириться...

– Смиряйся. Но не сильно, слышишь? Смиришься, когда останешься без зрения, а пока оно у тебя есть – борись за него. Аккуратно, ступенька...

В столовой на Грифа с отцом многие кидали косые и любопытные взгляды, так как оба были достаточно привлекательны по общепризнанным меркам. Владимир Вольфович – мужчина серьёзный, представительный и ухоженный, совершенно не похожий на деревенского жителя, а Гриф – просто натуральный сказочный принц, разве что немного более хмурый, чем принцам положено быть. Буфетчицы ослепительно улыбались им, поварихи – перешёптывались, пациентки – оглядывались, а официантки ловили каждую возможность заглянуть им в глаза, вытирая перед ними столешницу и поднося им еду. На восхищённые взгляды и лесть отец и сын реагировали по разному: Владимир – снисходительно и любезно, а Гриф сразу начинал беситься в душе и отгораживался от этих людей эмоциональной стеной изо льда. Кого-то из местных девушек такое поведение отпугивало, но большинство, по закону подлости, оно, напротив – притягивало, так как каждой из них казалось, что она – та самая, что сможет растопить сердце Грифа. Вот уж кому подходит знаменитая фраза: «Чем меньше женщину мы любим, тем больше нравимся мы ей». Все те девушки даже не подозревали, что глубоко заблуждались, и продолжали хихикать и поглядывать за Грифом, пока он на них не смотрит.

– Да когда уже старик от него свалит? – нетерпеливо дёргала ногой под столом одна из них, тёмноволосая девушка.

– А чего тебе его старик сделал? Он тоже ничего такой, – усмехнулась вторая: блондинка, более томная и спокойная. – Даже, по-моему, более податливый.

– А мне уже надоели податливые.

– И что, ради этой Важной Птицы ты готова перед ним круглые сутки с бубном прыгать?

– А разве оно того не стоит? Ты посмотри, какие у него волосы... И лицо... А глаза!..

– И фигу-у-ура, – сквозь зубы протянула ещё одна девица.

– Да ну, «фигура», – хмыкнула блондинка. – Он же тощий. Мяса нет ни грамма. Я вот люблю, когда мышц много.

– Качки в большинстве своём – тупые, – продолжала защищать Грифа тёмноволосая. – А этот сразу видно – интеллектуал. По-мне, так такие круче. Заманчивей... Не, ну самородок же!

– Я с Машкой солидарна, – добавила жующая яблоко третья с конским хвостом. – С тем красавцем клювом не пощёлкаешь – к нему такие, как мы, очередью, должно быть, стоят. Моргнёшь – и увели.

– Странные вы какие, – недовольно добавила самая тихая из них, но тоже достаточно красивая девушка. – Делите его, даже не узнав. А вдруг он уже кого-то любит?

– Как полюбил, так и разлюбит! – похабно усмехнулась темноволосая Машка, и весь стол девчонок, кроме последней, звонко рассмеялся.

Эти отъявленные шпионки продолжили следить за бедным Грифом и после обеда. Они смотрели за ним из-за каждого угла и прятались в тень, стоило ему обернуться. Они смотрели, как Гриф провожает отца в вестибюле и увидели, как «старик», вспомнив что-то, ненадолго сбегал на улицу, а вернулся уже с гитарой в чёрном чехле. Глаза у Грифа сразу же просияли, и он закинул себе лямку чехла на плечо. Его прощание с отцом прошло странно, словно немного неловко: пожали друг другу руки и неторопливо разошлись. Поднимаясь на свой этаж, Гриф уже уловил, что за ним идёт слежка, и начал внутренне закипать. «Ну вот, началось. Думал, хоть здесь передохну. Нигде в покое не оставят...» Гриф поздоровался с шедшими навстречу врачами и юркнул в свою палату, в которой на контрасте с коридором было непривычно ярко. Свет ударил ему по глазам, от чего они у него тут же разболелись, но достаточно скоро он проморгался, и это прошло.

Тишина и чистота – что ещё нужно Грифу для счастья? Ну, наверное, нужно ещё что-то... точнее кто-то, но Эта Кто-то была слишком далеко... Гриф прошаркал тапками по полу и поставил гитару в угол, отчего та деревянно загудела. Изучил каждый метр своей палаты, распаковал рюкзак. Разместил на тумбе и на подоконнике у кровати все нужные ему вещи и, по-воровски оглянувшись на дверь, вышел на балкон, достав из кармана полупустую пачку сигарет. Достал... и вдруг замер, вспомнив резкие, но правдивые слова врача: он не может больше позволить себе курить. Мозг парня всё ещё не понимал этого и яростно требовал никотина, щекоча Грифу нервную систему. В итоге парень скрипнул зубами, посмотрел себе на ладонь и смял в кулаке глянцевую упаковку. Не стал курить.

Сильно дунул ледяной ветер, сдув Грифу влево волосы и колыхнув на нём махровый халат. «Ну и скучный же видок отсюда. Пейзаж из наших школьных окон и то был повеселее». Площадка, находившаяся прямо под балконом, была покрыта плитами, из стыков которых росла старая трава. На ней были скамейки, изрисованные вандалами. Колючие чёрные деревья и жилые, низкие однообразные дома окружали больницу чуть поодаль. «Как в коробке...» – вновь подумалось Грифу. Он облокотился на перила всем туловищем, заглядывая в больничные окна, что были слева, сверху и снизу от него. Снова он не обнаружил ничего интересного. Посмотрел вправо и увидел совсем рядом с балконом железную пожарную лесенку, крашенную в бежево-жёлтый цвет. Этот оттенок неприятно напомнил Грифу мрачное сумасшествие из книг Достоевского, и он предпочёл уйти с балкона обратно к себе.

Первый час старательно делал биологию, слушая в плеере музыку,

Второй час также старательно повторял записанные в тетради старые лекции, крутя между пальцев карандаш, после чего позволил себе отдохнуть чтением Ремарка.

Читал часа полтора практически без перерыва, после чего опять испугался за свои неокрепшие глаза и решил, что пора бы уже оставить их в покое. Только отложил старую книгу, как в палату костяшками постучал настойчивый кулачок. Затем дверь вкатилась в помещение и впустила приземистую медсестру с рыжеватым пучком волос и ярко накрашенными губами.

– Ну здравствуй, – поздоровалась она по-свойски и оглядела глазами всю комнату, словно ища по углам скрытые камеры. – Один ты тут?

– Один, – дёрнул плечом Гриф, не поняв, что она этим вопросом имела в виду. – А с кем же я могу быть?

– Ну, мало ли... Ладно, не обращай внимания, это так – предосторожность, – махнула она свободной рукой и наконец-то сфокусировала внимание на пациенте. – Принесла я тебе гостинцы: капли и таблетки, – она вывалила всё это добро на тумбочку. – Знакомые лекарства, небось?

– Вон те я ел чаще, чем кашу на завтрак, – издал Гриф мрачный смешок. Медсестра сочувственно поцыкала языком о зубы.

– Голову запрокинь-ка, глаза закапать надо... Не моргать!.. Вот, теперь можешь. Так-с, таблетку, думаю, ты сам сможешь проглотить. Стакан – тут... А это ещё что?! – охнула она, увидев помятую упаковку сигарет на краю тумбы. Гриф тут же кинулся объясняться перед ней.

– Нет-нет, я не курил, вы не думайте! Я её просто ещё не выкинул.

– Советую тебе поскорее избавиться от этой отравы, – трясла она перед ним указательным толстым пальцем-сарделькой. – В больнице это дело под запретом – сам, наверное, знаешь.

– Знаю...

– И, должно быть, знаешь, как сигареты влияют на здоровье, – сердито сложила она пухлые руки на груди.

– Да, это я тоже прекрасно знаю, – значительно поник он и немного съёжился. – Мне сегодня сказали... что я скорее всего лишусь зрения через пару лет... Скажите, это так?

Медсестра тут же изменилась и из строгой стала по-матерински сострадательной. Наверное, ей стало стыдно, что она надавила парню на и без того больную мозоль.

– Ну, слушай... это очень зависит от того, как ты собираешься жить дальше. Будешь по утрам зарядку делать и в десять спать ложиться – и вполне возможно, что зрение тебе удастся сохранить... А кто тебя этим запугал? Не тот ли врач: с лысиной и смуглой кожей? Еврей такой?

– Да, верно – он. С очками ещё.

– Ах, Иосиф, значит. Паразит, – сказала она себе под нос, и Гриф, расслышав это, усмехнулся. – Ты не бери особо в голову его слова. Он тип хоть и образованный, но очень уж самоуверенный. Корона у него на голове выросла за последние годы, чуть ли не императорская. Тáк вот... – и она пару секунд смотрела Грифу в глаза с какими-то мыслями.

– Что-то не так? – нахмурил бровь Гриф.

– Да нет. Просто сына ты мне напомнил. Похож он на тебя чем-то... – она встряхнула головой, словно силой выкидывая мысли о сыне, и Грифу от этого жеста по неизвестной причине стало тяжело на душе. – Ладно, отдыхай. До девяти тебя трогать не будут, а там будет последний вечерний осмотр. На нём тебе капельницу опять поставят, так что спать будешь с ней... Не одиноко тебе тут? Погулять по отделению не хочешь?

– Да где там гулять? Коридоры одни.

– Там люди живые хотя бы.

– Мне они не нужны... – холодно отозвался он и потянулся за книгой, хотя читать сегодня уже не собирался.

– Эх, какой же ты, – покачала медсестра головой. – Сухой ты парень, как ледышка.

– Вовсе нет, – не согласился Гриф. – С кем надо, я добрый.

– А почему же с ними не надо? С пациентами? Чем они заслужили твоё не-дружелюбие? – хитро прищурила она один глаз.

– Тем, что я их не знаю, – пожал Гриф плечами, чувствуя, что аргумент не достаточно сильный.

– Так узнал бы... – и она торжественно помолчала, чувствуя, что последнее слово в споре осталось за ней. – Ну ладно, чего это я тебя учу? Сиди, читай свои книжки, раз так хочешь... Может оно даже и к лучшему, так как соседки у тебя, я скажу – те ещё. Весь коридор под твоей дверью истоптали, некоторые уже даже поссориться за тебя успели, – Гриф закатил глаза, а медсестра засмеялась. – Ничего, ничего. Предоставь это мне – я их буду гонять, будь здоров, за нарушение порядка на этаже.

– Спасибо вам за это, огромное... – от души поблагодарил её Гриф, но запнулся, глазами спрашивая имя женщины.

– Зоя Филипповна – Зоя Фи-лип-пов-на.

– Спасибо вам, Зоя Филипповна, – повторил Гриф с улыбкой.

– Да не за что. Я пойду. Если что – зови, не скромничай, – только она хотела выйти в коридор, как повернулась обратно и добавила. – И да: пока у тебя есть много свободного времени, выбери, что тебе дороже: сигареты или всё-таки здоровье.

– Я думаю, что я уже сделал выбор, – кивнул Гриф. Медсестра довольно ему улыбнулась, шепнув: «Молодец!» – и затем ушла.

Гриф, оставшись наедине с самим собой, достал из тумбочки свой телефон и увидел в нём десять сообщений от деревенских друзей и целых пятнадцать пропущенных звонков от них же. Почему-то щёки и лоб у него загорелись жаром, как от костра, и он торопливо спрятал телефон обратно. Нет, он всё ещё не может им писать. Стыд за вчерашнее его поведение никуда не делся. Его достоинство с издевательским грохотом рухнуло, что вводило Грифа в тяжёлое отчаяние.

За окном уже был вечер. Плоский город без многоэтажек погрузился в коричневого цвета сумерки и зажёгся уличными фонарями и окошками. Где-то далеко лаял бродячий пёс, а в палате за стеной звонко смеялись женские голоса. «И что они делают в больнице, если так по-здоровому хохочут?» – проворчал у себя в мыслях Гриф и бессмысленно уставился в занавешенное окно, в стекле которого отражалось его мутное, тёмное и раздвоенное лицо с четырьмя голубыми глазами и двумя тонкими носами. Позади этого лица отражалась такая же размазанная палата.

От зашкаливавшей скуки Гриф сходил за гитарой, расчехлил её, сел с ней на кровати в обнимку, выключил в палате свет, оставив лишь тусклую лампу, и тихонько заиграл одну знаменитую песню. Длинными ногтями правой руки он цеплял металлические струны, а подушечками пальцев левой руки прижимал те же струны к грифу. Свесившиеся на лицо пряди щекотали ему скулы и переносицу, но он не торопился завязывать волосы в хвостик. Дойдя до куплета, Гриф еле слышно запел сам себе и мысленно усмехнулся тому, как притихли за стеной девчонки.

В окне фантомной, раздваивающейся луной отражалась настенная жёлтая лампа...