Глава 11 (2/2)

В ту первую ночь в «Бентли» ему лишь мельком удалось увидеть, как акцент Уилла изменился, став менее протяжным, и обретя шероховатость в согласных, почувствовать, как ногти Уилла впиваются ему в шею сзади. Увидеть свое отражение в голубых глазах тогда оказалось шоком. Сейчас, в свете кухни, это уже не так шокирующе, хотя от этого осознания волосы на затылке Ганнибала все еще пытаются встать дыбом, выдавая реакцию тысячелетних инстинктов на еще одного хищника в комнате.

Ганнибал осторожно кладет нож на стойку и не упускает из виду то, как глаза Уилла следят за лезвием, пока пальцы Ганнибала не выпустят рукоять. Следом его взгляд возвращается к лицу Ганнибала. На мгновение голубой и кроваво-янтарный сливаются друг с другом, а затем Уилл медленно кивает, со вздохом отводя взгляд.

– Я буду первым, кто признает, что я не самый терпимый человек, — говорит он, блуждая взглядом по столовой. – Но нападать на кого-то в их доме действительно непростительно грубо, – он оглядывается на Ганнибала. — Я не знаю, говорит ли тебе что-то имя «Рендалл Тир», но, как по мне, лежание в засаде возле чьего-то дома в костюме скелета с сервоприводом немного напоминает личную вендетту.

Ганнибал переводит дыхание.

– Рэндалл Тир — мой бывший пациент и подозреваемый по текущему расследованию ФБР, – что-то танцует за голубой пеленой, что-то холодное, жестокое и бесформенное, и Ганнибалу не требуется особых усилий, чтобы придать этому выражению словесную форму. — Или правильнее сказать, что он был подозреваемым, Уилл?

Уилл наклоняет голову, пряча, как подозревает Ганнибал, улыбку, слишком приятную, чтобы ее демонстрировать.

— Я же говорил, что оставляю лучшее напоследок, — бормочет он, делая еще несколько шагов вглубь кухни. Когда он выходит на свет, Ганнибал осматривает его в поисках травм или чего-то подобного, но не видит ничего примечательного, пока его взгляд не падает на руки Уилла. Вид костяшек его пальцев в подсохшей корке, но все еще покрытых алыми росчерками, привлекает его внимание настолько сильно, что пару мгновений он не может продолжить.

«Однажды ты станешь моей самой прекрасной музой..»

В прошлый раз фразе Уилла предшествовало это «однажды» — и теперь, похоже, этот день настал. И, как и в прошлый раз, когда Уилл произнес свое «напоследок», Ганнибалу хочется проигнорировать это слово и то, что оно может означать. Но игнорировать болезненное сжатие в глубине груди абсолютно невозможно.

— Ты убил его собственными руками?

Уилл смотрит на костяшки своих пальцев, будто только сейчас замечая кровь, измазавшую их, сгибает пальцы и качает головой. Его взгляд возвращается к Ганнибалу.

— Я не забил его до смерти, если ты об этом, — спокойно отвечает он. – Его конец был немного более… растянут.

Ганнибал молчит.

– Некоторые смерти более интимны, чем другие.

Уилл резко смеется в ответ, показывая зубы.

– Интимны — это не то слово, которое я бы использовал, — говорит он. — Но я не хочу портить сюрприз.

Ганнибал кивает, отворачиваясь к шкафу, чтобы достать неглубокую миску, а из-под раковины – аптечку, и они обе ложатся на столешницу рядом с раковиной.

– Позволь мне перевязать твои руки, — говорит он, и Уилл колеблется всего мгновение, прежде чем согласиться.

Аккуратно смывая запекшуюся кровь с суставов Уилла, Ганнибал поднимает взгляд на лицо молодого человека, с едким приступом разочарования отмечая, что вуаль, кажется, стала еще плотнее. Он думает ничего не говорить — ему самому в лучшем случае слегка неловко, когда Беделия упоминает его вуаль, его костюм, в худшем же он развлекается мыслями о том, как бы он подал различные ее части к своему столу – и он не хочет вызывать ни одну из этих реакций в Уилле. Но он также не хочет, чтобы вуаль оставалась. Картина завершена — у Уилла нет причин так сильно удерживать разум Ганнибала в своем.

— Куда ты ушел, Уилл?

Уилл фыркает – не смеется, но и не вздыхает. Мгновение он молчит, наблюдая, как вода в миске медленно становится розовой, а затем красной по мере того, как ее окрашивает его собственная кровь, и когда он наконец заговаривает, его голос не совсем его, но и не совсем Ганнибала. Это тоже уже знакомо.

— Никуда, — тихо говорит он. – Моя муза здесь. Куда еще мне идти?

Ганнибал не отвечает, оборачивая костяшки пальцев Уилла марлей, и старательно не позволяет себе думать об ответе, пока сливает окровавленную воду в канализацию и следует за Уиллом по лестнице в их спальню. Пока они раздеваются, он вспоминает тихий, довольный голос Уилла и то, как он неумело скрыл удовольствие, произнося «я же говорил тебе, что оставляю лучшее напоследок», а затем выбрасывает и эту мысль из головы.

Позже, после того, как Ганнибал увидит картину Уилла, после того, как Уилл сбросит вуаль, они смогут обсудить это напоследок.

Они вместе ложатся в постель, когда в окно уже льется солнечный свет, и Уилл сворачивается калачиком на груди Ганнибала, уткнувшись лицом в его шею. Ганнибал чувствует его ровное дыхание, мерные движения его грудной клетки, то, как трепещут его ресницы, когда он медленно моргает.

Дыхание Уилла в конце концов выравнивается, дыхание Ганнибала — нет. Он лежит так всего час или около того, пока его телефон не издает резкую трель в тихом утреннем воздухе. Он скорее чувствует, чем слышит тихий звук веселья, издаваемый Уиллом, сонный и мягкий, и едва заметное движение его груди, когда он смеется.

– Ты должен ответить.

Ганнибал колеблется всего мгновение, прежде чем наклониться и взять телефон, и не удивляется, увидев знакомое имя на экране. Он принимает вызов, но прежде чем он успевает произнести приветствие, Джек прерывает его.

– Вы нужны мне здесь. У нас проблема.

***</p>

Ганнибал смотрит на тело Рэндалла Тира со странной смесью благоговения и беспокойства, скручивающей что-то внутри, и сожалеет, что у него не было возможности увидеть, как Уилл конструирует сцену перед ним.

Это прекрасно.

Тело Тира было обнаружено в Национальном историческом музее, но когда Ганнибал входит в парадные двери, Джек ведет его не к залу скелетов давно вымерших существ. Вместо этого Ганнибал оказывается в зале диорамы, рассматривая коллекцию чучел пятнистых оленей в летнем лесу.

Тело находится здесь, насаженное на рога одного из самцов. Руки и ноги свисают вниз к земле, спина выгнута под их весом, выставляя живот подношением небу. Но не изгиб спины или почти изящный каскад конечностей сразу привлекает его внимание.

На теле Рэндалла Тира от макушки до пяток нет ни дюйма кожи. Алые мускулы и белый жир блестят в свете диорамы, такие сложные в деталях, такие яркие по цвету, что все это кажется почти нереальным.

Ганнибал запоминает этот образ.

Живот — отдельное зрелище. Криминалисты еще не удалили ни одного из прекрасных цветов, заполняющих брюшную полость, маленьких, с белыми лепестками и желтым центром, но уже определили, что они там вместо органов. Все, что когда-то заполняло пространство ниже грудной клетки, исчезло. Цветами же заполнены рот и глазницы. Возможность сходу идентифицировать останки как Рэндалла Тира, отсутствует — Ганнибал знает об этом только благодаря Уиллу – однако Джек Кроуфорд и его команда пришли к тому же выводу, хотя и несколько другим путем.

– Мы не узнаем наверняка, пока не получим его зубную карту, — говорит Прайс, — но если мы предполагаем, что это Потрошитель, то… — он замолкает, неопределенно указывая на тело, – то Потрошитель не выбирает цветы наугад. Они всегда имеют смысл. Поэтому я узнал название. Это Ранункулюс фикарий, разновидность чистотела. Чистотел обычно используется для обозначения весны, радости и счастья, что не совсем показалось мне правильным в данном случае, поэтому я снова посмотрел и обнаружил, что лютик фикарный носит другое название: Randall&#039;s White.

Джек смотрит на Ганнибала.

– На данный момент мы исходим из того, что это Рэндалл Тир. В музее сказали, что он не явился на работу сегодня утром, и его не было дома, когда мы послали офицера проверить его. Теперь мы просто должны найти причину, по которой Потрошитель нацелился на него.

Ганнибал переводит дыхание.

— Я полагаю, что этому поспособствовало установление вины Тира в тех смертях. Насколько я помню, Потрошитель нацеливался на других убийц только когда они… пытались вторгнуться на его территорию.

Зеллер фыркает.

– Скорее когда они пытались украсть у него всеобщее внимание, — говорит он. – Я сомневаюсь. Животное растерзание людей не похоже на то, что может составить конкуренцию такому, как Потрошитель.

Джек что-то возражает, но Ганнибал уже не слушает. Он делает несколько шагов ближе к телу, осторожно держа руки в карманах, пока наклоняется и вглядывается в линии мышц вдоль ноги Тира. Некоторые волокна повреждены, как будто с верхней части сняли слой. Сопутствующее повреждение, – думает Ганнибал, – от ножа, пробирающегося между слоями кожи и мышц.

Вы знаете, каково это, когда кожа, которую вы носите, вам не подходит?

Ганнибал невольно вздрагивает. Уилл разделил слои сути Рэндалла, отделил его животное «я» от кожи, в которой он чувствовал себя так некомфортно, оставив только кости, кровь и мышцы.

Труп. Мясо, и не более.

— Итак, что мы имеем? — резко спрашивает Джек, возвращая Ганнибала в реальность. — У нас есть время смерти?

Ганнибал поднимает взгляд как раз вовремя, чтобы увидеть, как Прайс, Зеллер и Беверли обмениваются взглядами.

– Только приблизительная оценка, — говорит Беверли. – Вся брюшная полость была открыта, поэтому вопрос о температуре печени не рассматривался.

– Да и самой печени нет, — добавляет Прайс.

Беверли вздыхает.

— И печени нет. Глазные яблоки были разрушены, когда цветы засунули в глазницы, так что они не помогут. И кожи нет, значит, нет и крови. По трупному окоченению можно сказать, что смерть наступила от четырех до двенадцати часов назад, но без кожи, обеспечивающей изоляцию, это все чем мы располагаем. Исследования того, как сдирание кожи влияет на время окоченения, к сожалению, не проводились.

— Не могу сказать, что подобное является обычным явлением, — тихо говорит Ганнибал, и Джек вздыхает.

— Что вы можете сказать о коже? Зачем с него ее сняли?

– О, на это я могу ответить, — говорит Прайс, и в его голосе достаточно гордости, чтобы привлечь взгляд Джека. – Я как-то писал реферат на втором курсе бакалавриата по… ай, это неважно. Так или иначе, причины для снятия кожи с тела обычно делятся на два лагеря: проявление неуважения к умершему или потребность в непосредственно коже, – он делает паузу, постукивая ручкой по щеке. – Но я не думаю, что именно потребность в коже была побуждением для этого конкретного случая...

Джек кивает.

– Поясни.

– Обычно, когда с жертвы сдирали кожу, ее сначала немного размягчали, — говорит Прайс. – Тела выставляли на солнце до тех пор, пока они не сгорали, или варили в воде. Любой из этих методов помогает отделить кожу от мышц под ней и облегчает ее снятие, сохраняя ее целой. Но не у этого парня, – он указывает ручкой на Тира. – Его кожа не снялась легко. По нему видно, что убийца местами цеплял мышцы. Все очень неравномерно, кожа явно отрывалась кусками, и стала непригодной.

– Да, — добавляет Зеллер, — к тому же убийца забрал не только органы, – он бросает взгляд в блокнот, переворачивает страницу, а затем неуверенно смотрит на Джека и Ганнибала. — Я не уверен, говорить ли мне про анатомию или, эммм, про кулинарию..

— Ты ученый или чертов мясник? – рычит Джек.

— Ладно, ладно, я понял! – Зеллер оглядывается на тело. – Нижние половины широчайшей мышцы спины и задней нижней зубчатой ​​мышцы отсутствуют. Полностью отсутствует левая прямая мышца бедра, большая часть двуглавой мышцы бедра и полусухожильной мышцы. И похоже, что он прихватил также левую и правую трапециевидные мышцы.

Джек вздыхает, и его челюсть напрягается, когда он думает о том, что собирается сказать.

— А с кулинарной точки зрения? — наконец спрашивает он.

– Корейка, рулька и, похоже, стейк.<span class="footnote" id="fn_32918469_0"></span>

Ганнибал хмыкает, привлекая взгляд Джека.

— Простите, — говорит он. — Я просто обдумываю выбор. Потрошитель обычно очень… внимательный, не так ли?

— Я бы употребил слово «придирчивый», — сухо говорит Джек. – А что?

– Стейк — это весьма обычный кусок мяса, — отвечает Ганнибал. – Странный выбор.

– Я добавлю это в список всех тех странностей, что уже имеются в деле, – Джек делает глубокий вдох, а затем слегка качает головой. — Учитывая все обстоятельства, вы согласны, что это Потрошитель?

Прежде чем Ганнибал успевает ответить, Зеллер поднимает голову от тела, кривясь от отвращения.

– Мне еще есть что добавить к этому карнавалу ужасов, — говорит он. – У нас есть признаки посмертных тромбов в кровеносных сосудах вокруг шеи и бедер, и эти области довольно чистые. Крови не много. Но это единственные места, где они есть.

— По-английски, пожалуйста, — со вздохом просит Джек, и Зеллер поворачивается к Беверли с мольбой в глазах.

– Наш убийца в последнюю очередь снял кожу с участков возле крупных вен и артерий, — говорит она, — и не только из-за личных предпочтений.

Джек все еще выглядит недоумевающе, но Ганнибал понимает быстрее.

– Единственная причина избегать вен и артерий — это предотвращение потери крови, — говорит он, — что имеет значение только в том случае, если жертва все еще может истечь кровью.

– Вы хотите сказать, что кто бы это ни был, он заживо содрал с него кожу? – в голосе Джека звучит недоверие, но когда никто не пытается его поправить, он вздыхает, потирая переносицу. – Потрошитель забирал трофеи от своих жертв, пока те еще дышали. Это, конечно, эскалация, но она не выбивается из профиля.

– Технически, кожа — самый большой орган в человеческом теле, — бросает Прайс и следом поднимает руки в жесте капитуляции, когда Джек поворачивается, чтобы неодобрительно посмотреть на него. – Что? Я просто развиваю эту версию!

Воцаряется молчание, а затем Беверли с совершенно нехарактерной для себя неуверенностью произносит:

– Вероятно, это прозвучит безумно...

Зеллер фыркает от смеха, неопределенно указывая на тело Тира.

— Не волнуйся, сумасшедшие – это наш профиль<span class="footnote" id="fn_32918469_1"></span>, если ты не заметила.

Джек игнорирует Зеллера, поворачиваясь к Беверли, и Ганнибал делает то же самое. Катц выглядит встревоженной, ее руки плотно скрещены на груди, а зубы рассеянно прикусывают нижнюю губу.

– Что ты хочешь сказать? — спрашивает Джек.

– Ребят, вы помните Миннесотского Сорокопута?

Джек сдвигает брови, пока Ганнибал вспоминает подробности дела. Он не сразу видит связь. Сорокопут почитал своих жертв, любил их по доверенности — ничего подобного в картине Уилла нет. Но потом Беверли добавляет:

– А все ли помнят Кэсси Бойл?

— Убийца-подражатель, — понимает Ганнибал. Но это не совсем верно. ФБР сперва называло его именно так, но только до тех пор, пока Джек не установил связи с несколькими другими преступлениями, произошедшими по всей континентальной части США. И все они были имитацией работы другого активного убийцы.

После этого у подражателя появилось другое имя.

Замешательство исчезает с лица Джека, сменившись неохотным недоверием.

– Ты думаешь, что это Мимик, — говорит он, и Беверли кивает. – Хорошо. Аргументируй.

– Это не что-то одно, — говорит Беверли. – Это все мелочи, все вместе. Способ крепления тела почти такой же, как у Кэсси Бойл. И это явное презрение также напоминает работы Мимика.

– Потрошитель также не слишком уважительно относится к своим жертвам, — отмечает Джек. Позади него Прайс смеется себе под нос.

— Беверли права, — говорит он. – Этот парень видел себя чем-то первобытным. Хищником, наверное. Потрошитель бы как-нибудь это обыграл. А эта работа определенно уменьшила Тира до его самых основных частей, но не как хищника. Что вы делаете с животным после того, как поймаете и убьете его? Вы снимаете с него шкуру и потрошите.

Я хороший рыбак, но я отличный охотник.

— Охотник, — вставляет Ганнибал, и четыре пары глаз тут же фокусируются на нем. – Извините, я просто думаю вслух. Но я верю, что это та связь, которую вы ищете. Гаррет Джейкоб Хоббс и Рэндалл Тир оба были охотниками, а не хищниками. Возможно, наш убийца просто показывает, что он лучше.

Джек только качает головой.

– Мимик копирует только активных убийц. Гаррет Джейкоб Хоббс мертв. С чего бы ему вдруг ломать свой шаблон и воскрешать старый МО<span class="footnote" id="fn_32918469_2"></span>?

– Я так не думаю, — говорит Беверли. – Я полагаю, что он имитирует Потрошителя. Возвращение к Хоббсу здесь преднамеренное. Это как… визитная карточка. Он просто дает нам знать, что он рядом.

— Он хочет, чтобы его увидели, — бормочет Ганнибал, и Джек только вздыхает, проводя рукой по лицу.

– Итак, Мимик находится в Балтиморе, и он сделал Потрошителя своей следующей музой.

– Он хочет, чтобы его увидели, — бормочет Зеллер с тяжелым сарказмом в тоне. – Великолепно. Просто офигеть. Надеюсь, этот парень знает, во что ввязывается. Потрошитель никогда не любил делиться.

***</p>

Ювелир звонит, когда Ганнибал выходит из музея.

Поездка совсем недолгая. Ганнибал осматривает кольца и, не обнаружив недостатков, выписывает чек. Кольца ложатся в маленькую деревянную коробочку, обитую черным бархатом, а сама она – в карман Ганнибала.

После этого он едет домой.

Он находит Уилла в столовой, или, вернее, снаружи столовой, сразу за теми останками, что раньше были прелестной двойной стеклянной дверью. Уилл прикрепляет на раму снаружи кусок брезента, и понимающе улыбается Ганнибалу, когда возвращается внутрь.

– Я знаю, что это не идеально, — говорит он, – но пока мы не пригласим сюда мастера, нам нужна защита от дождя.

– Я позвоню кому-нибудь сегодня, — произносит Ганнибал, а затем сглатывает, обдумывая то, что он хочет сказать. Уилл выпрямляется, полностью поворачиваясь лицом к Ганнибалу и непрерывно его считывая. Это особенно заметно сейчас, учитывая, чьими глазами он смотрит на мир.

– Итак, — говорит он, и что-то предвкушающе ерзает за вуалью, — что ты думаешь?

Мне нравится быть увиденным. Иногда.

— Команда Джека установила связь с Миннесотским сорокопутом, — говорит Ганнибал, и глаза Уилла вспыхивают. Вуаль на секунду словно взмываетс вверх, и на мгновенье Ганнибал видит Уилла, видит его гордость, страсть и мстительное удовольствие, но затем тонкое полотно снова успокаивается, и все гаснет. – Также они поняли, что убийца явно имитирует Потрошителя.

Уилл улыбается, показывая зубы.

— Я бы спросил у них, если бы хотел узнать, что они думают, Ганнибал.

Ганнибал воскрешает в воображении картину преступления, вновь переживая то, что он увидел в музее.

– Моей первой мыслью, — говорит он через мгновение, — было то, что я хотел бы быть свидетелем каждого момента процесса твоего творения.

Плечи Уилла расслабляются, распрямляясь, и удовольствие проступает на его лице.

— А второй мыслью?

– Это прекрасно.

Уилл закрывает глаза и глубоко вдыхает. Когда он переводит дыхание, Ганнибал видит, как дергается его кадык. Все еще не открыв глаз, Уилл облизывает губы, а затем мягко улыбается, едва приподняв уголки рта.

– Если работу Мимика и можно было увидеть здесь, в Балтиморе, — тихо говорит он, — то только через призму Потрошителя.

Он распахивает ресницы. Ганнибал ожидал увидеть Уилла, увидеть, как спадает вуаль, но... Нет. Пелена еще на месте, она все еще держит Уилла отгороженным и защищенным, спрятанным в его собственном разуме, и это зрелище настолько внезапное и болезненное, что у Ганнибала снова что-то щемит в груди.

Без какой-либо сознательного решения со стороны разума его рука падает на кольца в кармане. Он ощупывает коробку пальцами и внезапно задается вопросом, не окажется ли эта его попытка привязать к себе Уилла лишь поводом для его еще более быстрого исчезновения.

Возможно, – думает он, – Уилл захотел, чтобы его увидели просто чтоб он смог исчезнуть.