4.4. (2/2)

Макс затих, чтобы через мгновение разразиться новыми, уже радостно-возбуждёнными криками:

— Я спущусь! Сейчас. Сиди там. Я поищу дорогу. Не уходи. Я сейчас. Я уже иду.

— Нет! Не оставляй меня одну! Макс! — но он не ответил. — Макс?

Шарлотта повернулась на бок и села. Ничего не сломала, только спина ныла и пекло затылок. Фонарик отлетел в сторону и теперь светил в стену потускневшим от удара лучом. Дотянувшись до него, она осторожно посветила вокруг. Те же каменные стены, рельсы уходящие в никуда и спёртый воздух. В коридоре было тихо, как и в остальной части шахты. Пусто. Даже крыс нет. Она не верила, что в шахте прячутся люди или обитает тот самый монстр из фильмов ужасов, которые мама не одобряла, но тревога не утихала.

Расчихавшись, Шарлотта вытащила из кармана испачканный кровью Макса смятый платок и вытерла нос. При попытке встать, нога немедленно отозвалась саднящей болью. Сквозь прорехи в пропитанных кровью штанинах, прилипших к ранам, виднелись ободранные ноги. Видеть свою кровь было не то же, что чужую. Никакой паники, страха или слёз, как у девочек из школы или с улицы, которые случайно разбивали колени, локти и носы и сразу бежали жаловаться учителям или матерям. Одно любопытство. Пока не ранился Макс. От этого внутри делалось скверно.

Шарлотта надавила на глубокую на вид царапину, наблюдая, как из неё вместе с болью сочится свежая кровь. Задумчиво размазав ту между пальцев, она распорола штанины перочинным ножом, выигранным у Макса в карты, и с помощью знаний и аптечки обработала ноги и плотно перевязала их. Мама бы гордилась после того, как отругала. Папа бы расстроился. Она ушла из дома, ограничившись фразой о прогулке с Максом и обещанием быть осмотрительными. Родители всегда беспокоились о её безопасности. О Максе беспокоиться было некому. Как вольный ветер, он сам беспокоился о себе.

Шарлотта скрипнула зубами. Всей душой, она ненавидела тётку Макса, отвратительную грубую пьянчугу, которая смотрела на неё со жгучим презрением, отпускала мерзкие комментарии о её семье и которую заботило лишь пособие, но не его источник. Сколько бы Шарлотта ни возмущалась, мама считала, что лучше такая родня, чем совсем никакой, иначе Максу светила койка в «Доме надежды». Папа же не вмешивался, утверждая, что его действия сделают Максу только хуже.

Однажды Шарлотта спросила, почему они не усыновят Макса, ведь в их просторном доме места хватило бы и для него? Мама припечатала фразой, что у Макса есть родня и тема закрыта. За комментарий: «Как было бы замечательно, сломай тётка Макса шею или усни она с сигаретой» Шарлотта впервые получила по губам. Мама ужаснулась своему поступку: просила прощение, объясняла, что нельзя желать другим смерти, нельзя причинять боль тем, кого любишь, ведь Максу будет больно из-за смерти тёти, но главным аргументом стало, что за чудовищное преступление саму Шарлотту тоже заберут в «Дом надежды».

Шарлотта послушно извинилась, хотя виноватой себя не считала. В ней кровавой каплей набухал гнев на добрую, но абсолютно недалёкую мать. Та не знала, как Макс не хотел возвращаться в опостылевший дом; не видела его синяков или то, как он жадно набрасывался на сэндвичи и фрукты, которые Шарлотта неизменно брала на прогулки, как вместе со своим он съедал её школьный обед, который она сразу пододвигала ему, с какой тоской и неохотой он покидал их дом, чтобы бесприютно слоняться по улицам до ночи. Шарлотта могла кормить его бесконечно, тратя все карманные деньги, лишь бы он смотрел на неё с щемящей признательностью, сквозь которую тлел стыд, уязвимость и рвалась наружу собачья преданность. Никто другой не видел его в том же состоянии, лишь ей он доверял полностью. Это упоительное чувство, свою личную драгоценность, она хранила в душе, наслаждаясь его сиянием и исключительностью. Подолгу Шарлотта фантазировала, не отказывая себе в насыщенных подробностях пылавшего дома Макса и его заживо горящей и вопящей на всю округу тёткой, после смерти которой они заберут Макса к себе. И она, Шарлотта, будет защищать его, и он всегда будет благодарен ей. Будет только с ней. Только её. А теперь он хочет уехать, бросить, предать её ради непонятных родственников в далёкой Австралии.

Старик виноват. Он отравил Макса нелепыми надеждами на деньги и мечтами о родственниках, которые на её памяти ни разу не поинтересовались его судьбой. Из-за него они оба пришли сюда. Если они с Максом потеряются, их никто не найдёт. Старик не расскажет, как отправил их на смерть. Угроза путешествия в «Деревню Теней» надёжно затыкала рот самым законопослушным, — чего ждать от отбросов. Макс щедро делился кошмарными слухами, выцепленными из пьяной болтовни тётки с собутыльниками. Та обещала, что Макс закончит именно там. Ни на что другое он не способен. Что бы она понимала.

Боль в израненных ногах подкрепляла растущую злость. Шарлотта резко поводила фонариком по стенам, по коридору, идущему в обе стороны, и направилась вперёд, предварительно бросив на землю платок. Белый клочок ткани ярко выделялся на каменистой земле.

Она периодически останавливалась, вслушиваясь. То ли Макс находился на верхнем уровне и их разделяло немыслимое расстояние, чтобы услышать друг друга, то ли искал он её молча. Шарлотта тоже не решилась подать голос. Не после того, как избежав обвала, провалилась в дыру, накрытую трухлявой доской.

Коридор разветвлялся, но пройдя по одному из новых туннелей до конца, Шарлотта наткнулась на забитый досками проход. Она вновь пошарила лучом фонарика по стенам, заметив узкий неприметный лаз. Она бы не углядела, не уходи туда провода призванные поддерживать электричество в шахте. Шарлотта посветила между стен, и, подобрав камешек, кинула вперёд. Почти сразу последовавшее металлическое звяканье удивило и обнадёжило. Она сжала фонарик и стала аккуратно пробираться в неизвестность. Застрять ей не грозило: проход предназначался для взрослого.

Покрывшись паутиной и пылью в добавок к имевшейся грязи и крови, она выбралась в небольшое помещение. Под ногой что-то глухо хрустнуло. Шарлотта отпрыгнула, лихорадочно подсвечивая себе фонариком. На полу лежало мумифицировавшееся тело мужчины с проломленными рёбрами, в которых застрял топор. Уцелевшей иссохшей рукой труп тянулся к плотно набитому тканевому мешку. Другая рука лежала рядом. Отрубленная тем же топором. Неподалёку нашёлся ещё один труп. На светлой рубашке засохло огромное пятно в районе живота. Они походили на неудачную инсталляцию из комнаты страха, в которую Шарлотта с Максом наведались в начале месяца в парке развлечений.

Старик не обманул. Бутлегеры правда прятались в шахте и тут же прятали своё нечестно произведённое и нажитое добро, которое им не удалось справедливо поделить. В углу громоздились ящики с пыльными бутылками из тёмного стекла. Шарлотта вытащила одну, встряхнула. Столько лет оно хранилось здесь. Никем не тронутое, не найденное, кроме плесени и отравляющего кислорода. Шарлотта вернула бутылку в ящик, и посветила на мешок. Нетерпеливая уверенность царапалась острыми коготками. Она скрестила пальцы.

Старый армейский мешок был полон денег. Смятые бумажки, не потерявшие своей ценности и по сей день. Бумажки, обещавшие Максу воплотить его непритязательные мечты в реальность. Отнять его у Шарлотты. Она не верила в звонки и письма, которые со временем истощатся словно русло пересохшей реки. Он найдёт себе новых друзей, новые увлечения, а о ней исподволь забудет. Макс её друг, лучший друг навек, и делить его она ни с кем не будет. Ни с окружающими, ни с теми, кто мог бы его однажды окружать. Её с детства учили, что нужно беречь то, что принадлежит тебе, а как она сможет сберечь Макса, если тот уедет?

Шарлотта обошла мешок, будто ползучую гадину, и приблизилась к ящикам с бутылками. Одна из них отправилась в рюкзак. Старик жаждал отведать бутлегерского пойла — она отблагодарит его перед смертью за всё, а деньги ей не нужны. Если кому посчастливится найти логово, тот и получит приз. Это честно.

Выбравшись в туннель, Шарлотта присела у стены, когда мимо промчался запыхавшийся Макс. Не заметив её, он заозирался, и собирался рвануть обратно, когда Шарлотта поднялась ему навстречу.

— Шарль! — заорал он, грозя вызвать очередной обвал, и бросившись к ней, стиснул в медвежьих объятиях. Шарлотта охнула, и Макс сразу отпустил. — Шарль… я думал, ты… Ты не отвечала, я думал…

Шарлотта сама обняла его, крепко вжавшись щекой в худое плечо. Его сердце суматошно колотилось напротив её груди. От него пахло потом и землёй. Чрезмерно напряжённый Макс словно бы расслабился, обмяк, от её прикосновения. Его затрясло, и он осел на землю вместе с Шарлоттой, которая не разжимала рук.

— Прости меня, — покаянно прошептал Макс звенящим от слёз голосом. — Это из-за меня мы притащились сюда… Если бы с тобой что-то случилось… Прости меня.

Шарлотта нежно погладила его по влажным от пота взъерошенным волосам, как делал папа, когда она забиралась к нему на колени с очередным рисунком.

— Ничего не случилось. Я жива. Ты нашёл меня, — она вновь погладила дрожавшего Макса по волосам, по горячему вихрастому затылку, и посмотрела через его плечо на лаз. — Всё хорошо. Пойдём домой, мама позаботится о нас.

Макс быстро кивнул, цепляясь за неё. Шарлотта прикрыла глаза и улыбнулась.

А мечты… Она придумает для него другие.

То, что она заблудилась, Чарли поняла не сразу. Ничего из встреченной обстановки не было похоже на описания старика, наоборот, куда бы ни свернула, по какому коридору ни прошла, Чарли углублялась в сердце отдела. Изведённая бестолковыми поисками Гейзенберга, она заглядывала в незапертые двери, надеясь, встретить сотрудника, который указал бы верную дорогу, но отдел словно вымер. Его обитатели растворились подобно призракам, подтверждая подозрения Чарли, что где-то прятался дополнительный лифт. Никто бы не стал тратить драгоценное время на лестницу и десятки коридоров.

Заметив впереди двойные двери, какие ей встречались ранее, служившие разделением между коридорами, Чарли потянула одну из них на себя.

Она ошиблась. За ними таился ощутимо просторный, остывший и совершенно тёмный зал. Немощное освещение дарило панорамное окно во всю стену, за которым расстилался настоящий снежный лес. Чарли осторожно заглянула, и не обнаружив людей, способных её застать, вошла. Помещение показалось заброшенным. Изломанные контуры под тканью намекали, что ею накрыли старое оборудование или неиспользуемую мебель, которая ей тоже встречалась. Чарли крадучись пробралась мимо них к окну. От вида природы внутри тоскливо защемило. Никогда ранее она не думала, что будет так рада снегу или деревьям, что испытает неуёмное желание прикоснуться к ним. Пронзительно завывал свирепый ветер, сгибавший вершины густо растущих елей и взметавший снег, который мешал рассмотреть мир вдалеке.

Позабыв о нуждах, мучивших её последние часы, Чарли вытянула повреждённую руку, чтобы скорее прижать к ледяному стеклу, остудить боль, и замерла. Пальцы прошли насквозь. Она недоверчиво повторила. Ничего не поменялось. Перед ней была видеопроекция, идеально имитирующая реальность. Чарли смотрела на несуществующий лес, разочарованно улыбаясь. Наивно рассчитывать на просторы поверхности, находясь под сотнями футов земли.

Вспыхнувший верхний свет застал её врасплох. Чарли зажмурилась.

— Удивлён, что с твоей наглостью, ты не влезла дальше, — мрачно прокомментировал ненавистный голос. — Какими судьбами? Надумала улучшить условия?

Чарли обернулась и заметалась взглядом холодея. Помещение, которое она приняла за склад, при свете служило Гейзенбергу кабинетом. И судя по хмурому лицу и отсутствию намёков на ухмылку, видеть её здесь он был совершенно не рад.

Он был без халата и рубашки, зато в нарукавниках и защитном фартуке с глубокими карманами, из которых торчали инструменты, и покрытом кровью и какой-то чёрной слизью. На оголённых участках рук и шеи виднелись белёсые шрамы, словно от огромных когтей крупного хищника. Боль и кровотечение, когда Гейзенберг их получил, должны были убить его. Поразительно, как он не только сохранил руку, но и выжил.

— Я закончила работу, — Чарли концентрировалась на спартанской обстановке, чтобы не таращиться, невольно сравнивая Гейзенберга с ним. В плечах Гейзенберг был шире и крепче, пусть и несколько ниже ростом. — Вы обещали отвести меня в столовую. Уже ужин.

Он утёр вспотевший лоб с налипшими на него волосами выбившимися из хвоста на затылке, вытащил сигару с зажигалкой и закурил.

— Ещё что-нибудь? — он щёлкнул зажигалкой, глядя на неё с тем же мрачным недовольством.

— Уже ужин, — упрямо повторила Чарли. — Мне нужно поесть.

— А мне, например, нужно вернуться к работе, от которой ты меня отвлекла. Как считаешь, что важнее? Твои мелкие прихоти или мой проект?

В данную секунду Чарли ненавидела его сильнее Рудольфа, и уже не Шарлотта, а именно она, мечтала располосовать его на ремни.

— Голод не мелкая прихоть, от которой можно отмахнуться, — процедила она, глядя на него исподлобья. — И вы это прекрасно знаете.

— Это должно меня волновать?

Даже возникни у него над головой сияющий огнями билборд с надписью «Мне плевать», он не произвёл бы того впечатления, как издевательски безразличные интонации. Чарли сжала в кулак пальцы повреждённой руки, мечтая сломать ему нос или свернуть челюсть.

— Да! Чёрт возьми, должно!

— Найдёшь весомую причину, будет тебе ужин, а нет — проваливай. Причины вроде «я хочу есть», «я не смогу работать», «не имеете права», «это запрещено законом», «это бесчеловечно» и прочий вздор в расчёт не принимаются, — Гейзенберг прошёл до широкого письменного стола, заваленного металлическим хламом, и уселся в массивное потёртое кресло, расслабленно откинувшись на высокую спинку. — Я тебя внимательно слушаю.

Чарли растерянно нахмурилась. Ни один из шедших на ум доводов не звучал достойно. Не был способен сдвинуть Гейзенберга с места. Обстановку накаляло ощущение, будто она отвечает на экзамене, от которого зависит её будущее.

Молчание затягивалось. Она тратила их общее время, и они оба это понимали. Как и то, что Гейзенберг изначально не планировал вести её в столовую. Неизвестно, чего он ожидал: её смиренных мольб, униженного ползания на коленях или валяния у него в ногах с обещанием выполнить любой каприз за горсть хлебных крошек.

— Проваливай, — он пружинно покачался в кресле. — Вломишься в кабинет снова, будем говорить по-другому.

Чарли проглотила рвущийся наружу вопль нерастраченной ярости вместе с кипучими слезами ненавистного бессилия, туго подступавшими к горлу. Очутившись за закрытой дверью, она до крови прокусила повреждённую руку, слизывая солоноватую влагу текущую тонкими струйками из округлого следа зубов на протяжении всего пути до душевой.

Она была нормальной. Той, кто не даёт выход эмоциям, какую бы силу те не набрали. Той, кто научился сдерживаться. Она была человеком. Чарли убеждала себя в том, пока смывала яркий вкус крови ледяной, сводящей зубы, водой. Пока смотрела на своё отражение, истратившее практически всё, что осталось от маски, которую она была вынуждена носить десятилетиями.

Этот отдел, люди, сама Деревня и Гейзенберг. В первую очередь этот скалящийся ублюдок. Малейший проблеск его образа вызывал непроходящую нервную тряску. Он засунул её в клетку полную крыс, в которой отвёл участь кормушки-развлечения. «Скажи ему и всё закончится». Она выросла из подобных просьб-перевёртышей. Её не испугала бы самая грязная или тяжёлая работа, но торговля собой — непосильная плата даже для Шарлотты. Та легко относилась к прикосновениям. Любила их провоцировать, подставляясь, и не выпускала. Объятия были последним, что ощущали все, кто беззастенчиво лапал её. Они были кратковременны, и от них можно было отмыться. После прикосновений Гейзенберга останется только содрать с себя кожу, и то не спасёт. Из памяти их будет не вытравить.

Краем глаза Чарли различила движение сбоку. Она закрутила кран, продолжая отстранённо рассматривать неподвижное лицо в отражении. Абсолютно чужое. Омертвелое. С чужими огрубевшими чертами, чужими глазами, затопленными обсидиановой чернотой.

— Не ожидала? — Рудольф не скрывал улыбки, полной предвкушения и вседозволенности. Дверь в душевую он закрыл. — Подумал, что лучше самому показать, где место хорошей подстилки.

Ничего нового сейчас не произойдёт, и с этим следует смириться. Отдельные эпизоды её жизни цикличны. С ними тоже нужно смириться, как она смирилась с соседством Шарлотты. Насилие всего лишь данность, которую она неоднократно принимала по его указке.

— Приятелей из нас не выйдет, но мы ещё можем быть коллегами. Уходи, и я забуду, что ты обидел меня.

Коллегами Рудольф быть не хотел, как и исполнить простую просьбу. Он не дал Чарли развернуться, подскочил и с поразительным проворством схватил её за волосы, чтобы с ошеломляющей силой приложить о зеркало. Голова взорвалась болью. Зазвенели осыпавшиеся в раковину осколки, в которых она различила своё бесстрастное залитое кровью лицо. На лбу кровоточил глубокий порез.

Чарли дотронулась до кожи, плаксиво захныкав и демонстрируя испачканные пальцы Рудольфу.

— Пожалуйста, не трогай меня. Пожалуйста. Я не буду сопротивляться, сама разденусь. Я буду хорошей девочкой.

Голос Чарли звучал жалобным блеянием. Её плечи опали. Она вся дрожала. Она сдалась.

— Какая покладистая. Так бы сразу, — хохотнул Рудольф. — Конечно, я не обижу тебя, если будешь хорошей. Делай, что скажу и когда скажу, и пальцем тебя не трону. За других не ручаюсь, но если заслужишь, замолвлю за тебя словечко.

Чарли с готовностью закивала.

…Посмотри на его самодовольную рожу, вообразил себя альфа-самцом. Но знаешь, по сравнению с тобой, он не настолько убог. И на твоём месте, если вдруг передумаешь корчить из себя человека, я бы сняла эти тряпки. Не отстираешь ведь потом.

Размытая из-за попавшей в глаза крови фигура в тёмно-серой форме села на скамью и недвусмысленно расставила ноги. Чарли освободилась от халата, аккуратно повесив его на край раковины. За ним последовала другая одежда.

Действительность приобретала привычный оттенок и состояние. Красный, липкий, отяжелевший кошмар, распускающий первые нити глубоко внутри. Она позволит Шарлотте выйти, потому что…

— Если Гейзенберг не хочет накормить меня, я сделаю это сама.