4.3. (1/2)

Сердце заходилось в заполошном стуке. Она вся вспотела, постоянно вытирая влажные ладони о штанины джинсового комбинезона. В шахте было невыносимо жарко. По вискам и шее стекал пот. Рюкзак за спиной оттягивал уставшие плечи. Непрерывное насвистывание Макса только усиливало страх, обостряло тишину. Во всех фильмах ужасов, которые они смотрели на каникулах, так всё и начиналось. Двое малолетних дураков спускались в жуткое место, — и больше их не никто не видел, потому что монстр съел дураков. Шарлотта недовольно потёрла увлажнившиеся глаза.

Тонкие лучи света фонариков скользили по выдолбленным в скале каменистым стенам и иссохшим за долгие десятилетия подпоркам из толстых брёвен, грозившимся рухнуть им на головы в любой момент. Спёртый воздух подталкивал наружу. Они держались вдоль проржавевших рельс с местами сгнившими, а то и вовсе исчезнувшими шпалами. Низкий потолок давил, и Шарлотта невольно жалась ближе к жилистому нескладному Максу. Они прошли мимо опрокинутой набок вагонетки, из которой выпал брошенный шахтёрский инструмент.

— Бу! — дунул ей в ухо Макс и, услышав испуганный визг, пакостно рассмеялся. Шарлотта зло ткнула его указательным пальцем в ушибленный при падении чувствительный бок, который сама же перематывала бинтом меньше часа назад. Макс зашипел. — Ну ты и трусиха, Шарль. Штаны не замочила?

— Что-то не видать обещанного чемодана, мистер Смельчак, — фыркнула она, игнорируя грубость. — Я вообще сомневаюсь, что этой истории можно верить. Чего он сам сюда не полез? Давно бы купался в деньгах, а не просил милостыню на углу. Десять баксов, Макс! Десять! Лучше бы поесть сходили или в кино.

— Опять ты за своё. Да отдам я твою пятёрку, достала уже ныть, — закатил глаза Макс. — Мы сделали вложение в будущее.

— Не знала, что наше будущее прячется в вонючем кармане старика. Знатно он повеселился, думая, какие мы идиоты, — скрипя зубами, Шарлотта с досадой пнула мелкий камешек, попавшийся под ноги. Тот исчез в темноте.

 — Чего вообще потащилась, раз не веришь?

— Не бросать же тебя. Тем более если найдём что-нибудь, половина моя, — деловито закончила Шарлотта, или Шарль, как её при знакомстве нарёк Макс, который сразу постановил, что Шарлоттами зовут только старых дев, а со старой девой он дружить не будет. И Шарлотта ею быть не хотела, зато иметь друга хотела очень. Шарль звучало совсем не обидно и принадлежало её любимому писателю, сказки которого ей читал перед сном папа, даже если был на работе. Мама же всегда осаждала Макса, говоря, что Шарль — мужское имя и к девочкам его применять нельзя. Макс стабильно извинялся, сохраняя виноватый вид, а за пределами дома и слышимости с не меньшей стабильностью звал Шарлем. Шарлотту устраивало.

Макс расхохотался. Его хохот, усиленный стенами, жутким затихающим эхом разнёсся по коридору. Шарлотта поёжилась и взяла Макса за руку. Он не стал отталкивать, переплёл их пальцы и крепко стиснул. От его молчаливой поддержки в груди потеплело, а уверенность в благополучном исходе несмело приподняла голову.

— С тобой точно не пропаду, — Макс шутливо подтолкнул её плечом. Рост пока позволял.

Они продолжали осторожно продвигаться вперёд, глубже в темноту, каждую секунду подвергаясь смертельной опасности из-за возможного обвала или невидимой ямы, которая неожиданно могла оказаться у них под ногами. Из-за упертости Макса и её желания поучаствовать в настоящем приключении. На кой чёрт оно ей сдалось? В деньги, спрятанные местными бутлегерами во время сухого закона, она не верила ни на йоту, но Макс так загорелся идеей внезапного обогащения, что не вылезал из городской библиотеки всю неделю. Он перерыл старые подшивки газет, а потом додумался обратиться к старику, который застал то время и мог им рассказать, о чём не упоминалось в официальных источниках. Например, о заброшенной шахте в двух часах ходьбы от города, перекрытой предупреждающими знаками. Макс совсем потерял голову от перспектив — пообещал старику притащить бутылку, а лучше ящик контрабандного пойла, если найдёт бутлегерское логово. Разумные доводы Макс слушать не стал. Шарлотта закипала от воспоминаний о хитрых глазах старого пройдохи, с гаденькой улыбочкой легко задурившего голову Максу и уговорившего отдать последнюю десятку за «ценные сведения». Ему хватило наглости рассматривать купюру на свет, проверяя, не поддельная ли!

— Куда ты потратишь свою половину? — задумчивый голос Макса вырвал Шарлотту из мыслей, до сих пор опалявших крайним возмущением.

Она не задумывалась об этом. Ей стабильно выдавали на карманные расходы, лишая денег, в редком случае плохих отметок или ещё реже замечаний учителей. Дома и на людях она вела себя образцово, как и полагалось девочке из хорошей семьи. Чаще мама сердилась, что Макс втягивает её в неприятности, дурно на неё влияет, но обычно вступался папа, говоря, мол, когда ещё шалить и нарушать правила, как не в детстве. Главное, чтобы никто не пострадал, и они с Максом тоже, добавлял он серьёзным тоном. Мама замолкала, а папа заговорщицки подмигивал украдкой улыбавшейся Шарлотте.

— Я хочу уехать отсюда, — неожиданно робко поделился он. Её вечно самоуверенный Макс звучал сопливым мальчишкой, оставленным взрослыми в очереди, которая вот-вот подойдёт. — У отца были какие-то дальние родственники в Австралии. С деньгами они могли бы принять меня. Всяко лучше, чем с тёткой-стервой. Как думаешь?

Внутри Шарлотты всё смёрзлось. Глаза ожгло от подступивших злых слёз. Она стиснула фонарик в пальцах, ощущая как ребристый пластик впивается в кожу. Макс хотел уехать. Бросить её! Неизвестные родственники никогда не будут любить его, как она. Он не будет нужен им, как ей. Что они сделают, когда деньги закончатся? Конечно же вернут его обратно, словно просроченный товар. Почему он не понимал очевидных вещей? Почему он не думал о ней? О её чувствах?

— Шарль, ты чего? Плачешь что ли? — Макс остановился и посветил ей фонариком в лицо. Шарлотта резко отвернулась, засопев громче. Горло стискивало. — Если уеду, буду звонить тебе каждый день. И писать. Честное слово, — Шарлотта прикусила тыльную сторону ладони, задушено всхлипнув. — Шарль, ну, хватит сырость разводить. Ну что ты как девчонка.

Она повернулась. Макс выглядел виноватым и смущённым её эмоциями.

— Ты домашнюю работу не каждый день делаешь, а обещаешь, — смешливо фыркнула она, сквозь слёзы.

На его губах расползлась озорная улыбка, полная облегчения. Когда Макс улыбался, то полностью преображался. По-волчьи тяжёлый пристальный взгляд исподлобья, которым он одаривал мир, пропадал, и его лицо становилось мягче и симпатичнее.

— Я тебя не брошу. Ты же мой лучший друг, — он подошёл к стене, и на глазах у растерянной Шарлотты, без раздумий, рассадил кожу об острый выступ, а затем протянул руку ей. Кровь казалась абсолютно чёрной. Шарлотта заворожённо смотрела, как она сочилась и капала на каменистую землю. — Навсегда.

Не усомнившись ни на секунду, она повторила его действие и сжала липкую ладонь, смешивая их кровь.

— Навсегда.

Прокушенная тыльная сторона ладони тупо пульсировала, напоминая о себе всякий раз, как Чарли шевелила пальцами. Делала она это на протяжении всего пути до медотсека, сосредоточившись на боли и игнорируя голодную слабость и недавнюю вспышку гнева. Едва успокоившееся сердце, вновь заколотилось. Чарли надавила пострадавшей ладонью на перила, с усилием выгибая пальцы. Жгучая тянущая боль вернула концентрацию на внешнем. Она медленно выдохнула через нос, испытывая почти облегчение.

Им пришлось пройти несколько длинных извилистых коридоров, завершившихся бесконечной решётчатой лестницей, на которой у замедлившейся Чарли подгибались ноги, отчего она намертво цеплялась за ненадёжные перила. Гейзенберг не сбавлял шаг, и, разумеется, не дожидался, пока она соберётся с силами. Бесконечная проверка на прочность изматывала. Вместо предстоящей работы, мысли Чарли безостановочно вращались вокруг еды. Сейчас она съела бы и деликатесы из карцера, попросив двойной добавки, или оторвала бы ту часть листа, которую Гейзенберг испачкал шоколадом. Что угодно, только бы унять сосущий прожорливой пиявкой голод.

Рассматривать обстановку не имело смысла. Лестница освещалась через пролёт. Далеко внизу расстилалась кромешная тьма, как в той шахте, что отстрочила неизбежное. С тех пор много воды утекло: Макс умер, а она давно не боится темноты. Ей нечего делить с теми, кто в ней обитает. Когда она оборачивалась назад, воскрешая в памяти лучшее между ними, то никогда не жалела о своих решениях. Они были правильны тогда, и с тех пор её мнение не изменилось. Та шахта отпустила им ещё тринадцать лет дружбы, промелькнувших одним днём.

Вид идущего впереди Гейзенберга, чей расслабленный силуэт периодами подсвечивали редкие лампы, вызывал у Чарли тягостно-ноющее искушение приблизиться, положить руки на крепкую спину… и толкнуть. Выжить при падении с подобной высоты нереально, но, если Гейзенбергу удастся, серьёзные травмы ему обеспечены, как и многомесячная реабилитация. Его надолго выведет из строя, а её отправят дальше. Прикидывая, как быстрее и проще избавиться от проблемы, Чарли тайком скользила взглядом по стенам. Ни намёка на камеры, датчики движения или иные устройства безопасности, но она не обманывалась. С таким освещением увидеть их практически невозможно, а финансирование «Амбреллы» явно снабжало «Деревню Теней» лучшим оборудованием для всех сфер деятельности. Так не охраняют даже первых лиц государства. Чарли отстала на одну ступень и спрятала свободную руку в карман халата. Не сейчас.

С доктором Моро её разделяли ещё два отдела. Доктор Беневиенто не произвела внятного впечатления в отличие от Энджи, а дочери Димитреску остались неозвученным обещанием неприятностей. Вот уж кто точно будет её морить голодом, объедаясь далеко не шоколадом. С их матерью предстояло познакомиться, но излишняя свобода действий младших Димитреску наводила на определённые мысли. Пристроить в свой отдел, под материнское крыло и постоянный надзор, сразу троих тоже нужно уметь. С доктором Димитреску стоило быть начеку.

Наконец лестница закончилась, и, преодолев очередную тяжёлую дверь, они очутились в новом просторном коридоре. Отдел протезирования и эндопротезирования держался за счёт механики. Никаких электронных замков и кодовых панелей. Стальные двери либо закрывались на ключ или навесной замок, либо не имели замков вовсе. Всё дышало металлом. Гейзенберг явно помешался на нём.

Бесконечную полутьму всё реже рассеивали светильники. В некоторых местах их заменяли строительные лампы, брошенные прямо на грязный пол, среди перевитых канатами проводов, устроенных у выщербленных бетонных стен. Такие же провода свисали мёртвыми змеями с потолка. Требовалось постоянно смотреть под ноги, через что-то перешагивать, что-то огибать и ни к чему не прикасаться, словно вся грязь вылизанной до стерильности «Деревни Теней» скопилась именно здесь. Отдел жил своей жизнью, предупреждающе шипел трубами, громыхал неведомыми механизмами, выдыхал жар, из-за которого Чарли периодически утирала лоб. Находиться здесь становилось невмоготу, раздражало так, что не помогала даже усилившаяся боль в руке. От производственной какофонии голова гудела пустым котлом, по которому безостановочно колотили палкой.

Нестерпимо хотелось выйти на улицу, почувствовать морозный ветер на коже, увидеть небо, вдохнуть полной грудью. Вернуться домой и забыть о «Деревне Теней» как о дурном сне. Оставалось гадать, как здесь справлялись другие. Годами не видевшие солнца, не встречавшие новых людей, не менявшие обстановку. Лишённые свободы действий, решений, передвижений. Лабораторные мыши, бегущие по лабиринту в поисках не сыра — денег, влияния, заветной строчки в личном деле, а в итоге получавшие удар током или смерть. Касался ли руководителей запрет выходить на поверхность, уезжать в отпуск, или дверь для них открывалась в любое время суток? Тот же Гейзенберг выглядел так, словно безвылазно работал и про отдых разве что читал или слышал. Была ли у него семья? Родители? Люди, которые ждали его возвращения, для кого он был любимым сыном, любящим супругом, идеальным родителем, добрым другом? Кому он демонстрировал личину человечности, пока истязал и разделывал чужих детей, чтобы насытить благо своих?

— Могу я забрать личные вещи из комнаты жилого этажа? — приходилось напрягать связки, чтобы Гейзенберг услышал её. Говорить сил тоже не было. Всё чаще в голову лезли мысли привалиться к стене или сесть на пол, передохнуть. Обратный подъём по лестнице выглядел невыполнимой задачей. Какая работа, когда она еле переставляла ноги?

— Заскучала без игрушки? — не нужно было видеть его самодовольное лицо, чтобы знать, что он усмехался. Чарли провела отросшими ногтями по коже головы, находя мимолётное успокоение в ощущении неприятно горящих следов.

Он так и будет трепать ей нервы. Дёргать за них в поисках своего темпа и ритма, способного уничтожить остатки её хрупкого самообладания, которое уже трещало по швам. Двадцать восемь дней терпеть Гейзенберга, что может быть проще.

— Мне нужны принадлежности для душа, чистая одежда и расчёска, — Чарли резко выгнула пальцы на руке в обратную сторону. Горячая боль удерживала гнев в узде. Пока.

Она не просила о многом. О продуктивной работе в комфортных условиях на благо общества, внести свой незначительный вклад и с чувством выполненного долга вернуться домой. Или перебраться на новое место, построить жизнь заново. В очередной раз. И ни в один из пунктов не входило унизительное напоминание о вещах первой необходимости, словно ей снова четырнадцать, у неё снова нет ничего своего, и она вынуждена просить и отчитываться о любой мелочи. Быть полностью под его контролем.

— При таких запросах должен быть не меньший список вариантов оплаты. Запрещённые вещи, подстрекание руководителя к нарушению. Чем будешь расплачиваться? — Гейзенберг продолжал неспешно идти вперёд. Коридор не заканчивался, как и жар, исходящий отовсюду и растущий внутри неё. — Дорогая, я рассчитываю на достойное предложение.

— Помнишь, что я тебе говорил? Что-то даёшь и что-то получаешь взамен, — промурлыкал Он ей в самое ухо, обдавая запахом мятных леденцов, сквозь который пробивалась едкая вонь сигарет. Его сухие губы почти задевали мочку. Чарли вжалась в сидение. — Сейчас ты делаешь то, что хочу я — завтра, что хочешь ты. Справедливо?

Через щель приоткрытой двери в салон проникала ночная прохлада. Чарли прижала к себе пустую пластиковую канистру для бензина, которая всю дорогу покоилась на её покрывшихся мурашками коленях.

— Я не могу, — глухо прошептала она, словно надеясь, что он не расслышит. — Сэр, я… Пожалуйста.

Сильная рука стиснула шею сзади, вдавливая пальцы и впиваясь короткими ногтями. Чарли жалобно вскрикнула.

— Или они, или поедем дальше и найдём кого-то симпатичнее. Вкуснее, — он вжался носом ей в висок. Чарли зажмурилась, стискивая зубы и стараясь не дрожать от отвращения. Шея пульсировала. — Выбирай, Прелесть. Они или та овечка на дороге. Возможно, она до сих пор торчит там, одинокая и напуганная. Хочешь помочь ей?

Видел бы Макс, как она проводит свои каникулы, пока другие отдыхали, развлекались и наслаждались свободой, как выбирает между толпой уродов, падких до едва вошедших в возраст согласия, и беспечной идиоткой, голосовавшей на пустынной дороге во втором часу ночи. Кого она рассчитывала остановить? Рыцаря на белом пикапе? Ей повезло, что её волосы другого цвета. Что она не похожа на неё.

— Нет, сэр.

Стоило открыть дверь полностью, как вспотевшее лицо приятно овеял сухой ветерок. Чарли вышла из машины на негнущихся ногах, машинально одёрнув задравшуюся до пояса майку. Короткая, она не прикрывала бёдер, неприлично обтянутых узкими шортами. Одежда, которую он ей подобрал, а в случае шорт сам отрезал длину, была дискомфортной. Скверное самоощущение усиливал парик: голова ужасно потела и чесалась. Весь её образ, до последней нитки фальшивый, был невыносим, словно вторая кожа, которой её силой стянули.

Чарли сжала канистру и направилась к бару под сверлящим немигающим взглядом. Он выключил мотор и фары, койотом слившись с окружением. Никто не заметит серую машину за огромными фурами, припаркованными в темноте. Чарли ускорила шаг, оглядываясь по сторонам. Как назло, ей не встретилось ни одной живой души, избавившей бы от необходимости заходить в здание. Подобрав немного песка, Чарли испачкала одежду и сандалии, изображая длительное путешествие. Миновав фуры, редкие машины и пару байков, она замерла.

С лицевой стороны двухэтажного деревянного бара, перекрашенного в чёрный, на неё смотрел огромный неоново-красный тарантул. Шевеля жвалами, он адским маяком зазывал в своё логово всех желающих. Чарли толкнула дверь и сразу закашлялась: сигаретный дым стоял плотной завесой. В динамиках грохотала музыка. Полутьма скрадывала углы, и лишь по голосам и движению, можно было угадать, что за столиками отдыхали люди. В глубине зала несколько мужчин играли в бильярд, обмениваясь шутками и постоянно прикладываясь к кружкам с пивом. То там, то здесь мелькали официантки, одетые не менее вызывающе, чем сама Чарли. Отвернувшись от лижущейся за ближайшим столиком парочки, Чарли двинулась к полированной барной стойке. За ней выпивали несколько мужчин. Судя по потасканной удобной одежде и тяжёлому запаху долгой дороги, владельцы тех самых фур.

Появление в подобных местах неизменно напоминало Чарли посещение логова оголодавших зверей. Каждый выжидал, присматривался, с какой стороны легче отхватить сочный кусок, а лучше завалить её целиком. Сейчас ситуация ничем не отличалась. Она ощущала чужие взгляды, неоднократно ощупывающие отсутствующие изгибы и едва налившиеся формы. Макс шутил, что со спины её легко принять за мальчишку. Контингент, который Он заставлял искать, никогда это не останавливало. Она достигла того возраста, который в их глазах сладкой иллюзией переливался всеми цветами радуги и складывался в одно желанное слово. Можно.

Ей встречались и нормальные. Настырные, альтруистичные, бесполезно человечные. Те, кого искренне интересовало, нужна ли ей помощь, готовые безвозмездно оплатить такси, самолично подвезти до дома или дождаться эвакуатора, а заодно и якобы ушедших на поиски заправки родителей. Чаще всего они признавались, что она напоминала их сестёр, дочерей или племянниц, и они надеялись, что кто-нибудь другой однажды так же поможет и им. Ей оставалось мысленно пожелать, чтобы их близкие никогда не подошли под Его типаж.

— Тебе чего? — грубовато осведомился бармен, вперившись в неё острым взглядом. Джинсовый жилет туго натягивался на его толстом животе, грозя лопнуть и выбить глаза присутствующим металлическими пуговицами. — Детей не обслуживаем.

Чарли знала, как выглядит для окружающих. Безобидно-беспечная девочка-овечка, не способная позаботиться о себе и, более того, оказать достойного сопротивления. Такая и пискнуть не осмелится.

— Простите, сэр, мне нужно немного бензина, чтобы дотянуть до ближайшей заправки или телефон, чтобы вызвать эвакуатор.

Ей не требовалось изображать усталость. Она и правда вымоталась, целый день проведя в закрытом номере, за столом, заучивая внутреннее устройство бара и постоянно его перерисовывая по памяти. Пути отступления, отпечатанные на подкорке. Не всегда удавалось быстро и незаметно уйти тем же путём, каким пришла, не дать себя застигнуть врасплох или загнать в угол. Он был здесь на разведке пару дней назад: осмотреться и отработанной привычкой зафиксировать те помещения, куда без труда сумеет получить доступ. Он всегда так поступал, если дело доходило до заведений. Быстрое ориентирование в незнакомых местах.