Меньше единицы (2/2)

— Не говори так, — твердит Антон. — Арс, это всё-таки родители.

— И что, Антон? — Арсений говорит так громко, что в ушах звенит. — Ты сам всё видел. Ты сам сказал им правду. Жестокую, но всё-таки правду. И не смей выгораживать их теперь, в них нет ни капли хотя бы сострадания, не говоря о любви. Им не нравится то, что у них получилось, потому что они должны быть лучше всех и меня учили этому же. Их не интересует проигрыш, — цедит он.

И больше это не вызывает у него ни единой эмоции. Антон смурнеет и стучит по рулю пальцами в дешёвых кольцах, губы поджимает, как каждый раз, когда считает Арсения неправым. Тот обессиленно откидывается на спинку и говорит негромко:

— Антон, мне жаль, что мы не нашли твою маму нигде, и я бы хотел, чтобы она была рядом с тобой. Но наши родители очень разные, и я больше не хочу быть подушкой для битья самому себе, загибаться в ожидании, что в этот раз я всё сделаю так, что они будут мной гордиться. И лучше просто отпустить это и перестать уже пытаться. Двадцать первый год идёт, а я всё там же, — он вздыхает и роняет руки ломящиеся на колени. — Поехали домой.

Антон остаётся на месте и не тянется к ключу зажигания; он всё ещё чего-то ждёт, подбирает какие-то слова, глядя в темноту улиц, которые лишь обликами можно видеть под одним-единственным фонарём.

— Арс…

— Если мы сейчас не поедем куда-нибудь, я выйду из машины и сяду на автобус, — говорит сквозь зубы Арсений холодно.

Так же, как его мама; и ему страшно от этого сходства. Теперь все сходства с ними начинают пугать его — потому что Арсений лучше, чем они.

Однако Антон всё так же сидит и поглядывает на него со смесью сожаления и сомнений, и это скребёт на душе зверской обидой; он понимает, почему тот вдруг начинает защищать их — его тоска по маме больше, чем все бездонные дыры внутри Арсения. Но говорить тут больше не о чем, и он больше не хочет; он всё уже решил. Арсений вздыхает тяжело и жмёт на ручку двери, что заедает и не хочет выпускать Арсения из машины, но тот своим упорством всё равно заставляет её и, бросив печальный взгляд на замершего Антона, захлопывает за собой дверь с тихим скрипом.

Он добирается до дома три часа и промерзает до костей в ледяном автобусе, который приходится ждать. На голову ему сыпет первый снег, а шапку он не носит, дурак, но внутри кроме обиды на Антона — облегчение, свобода оголтелая, которая передёргивает всё внутри мандражом. Он больше никому ничего не должен, и никто не посмеет поставить его гордость и старания под сомнение. И Арсений не лишается семьи, он, наконец, по-настоящему её обретает, потому что Антон встречает его на пороге взволнованный и виноватый, утягивает в свои руки, стряхнув снег с вихрастой макушки, и шепчет такое же тихое, кающееся «прости». Арсений дышит его домашним запахом старого свитера, зарывается носом в шею и успокаивается. У него есть живая невредимая бабушка, потрясающие соседи и Нина Аркадьевна, которая лепечет с ними, как с детьми.

Но больше у него конечно есть Антон.

***</p>

По телевизору крутят «Голубой огонёк» — его Арсений наблюдает в своей постели каждый день; и довольно участвует в нём. На экране звёзды бросаются серпантинками и поют всякие песни, а Арсений глядит в темноту двора, выискивая гирлянды в окнах. Антон бухтит, что он бездельничает, пока таскает на стол-книжку всякое разное — колбаску, оливье, дешёвое шампанское. Они даже находят мандарины — это заслуга Эда, который с Егором в четыре руки доделывает на кухне рулеты. Они собираются толпой у них дома, и видно, как Эд устаёт хмуриться и строить из себя крутого парня.

Они с Егором вместе с предновогодней метелью за спинами влетели к ним в общежитие; их, как и вьюги в конце декабря, Арсений не видел очень давно. С тех, наверное, пор, как начал жить без безумной паники; с тех, когда эта жизнь ещё казалась ему чужой. Но они привозят кучу подарков и еды, задабривают строгую с чужаками Нину Аркадьевну, а потом разваливаются на диване в большой комнате, чтобы смотреть «Карнавальную ночь», потому что новое новым, но это — на века, как заявляет Эд, который на деле младше этого фильма на этот самый век. Но Арсений соглашается с ним и падает рядом.

Все суетятся целый день, звенят тарелки и игрушки на немного нелепой, помятой ёлочке, которую Антон с Арсением наряжают и чуть не дерутся за то, как должны висеть шары, и почему дед мороз так низко, а птичка вообще не к месту в «той жопе куда ты её засунул, чудовище!» — но та получается красивая, такая по-советски простенькая, с гирляндами из бумажек, которые лепит Антон. Увидь его банда с высунутым кончиком языка старающимся над колечками — подняли бы на смех, но Арсений только заворачивает его в мишуру и целует его щёки слюняво так, что тот морщится.

Арсений задумывается о том, что у него не было никогда такого прекрасного Нового года, пускай и денег не хватает, и колбаса на оливье бумажная. Он задумывается о том, что они с Антоном не отмечали его уже целых полтора года на самом деле, и это цепляет тоской и радостью в то же время; потому что сейчас он правильный, такой ощутимый и настоящий, действительно новый год, без гнёта родителей, без старых обид и комплексов. И в Арсении глупо щекочется желание поцеловаться под гимн России, чтобы таких годов было больше, и именно здесь.

Но он не торопится говорить об этом с Антоном, время не то, пускай у них осталось совсем мало — несколько недель всего, и это заставляет Арсения не спать ночами, потому что из пёстрой картинки чужих миров он становится неотъемлемой его частью, как будто героем песочной и засвеченной плёночной фотографии. И терять всё это вровень казни, потому что Арсений, кажется, ничего и никогда не хотел так же сильно, как оказаться где-то уместным, но таким, какой он есть, а не переплетённым под чужие хотелки.

И он уверен, что Антон поймёт его; они как-нибудь найдут выходы и из этого. Потому что тот улыбается ему так, стоя в дверях, как будто бы не могут не найти. Он подходит ближе крадучись, руки держит за спиной и робко перекатывается на пятках. Арсений отставляет бокал с шампанским и чуть подаётся вперёд заинтересованно, улыбается едва, чтобы Антон перестал переживать, и тот протягивает ему свёрток.

— Это тебе. С новым годом, мун кер, или как ты там говоришь. Я охуеть как рад, что ты у меня есть, — говорит Антон, и у него уши краснеют от смущения. — Открой сейчас только.

Потому что Антон не умеет говорить прямо, но умеет другими словами, очень важными. Арсений улыбается ему и забирает свёрток, перевязанный бечёвкой наспех, костяшками пальцев мимолётно погладив его по щеке, и открывает его. Под бумагой переливается складками красивый атлас малинового цвета, показывается воротник, и Арсений, откинув упаковку, разворачивает потрясающую рубашку, которая пахнет свежей тканью. Она сверкает под тусклым светом, струится в его руках, и Арсений хватает ртом воздух от восторга.

— Надень на праздник, — тихо добавляет Антон. — Если захоч…

— Антон, это так охуенно, — прерывает Арсений его прежде, чем тот теряется в сомнениях. — Спасибо тебе большое, — он целует его в щёку, вперёд подавшись, и влезает в рубашку, которая как влитая ложится на его плечи, обтянутые водолазкой.

— Если что, я не крал её, — усмехается Антон чуть нервно. — Купил. Правда.

Арсений вдруг смеётся и морщит по-лисьи нос.

— Да мне всё равно, откуда ты её взял. Спасибо, Антон, — говорит и трётся носом о его нос.

За год почти губы ни на йоту меньше не стали гудеть от желания поцеловать другие губы; даже больше — это желание только множится с каждой секундой, пропорционально с любовью, которая растёт в нём и крепнет. Да и просто потому что они совсем молодые и хотят целоваться и бесить этим всех вокруг. И Арсений хочет думать, что ему не кажутся все эти долгие взгляды на его губах, задумчивые и серьёзные, не просто горящие страстью — как будто Антон тоже размышляет о том, что пока боится озвучить. И Арсений даёт ему думать дальше — он прикусывает кончик его носа и целует местечко тут же, пока Антон бухтит себе что-то под нос.

— О, эти опять трутся, — фыркает Эд, когда с ноги открывает дверь и заносит внутрь кучу тарелок с едой. — Лохи.

— А чёй-то мы лохи? — возмущается, Антон.

— Ну, мы-то сосёмся.

— Зато мы соулмейты, — бросает Антон, наблюдая за тем, как Эд вставляет кассету в магнитофон.

Из колонок доносится «Дискотека Авария» с их новогодним, и Арсений всегда радуется проблескам современности в их несовременной, застывшей во времени жизни, но с какой-то приятной, ласковой ностальгией о чём-то, что было прекрасным и не вызывает больше печали; Арсению больше не нужно назад.

— Ну, это не факт ещё, — усмехается Эд. — Тем более какие плюшки от связи? Сосаться нельзя. А я Егора и так люблю.

— Ну, например больше никуда не отправляться, когда захочется, — мягко говорит Арсений, поглядывая на Антона украдкой.

Ждёт его реакции, и получает желаемую — некоторую растерянность и сомнения в глазах, но не решительное отрицание.

— Или просто быть двумя рёбрами одной медали, — добавляет он, но уверенности в его голосе убавляется, будто слова Арсения сбивают его с толку.

— Ты переслушал русской попсы? — спрашивает Эд, вздёрнув бровью, и если бы не его улыбка почти детская, то это бы выглядело очень грозно.

— А это по-твоему что? — Антон кивает на магнитофон.

— Это…

— На века, — встревает Арсений.

— На века, — подтверждает Выграновский. — Ну смотрите, давайте посчитаем, сколько мы были вместе из ваших, сколько там?..

— Семи жизней.

— Именно. Мы познакомились в двадцать первом, потом я встретил тебя после революции, потом мы тащили твою мокрую после купаний в Неве тушку в поместье, потом встретились на корабле.

Арсения передёргивает от воспоминаний о ледяной воде реки, и он отхлёбывает из бокала, развалившись на диване. Он тянет Антона к себе, обхватывает его плечи рукой, и Антон довольно укладывается ему на плечо.

— А потом вы где были? — спрашивает Арсений с хитрой улыбкой, готовый быть правым.

— В Ленинграде. В теории, не далеко от Карелии.

— В шестой мы не виделись, но Антон говорил, что вы были с ним, — уже менее уверенно говорит Арсений, потому что быть родственной душой Эда он не хочет.

Он знает, что они с Антоном связаны накрепко, иначе и быть не может, пускай и времени на принятие и понимание этого факта потрачено сполна; но сомнения закрадываются всё равно.

— А в прошлый раз?

— Я убирал твоё тело с подъездной дорожки, — хмыкает Эд, и Арсений вздрагивает.

Антон глядит на него взволнованно, потому что о том случае они не говорили ни разу — Арсений предпочитал не вспоминать тот шаг в пропасть; и не делает этого теперь. На дворе праздник, и он хочет просто поесть своё оливье и набить живот холодцом, а не думать, как ему пришлось пойти на самоубийство; и тем более, что это видел Антон.

— Классная рубашка, — говорит Егор, который стаканы несёт разве что не в зубах и начинает расставлять стаканы по столу.

Арсений хихикает, ладонь уложив Антону на грудь, и говорит:

— Очень классная.

— О чём трепетесь?

— Можем ли мы быть соулами с Эдом, — вздыхает Арсений страдальчески.

— Можете, в теории, но что-то я не уверен в этом, — улыбается Егор. — Не знаю, вы чисто макароны слипшиеся, ребят, и правда, Эдом тут даже не пахнет. Типа, мы не виделись месяца четыре, но за вечер Антон отошёл только продукты таскать.

— Я учусь шесть дней в неделю по пятнадцать часов в день, конечно мы будем липнуть друг к другу, — фыркает Арсений и цепляет кончик носа Антона большим пальцем.

— Всё равно нет. Не знаю, — пожимает плечами Егор и наконец перестаёт мельтешить перед глазами, плюхнувшись на стул. — Проверили бы, хули. Время дельное, я бы давно уже пососался и бросил это дело.

— Тоже крышак едет, да? — спрашивает Антон.

Спать нормально тот начал только к марту месяцу, и Арсений теперь его сон держит в ладошках и боится на него подуть, чтобы тот снова не начал страдать от бессонницы. Но они оба обретают свои нюансы — и у Антона они становятся видны только в этой жизни, когда он отпускает себя окончательно и понимает, что сойдёт с ума ещё быстрее, если не будет доверяться и позволять себе слабости — и Арсений гордится им. Он играется с его прядками и улыбается, хоть в их диалоге нет ничего хорошего — просто ему радостно, что всё намного лучше, чем могло быть.

Пускай даже Антон думает о поцелуе только потому, что его голова не на месте — это не то, на что Арсений в силах повлиять; зато они сидят в тёплой квартире с едой и ёлкой, вокруг них потрясающие, добрые люди, к которым они очень прикипают за год, у них есть деньги и прекрасные воспоминания, а не просто череда пробуждений и смертей. И Арсению от этого хорошо.

— Да, конечно, это нормально, — беспечно бросает Егор. — У Эда вон наоборот лучше стало, но я, видимо, в острую стадию бреда скатываюсь уже. Ну типа, тридцать жизней — дохера, так-то.

— Да этой фигни не бывает не дохера, — говорит Паша, появившись на пороге комнаты, статный такой, в чёрной рубашке с красным галстуком. — Вы чё тут покисли? Новый год же, ну, — бухтит он и тянется за бокалом в центре стола.

Он здесь выглядит сильно моложе, и Арсений поначалу удивлялся этой перемене, потому что не знал, что Урания может играться с временем, и в прошлых ему могло быть больше или меньше, чем сначала — и Паше в этой жизни около тридцати.

— Это правда, — кивает Эд и, хлопнув по дивану руками, поднимается.

В дверь кто-то стучит, и он открывать идёт, хоть люди его и пугаются ещё как; но не то чтобы его хоть когда-то это останавливало. Из коридора доносится девичий смех и хлопотание Нины Аркадьевны, которая вскоре появляется на пороге комнаты в своём парадном платье и вздыхает снисходительно.

— Ваша эта музыка новомодная, поналетите из ваших этих будущих, — по-доброму ворчит она, глядя на Антона, который танцует нелепо под магнитофон.

Арсений улыбается ей и оборачивается к двери, где появляется Ляся в красивом красном платье, пускай то и из дешёвой ткани; ему кажется, что Урания либо устала, либо ей не хватает фантазии, чтобы кидать их как-то подальше друг от друга. Она робко улыбается Паше, что как мальчишка волосы теребит и галстук поправляет, не отрывая от неё глаз, и Арсению кажется, что за своей учёбой он много пропустил. Но всё должно быть так — он ведь говорил.

В комнате все суетятся, фотографируются на плёнку, пока красивые и трезвые, и Арсений утаскивает Антона тоже, чтобы от них осталась хоть какая-то память; звенят тарелки и бутылки, голоса, и Арсений сторонним наблюдателем улыбается этому всему, пихает в рот вкусную еду и жжёт бумажку в бокал шампанского, когда Ельцин произносит обращение. И на дворе наступает новый, девяносто пятый год под хор голосов и шум хлопушек с бумажными серпантинками, который они вытаскивают потом из салатов.

Арсений долго смотрит вокруг и молчит, потому что счастье, оно и правда любит тишину среди бесконечного радостного гама и тостов, среди музыки и понимания, что он обрёл дом, где ему все рады, делая селфи на стремительно кончающуюся плёнку, где ему дарят рубашку броского цвета и люди улыбаются друг другу; где они с Антоном не отрывают друг от друга глаз и двигают стол в сторонку, пьяные и беззаботные, стоит только заиграть чему-то новому, старому, взятому взаймы опять.

— О, это ж из того тренда в «Тик-токе»! — взбадривается накидавшийся Егор.

— Нихера, у вас он до сих пор есть? — спрашивает Антон. — Ну там, в тридцать каком ты там родился.

— Да, танцуют каждый год эти вальсы, пока всех тошнить не начнёт.

— У нас уже не, только в разряде ностальгии, — жмёт плечами Эд, и это так странно — они же совсем из разных поколений все.

Антон вдруг кидает ему телефон с открытой камерой.

— Арс, пошли? — спрашивает он, протягивая ему открытую ладонь, и Арсений цепляется за неё уверенно.

Все в комнате смотрят на них, как на дураков, не смысля ни капли, что сейчас будет; ребята сонные и хмельные, разваливаются на креслах, диванах, стульях, глядят на них блестящими глазами: Катя с Димой воркуют в уголке, Ляся замирает в ожидании — они с ней даже не знакомятся нормально, но она оказывается их соседкой снизу, за которой, виляя хвостом, бегает Паша уже второй месяц, и Нина Аркадьевна, руки сложив у лица наблюдает, как Антон тянет Арсения к себе за талию и берёт его руку. Тот всегда смотрел на эти тренды со своим скептицизмом одинокого одиночки, но теперь внутри как-то глупо плещется предвкушение, до колющихся пальцев и приятного волнения. И Антон ведёт его привычно, не отводя взгляда, напевая одними губами, что Арсений его дом в любое время года. И тот по-сказочному хочет верить, что они будут любить друг друга вечно. Антон кружит его вокруг своей оси, тянет назад, не желая отпускать, и подхватывает под бедро, когда они отклоняются назад.

Арсений на секунду оказывается так близко к его губам в этом волшебном моменте, что для них уже почти клише, что ему кажется — вот, сейчас всё и должно быть прекращено, сейчас он может поцеловать его безнаказанными новогодними чудесами. Но клише — это не плохо, пускай Антон так же шаблонно скользит взглядом по его губам и кажется даже придвигается ближе, пьяно-решительный, дразнящий; а ещё Арсений должен, просто обязан оставить им выбор. И он улыбается, поглаживая пальцами его шею.

Нина Аркадьевна хлопает им, очарованная их маленьким вальсом, а Арсений чувствует под ногами землю и поцелуй где-то среди собственных кудрей. Они медленно качаются вместе с парочками под другие песни ещё с пару десятков минут, и Арсений отпускает Антона курить, сам заваливаясь на диван к Лясе, которая смотрит на него с любопытным прищуром.

— Я не сказал тебе спасибо, — говорит Арсений, лукаво ухмыляясь.

— Так и знала, — прыскает она. — Чудно́ всё это. За что спасибо?

— Где-то век назад ты помогла мне, — он смотрит на спину Антона, на плечи, что дрожат от смеха и профиль, что расцветает улыбкой на какую-то шутку Эда. — Я твой должник.

— Ну раз должник, — привычно рассудительно говорит она, — то замолви словечко перед Пашей за меня, что ли.

Арсений оборачивается к ней и смеётся тихо.

— Тут можешь не переживать, — отвечает. — Я уже тогда знал.

— Когда?

— В девятнадцатом веке.

— Помнила бы я, — говорит она с улыбкой, и Арсений кивает чуть тоскливо.

Но на деле он рад, что она не помнит; она слишком хорошая, чтобы знать.

Все расползаются по комнатам под утро, а Нина Аркадьевна и того раньше, и в гостиной остаются только они с Антоном вдвоём, лёжа на диване под тёмной, тускловатой от старости гирляндой. Антон такой сонный и красивый в мигающих огоньках, а музыка в ушах тихая, а за окном салюты взрываются редкими вспышками богатства. Арсений спрашивает тихо, наглаживая его макушку:

— А если бы не Урания, что бы было?

Антон улыбается ему в плечо.

— Мы бы праздновали полгода назад.

Арсений фыркает ласково и закидывает руку за голову, но Антон упрямо возвращает её себе на голову.

— Да мы бы не сошлись никогда. Потому что не пытались бы.

И это правда — Арсений знает, что ничто бы не сломало его неприязнь, кроме как сам Антон; но Шаст бы не стал по той же причине. Их жизнь на самом деле какой-то тихий ужас была всё время до этого долгого счастливого года, и сейчас всё пространно и неясно, туманно так, как за окном с наступающим новым днём, как на реке Неве в восстание или в открытом море на заре. Но удивительно, как они столкнулись и как стойко держались, чтобы сейчас так лежать, в тишине комнаты касаясь друг друга и теряя мысли в дрёме; любя.

И Арсений хочет надеяться, что всё ими прожитое ради этого момента будет стоить того.

***</p>

Арсений двигается на бёдрах Антона со смущающими раньше шлепками, которые теперь прошибают особым кайфом; он стонет, вцепившись в его плечи, и замедляется, садится на всю длину. Антон расхристанный, влажные кудри падают ему на глаза, что подёрнуты лихорадочным блеском; Арсений улыбается ему чёртом и целует переносицу, удачно как-то подаваясь вперёд; удовольствие стреляет под кожей и разливается теплом в животе, он тихо скулит сквозь сжатые губы. Арсений ползёт пальцами по чужой коже и снова принимается двигаться с этой какой-то глупой, бесовской улыбкой, которую он не в силах сдержать, дышит шумно, тянется к члену. Но Антон оказывается первее, обхватывает его яички ладонью и перекатывает в пальцах, шов гладит большим, а потом ласково и напористо двигает всей ладонью, скрывая в своей хватке головку. Арсений вскрикивает, сжимаясь на его стояке, и тот подхватывает его голос громкими стонами, откидывает голову на стенку, и у Арсения слюни текут от взгляда на его прекрасную шею, которую он прикусывает и лижет по всей длине.

Он так сильно любит и занимается этим до которого там уже съезда крыш.

Мышцы чужих рук перекатываются под его ладонями, и Арсений ускоряется, надрывая голос и раз за разом опускаясь до основания члена. Антон гладит его бока, сжимает талию и надрачивает быстро, торопится, и у Арсения под зажмуренными веками темнота горит, всё тело заражая. Он кончает с именем Антона на губах, и тот сжимает его член в ладони, бёдрами подаваясь наверх, рот приоткрывает, хватает воздух и царапает ему бедро. Тот блаженно стонет и обмякает, его грудь распирает вдохами, и поджарое тело вздымается так красиво, что Арсений успевает это заметить.

Он падает на постель рядом с ним и мутным взглядом упирается в потолок. Простыни под ним неприятно-влажные, но Арсений лежит обессиленный и млеющий от оргазма, забивает на такие мелочи.

— Охуеть, — шепчет Антон. — Пиздец, я в ахуе.

Арсений улыбается; он знает, что с сексом у него нет проблем, потому что всему учатся на опыте, и у него было время. А Арсений всегда доводит до конца начатое и ищет возможности быть лучше. Они гонят ускользающее от них время вперёд и мартовскими котами становятся уже в январе, когда от стресса Арсению не помогает никакая ромашка: сессия и работа, куда его берут с наступлением холодов назад, утягивают его в рутину, от которой он сходит с ума только быстрее, и без того терзаемый цифрами на часах. Он так и не говорит с Антоном об этом, врёт ему улыбками и убеждениями, что всё с ним нормально, на деле с каждой уходящей секундой всё острее ощущая безысходность и страх. Его гнетёт недосказанность, но сильнее то, что их жизнь скоро кончится. И здесь останутся все, кем он дорожит, кроме Антона.

Арсению тоска вдруг давит на плечи, и даже пыль кажется неподъёмно тяжёлой; от расслабления ничего не остаётся так же как и от собственных страхов не говорить. Он смотрит на Антона несчастным взглядом, и думает, что надо сейчас, так символично и красиво — нагим, голым совершенно, не прячась за обманкой яркой одежды, которая может выдать в нём несуществующий порядок. Он — хаос, в котором мысли бьются друг с другом за честность среди кривых зеркал из загонов и боязни.

Он садится решительно и ногу перекидывает через его бёдра, возвращается назад, и Антон говорит негромко, прикрыв глаза:

— Подожди хоть десять минут, золото, — на его губах играет улыбка, и Арсений прикусывает губу.

Не хочет её стирать.

Арсений глядит куда-то сквозь него, большими пальцами поглаживая кожу за его ушами, цепляет короткие прядки, и внутри всё сжимается; Антон, конечно, замечает его долгое, тяжёлое молчание и открывает глаза, следит за его лицом встревоженно, чуть голову склоняет набок, чтобы зацепить взгляд; и Арсений чувствует себя самым большим обманщиком из всех.

Урания хитрее их, она понимает, что короткими перебежками их не довести, и выбирает другой путь: долгий и томный, позволяющий почувствовать, забыть, что они её часть, пробовать, успевать радоваться и горевать. Она предпочитает существование жизни, подло позволяя им её ощутить: и эта подлость срабатывает.

— Я не хочу следующую жизнь, — говорит прямо Арсений, и голос ломается, подводит его так по-дурацки, что он хочет просто свалить куда-нибудь дальше заката, в какую-то кромешную ночную тьму. — Я хочу остаться здесь, — и ему тошно от этого «я».

Потому что они — команда; но, в таком случае, в команде нет тайн.

Антон застывает, глядя на него, и Арсений не может, у него просто не получается увидеть на его лице хоть какую-то эмоцию — глаза замыленны тревогой. Тот губы поджимает и опускает глаза, но Арсений не сдвигается с места ни на йоту и продолжает гладить его косточки. Путей к отступлению и выдумке чего-то своего больше не остаётся.

— Арс, следующая жизнь может оказаться нашей, — говорит Антон, но его терзают сомнения, он заламывает пальцы, не знает, куда себя деть.

И всё же лучше сказать, чем не сказать; хоть Арсению и жаль ставить его перед выбором.

— А может нет, — говорит он в ответ так же тихо. — Нашей может вообще не быть. Эд…

— Я знаю, — прерывает его Антон. — Но если вдруг да?

— А может, мы окажемся в палеолите. Или в век чумы. Антон, у нас осталось так мало, всего четыре жизни, — говорит он так скуляще, что кажется себе невыносимо жалким. — А тут у нас друзья, моя бабушка. Хороший дом, работа, машина, — бормочет он, и вся его решительность обращается в прах.

И Антон смягчается, ощущая его потерянность, ведёт ладонью по пояснице.

— Я знаю, что это ужасно, потому что мы так и не нашли твою маму, но я не могу ничего с собой поделать, — говорит Арсений, наконец позволяя себе обмякнуть, но рук с его плеч не убирает. — Я тут начал по-настоящему жить. Ты представь, рождение скольких вещей мы застанем. «Руки вверх», «Звери», сколько фильмов выйдет на наших глазах. Мы посмотрим «Пиратов Карибского моря» в кино, — тараторит он спешно, его прорывает каким-то отчаянием.

Антон смотрит на него так переживающе, что Арсению хочется плакать, насколько он этого не заслуживает.

— Но это же такие мелочи, Арсень, — говорит Антон. — Я тебе кинозал потом сниму, чтобы ты посмотрел. Обещаю.

Арсений усмехается горько.

— Снимешь? На какие деньги, Антон? На те, что не заработаешь, потому что после универа в нашем веке нас никуда не возьмут? Где у нас нет ни связей, ни работы, и мы снова вернёмся туда, откуда начали? Антон, да нам уже за тридцатник по уму, и теперь возвращаться снова в это беспомощное студенчество? Где мы будем одни из двухсот бесполезных людей? — он проглатывает половину слов, истерично почти вскидывается.

Антон выглядит таким же потерянным, как, наверное, выглядел Арсений все последние месяцы, думает, сдвинув брови, и ждёт, что ещё он скажет, не согласный, но готовый хотя бы выслушать до конца.

— Антон, да я же даже не нужен со своими знаниями там никому! Быть умным — это, видите ли, позорно, а тут моему уму почти удивляются, Паша дискуссии со мной ведёт, хоть я и ебучая восемнадцатилетка. Да ты сам меня за зубрёжку ещё год назад высмеивал! — срывается Арсений, и у него не получается спокойно говорить больше, его кроет каким-то неясным срывом.

И Антон тянет его к себе, обнимает крепко, гладит по спине так нежно, что Арсений горбится под тяжестью своих плеч. Его грудь рвёт вдохами, он чувствует себя врагом самому себе, им двоим, непростительным и жестоким.

— Арс, ну а дефолт как? Бедность? Бандитизм? — спрашивает его мягко Антон.

— Ну мы же знаем про дефолт. Мы поднимемся на нём. Из банды уйдёшь, Эд тебя точно отпустит, поступишь куда-нибудь, или дело своё откроешь, что захочешь, — Арсений отстраняется и смотрит ему в глаза, что подёрнуты печалью. — У нас здесь столько возможностей, — добавляет он в усталой попытке, и Антон смотрит так виновато. — Я устал умирать. Я хочу жить. Пока не поздно, я хочу жить.

И Арсений понимает по чужим ямочкам над бровями, по блестящим искренним глазам, что ни одно его слово ничего не изменит; боится ли Антон просто, страдает ли, его решение крепкое, как кремень.

— Не говори, — холодеет Арсений и отстраняется; руки немеют и ощущаются будто не своими, неудобными пластилинками, которыми он обнимает свои плечи. — Я знаю тебя, — говорит ещё и поднимается с постели — ему давно пора собираться на смену. — Ты знаешь меня. Ты понимал, что этот разговор будет, очень давно, — ноги ломано скользят в штаны. — И знаешь для себя ответ на мои вопросы.

Антон, приосанившись, следит потерянно, как Арсений накидывает его толстовку, оставляет на голове растрёпанное гнездо; обида травит того изнутри, но Арсений благодарен ему за возможность сказать всё это — и быть точно уверенным, что иначе не будет.

Потому что компромисса у них быть не может; но Арсений готов пойти на этот шаг ещё один раз, потому что это и правда, возможно, пустяки, он может привыкнуть к чему угодно. Он знает это после того, как у него не осталось кровной семьи; и как он полюбил самого нелюбимого им человека на земле.

Арсений хватает с полки ключи от девятки и влезает в затёртую джинсовку, что ему на всё холодное время года; они же бедные, и в этом Антон прав.

— Я возьму?

— Ты умеешь? — бросает тот резко, подаваясь вперёд.

Не может найти себе места.

— Конечно, умею, — усмехается Арсений и произносит почти безнадёжно: — Я же сын своих родителей.

И это режет ему по ушам, как будто чужое что-то, неправдивое. Но он отбрасывает морок и шагает за порог комнаты, улыбнувшись Антону вымученно.

Тот провожает его взглядом настолько опустелым, что Арсению почти больно; но он идёт только вперёд.

***</p>

Арсений приходит со смены, и его встречает завтрак; и спящий на столе Антон, который выглядит так, будто его били всю ночь — бледный и уставший. Он сипит тихое: «Если бы не мама, Арс, правда», — когда слышит его шаги, и Арсений прощает ему это всё, настолько искренне и печально он звучит тем утром. Арсений присаживается на корточки рядом и обнимает Антона за бока несуразно, сливается с ним в одно на короткую секунду и отвечает тихо:

— Я понимаю.

И правда понимает — если бы его так любили, он бы выл от тоски. Если бы они с Антоном не были соулмейтами, что вполне может быть — он бы так выл от тоски и драл бы себе кожу в попытках его искать в каждом из миров.

Они спят долго, но Антон исчезает перед обедом, выскальзывает незаметно из постели. Правда, Арсений замечает — но не находит в себе сил подняться и зарывается в одеяло. У него смены идут через отсыпной, и вечером он собирается неспешно, натягивает подаренный Ниной Аркадьевной свитер с оленями, который она сама связала — тот колется, но очень греет, и Арсений сливается с ним в одно тоже — они со свитером очень похожи. А ещё у Арсения едет крыша, раз он сравнивает себя с одеждой, но больше его это не тревожит; быть безумным веселее в этой понурой жестокой системе, и он больше не думает о том, что расставаться с этой жизнью — когда-то там потом, ещё не скоро, времени ещё достаточно — будет невыносимо.

Он напяливает глупую пёструю шапку с помпоном, которую осенью нашёл на рынке, и выходит за порог. Ключи задорно звенят тощей связкой из почтового и домофонного — у Арсения в голове звенит от удара о железную дверь.

— Лопоухий здесь проживает? — рычит ему в лицо какой-то неотёсанный суровый мужик.

Арсений вздыхает мученически и пытается вывернуться, но его только сильнее хватают за свитер и прибивают к двери. Арсений хочет истерить, чтобы не смели портить подарок, но вместо этого тянется к внутреннему карману незастёгнутой куртки аккуратно. Рука ложится на небольшой пистолет, которым они по осени с Антоном пугали белок в ближайшем к городу лесу, чтобы Арсений научился стрелять из современного оружия; хотя он и на старом-то был не королём.

От его собеседника несёт перегаром, и Арсений держится, чтобы не поморщиться — что-то ему подсказывает, что лучше не стоит.

— Спрашиваю, лопоухий тут живёт?

— Кто? — спрашивает Арсений.

— Ну пацан этот, как его зовут, хуй проссышь, Артём он там, Артур.

Арсений хочет возразить, что, вообще-то, он Антон, но запихивает своё занудство подальше. Вся эта криминальщина ему не доставляет никакого удовольствия, но как будто бы хочется, чтобы этот мужик спал покрепче; и точно не знал, как зовут «Артёма-Артура» на самом деле.

— Не понимаю, о ком вы.

— Слышь, пидорок, я бы на твоём месте язык в зад не засовывал при мне. Вываливай давай, дома он, нет?

Арсений бессмертный, и это правда — хоть они со смертью уже лучшие друзья, ходят парой — или тройкой, и тогда они те самые белые кони из песни. Чур он — январь. Эти мысли тоже лезут очень не вовремя, и Арсению иногда кажется, что он сам не заметит, когда сойдёт с ума. Он усмехается и отводит взгляд на продавленную грязную лестницу. Его снова встряхивают, но Арсений не замечает уже, как затылок бьётся о дверь, как у болванчика.

Есть девушки солдат, которые их дождались, а Арсений — парень бандита, и он очень любит трепаться.

— Да не знаю я никакого Артёма, молодой человек. Андрея знаю, но у него с ушами всё в порядке.

И у Антона тоже — эта его деталь вообще милая. Арсений старается взгляд от мужика не отводить, когда видит, что Антон появляется почти бесшумно за чужой спиной, серьёзный, сосредоточенный — слышал всё на лестнице.

— Но вы думаете, вы один такой умный? — с сумасшедшей улыбкой говорит он и прижимает пистолет к животу собеседника слитным движением, так, что тот даже вынуть нож, спрятанный в рукаве, не успевает.

Арсений не пальцем деланый, не дурак, он год как-то от этого бегал всего, но это совсем не значит, что не был готов, хоть и не ясно ему, почему Антон до сих пор не ушёл из этого мрака. Когда-нибудь его дела вылезли бы из подполья и задели бы Нину Аркадьевну, может, Пашу или Катю — но тот рад, что задевает его. Потому что те были предупреждены, но безоружны, а Арсений болен на голову — и правда вооружён.

Он секундно вспоминает Эда в их вторую такую встречу; когда тот убил человека без задней мысли, и без передней, и без любой мысли; тот решил портить кому-то жизнь и получил ответ. Арсений теперь чувствует себя совершенно так же, и его не тяготит всё это — на его руках крови больше, чем он мог себе когда либо представить. Но ноль, помноженный на любое число, становится им же.

Арсений смеётся и толкает со всей силы замахнувшегося мудака в плечи, и Антон перехватывает его за шкирку, прижимает отёкшей рожей в зелёную стену подъезда. Тот брыкается с заломленными руками, которые краснеют от хватки Антона, а Арсений лишь откидывает чёлку и возвращает пистолет на место.

— Умнее этого «пидорка», — елейно говорит Антон ему в затылок, — в Питере никого нет, мразь. А на твоём месте я бы к людям попусту не лез, — припечатывает он сургутной печатью.

Мужик пытается ударить Антона по голени, но тот пользуется этим и бьёт его во вторую ногу; Арсений наблюдает, как чужая голова встречает каменный пол и мешком катится с лестницы в бессознании, с чувством полного удовлетворения. Антон смотрит на него с волнением — боится, наверное, что Арсений его этот подлый приём осудит, но тот лишь целует его в щёку и тащит ключи из кармана.

Он никогда не водил после того, как сдал на права, но теперь входит во вкус, и Антон дует губы, когда Арсений снова собирается вытолкнуть его с водительского кресла.

— Я возьму?

Антон усмехается, расслабляясь, и щурит глаза блестящие — то ли лукавством, то ли любовью, чёрт бы его знал.

— Давай я тебя провожу, а то ходят тут всякие.

— Ты превратилась в стужу, а я уже просту-ужен, — воет Арсений своим жутким голосом. — Давай.

Не то чтобы ему это нужно, потому что он головой простужен, и стужа ему уже для этого не нужна, но побыть рядом всегда приятно, потому что, несмотря на скорую смерть, у него всё ещё полно дел. Он ловит жизнь теперь ещё яростнее, смирившись, что скоро ей придёт конец, но больше это его не задевает, потому что найти маму Антону тоже будет радостно. Оказывается, и друзей заводить он может больше одного, и делать всё, что ему вздумается. А там уж приживутся как-нибудь, раз до этого у них получалось.

Арсений берёт его за руку и, переступив через тушку человека на лестнице, ведёт его за собой.

***</p>

Антону забивают стрелку.

Никто не удивлён — они ждали этого после того, как у бандита, которого Антон сбросил с лестницы, обнаруживается черепно-мозговая и пару переломов; криминальный мир очень жестокий и обидчивый, и Арсений знает, что они через две недели там умрут. Он давно готов и к этому, и загадка смерти его перестаёт интриговать, даёт спокойно доживать здесь своё. Он не боится, не волнуется и знает, что пойдёт туда вместе с Антоном — он бы пошёл, даже не имея больше жизней за спиной, потому что они команда, они больше, чем команда. И Антон, конечно, с самого начала был прав.

Арсений стоит одним зимним, туманным и мглистым утром на холодной кухне, кутаясь в свитер, и варит им кашу на завтрак, пустую манку без масла — каша с маслом это что-то из преисподней. Он хватает от этой жизни всё, что может, спокойствие впитывает в себя будто губка, чтобы хватило на много-много лет вперёд; даже если этих лет у них нет. Но эти мысли — они странные, потому что Антон тоже очень хочет жить, и в последней они точно останутся. Они договариваются так тем же вечером, когда Эд говорит про разборки, и Арсений просто надеется, что это будет не так далеко. В будущее им не дадут попасть при всём желании — не дальше, чем годы их первой смерти. Но и это не волнует его больше.

Он не ставит музыку, не включает забавный квадратный телик, и слушает только звон ложки о маленькую погнутую кастрюльку, пока над головой озорно мигают оставшиеся с праздника гирлянды. Арсений улыбается самому себе и глубоко дышит; воздух пыльный и прохладный, но сонный морок никуда не уходит — на кухне горит одна только тусклая лампа на столе, а за окном едва-едва светлеет.

Он слышит тихий шорох тапочек — из коридора выходит заспанный Антон и трёт глаза, оперевшись на дверной косяк; Арсений подходит ближе, стряхнув ложку, чтобы поцеловать в лоб, и возвращается к коварной каше, которая без его участия пойдёт комочками. Антон так и стоит там, глядя на него из-под полуприкрытых век, и Арсений улыбается ему ласково, оглядывается всё.

— Чего ты? — спрашивает, но Антон лишь качает головой.

И Арсений даёт ему просто подремать у двери, раз так хочется, не наседает глупыми вопросами; утро такое тихое, умиротворённое, что он и сам бы так постоял в полутемени кухни. Ложка снова бряцает по кастрюле, мягкий взгляд непрерывно чувствуется затылком, и время, кажется, замирает в моменте; у Арсения по телу патокой растекается покой.

Арсений слышит, как Антон шоркает к нему, и улыбается снова — так глупо и так влюблённо. Тот касается его плеча и мягко разворачивает к себе, и Арсений ловит его кристально чистый, мягкий взгляд, но с его уст не успевает прозвучать ни одного слова.

Они целуются.

Антон накрывает его губы своими, скользнув тёплыми ладонями на шею, а Арсений так и застывает с ложкой в руке; внутри него распутываются все петли, что, оказывается, мешали ему дышать. Чужие губы мягкие и сухие, очень ласково целуют его губы, и он запоминает каждое из этих касаний кропотливее, чем свои конспекты. Арсений отстраняется едва, смотрит в его глаза, которые уверенные такие, кристально просто, в содеянном и, кинув ложку на пол, обнимает его шею руками; целует сам. Антон приоткрывает рот и крепко жмёт к себе за талию.

Арсений не разменивается на вопросы, он откладывает их на потом, и они долго-долго целуются, будто всё это время пытаясь восполнить, и это, правда, лучшее, что он когда-либо чувствовал.

— Я тебя люблю, — шепчет он, — я тебя люблю, Антон, спасибо, спасибо тебе.

— Прекращай, — улыбаясь уголком губ, отвечает ему Антон, прижавшись к его лбу.

— Любить? — шутит Арсений, глаза щуря как чёрт.

— Не дай бог, — отвечает Антон с деланным испугом.

Арсений не знает, что вдруг так сильно изменилось в нём, что тот, несмотря на свою горечь, решился на этот шаг; но его распирает от радости, он лыбится и смеётся, целует его ещё десяток раз, потому что он так сильно любит его, потому что Антон делает его самым счастливым человеком, сильный и жертвенный, самый невероятный во вселенной, и Арсений постарается сделать так, чтобы он о своём поступке не пожалел. И все эти чувства бьют по нему с такой силой, что он правда смеётся ему в плечо, почти плачет от чувств, и это смирение внутри больше не замещает душу. Арсений скребёт пальцами его спину, комкает в пальцах футболку, и чужие руки обнимают его крепко за плечи.

— Добро пожаловать, — слышится с порога, и Арсений, оторвавшись от Антона, смотрит на улыбающегося Пашу, который бренчит их часами в руках.

Арсений хватается за них и смотрит на замершее на отметке пяти дней и десяти часах время — пока другое на часах над плитой идёт своим чередом.

— Всё, — шепчет Арсений.

— Всё, — кивает Антон, глядя на свои, и целует его ещё раз, изголодавшись, будто бы соскучившись, хоть они и каждый день вместе.

И кто бы знал, на самом деле, что самый, казалось бы, невыносимый человек станет его судьбой. Но Арсений, спустя столько времени, совсем не удивлён.

Они едят всё-таки скомкавшуюся манку позже, звенят алюминиевыми ложками в тишине, и Арсений воздух даже хочет пощупать, ощутить эту новую жизнь в новом году руками. Он улыбаться перестать не может никак, лицо устаёт уже, но он всё равно лыбится.

— А со стрелкой что делать будем? — спрашивает Арсений в конце концов, чтобы мир перестал казаться таким несуществующим.

Антон серпает водянистой кашей и оглядывается на него, жмёт плечами.

— Идти, чё. Всё равно найдут, и лучше пусть я сам приду, чем тут всех размотают.

— А если умрём там?

— Вообще, не должны, — говорит он. — Но если, значит, судьба такая.

Арсений опускает глаза виновато, размешивает смородиновое варенье, выпрошенное у Нины Аркадьевны, в тарелке, красит её в сиреневый.

— Тогда мне стыдно, что я заставил тебя, — говорит тихо, и беззаботность уходит, на душе оседает тяжесть.

Но Антон только усмехается, а потом перегибается через стол, чтобы снова поймать его раскрасневшиеся уже губы на секунду.

— Ты меня не заставлял, — говорит он, садясь назад на табуретку. — Меня хуй чё заставишь сделать, знаешь же.

— Ну ключи от машины ты же мне отдаёшь.

Антон смеётся тихо и качает головой.

— Сравнил жопу с пальцем.

— Лучше в жопу палец.

— Почему ты не говорил, что фанат фингеринга?

— Вот кто фанат фингеринга, так это ты, — усмехается Арсений. — Так прогиб…

— Ребят, давайте вы будете это в спальне обсуждать! — слышится из ванной недовольный бубнёж Димы, и Арсений хохочет в голос. — Я конечно вас поздравляю с почином в говне, но эта информация не предел моих мечтаний.

— Прости, прости, — отвечает ему Антон.

Арсений убирает тарелку в раковину и разворачивается, облокачивается на столешницу.

— Так почему всё-таки? — спрашивает Арсений, прикусывая ноготь.

— Да я подумал над твоими словами. Ну, о том, что нашей жизни может не быть, а если в другой я и найду маму, то она будет не та, что моя, — говорит Антон, включая воду в раковине, и принимается надраивать посуду, глядя куда-то сквозь шкафчик. — Потому что это — лучшее, что у нас было. Да, без «Тик-Тока» очень уныло, я уже все, что были в галерее на смартфоне скачаны, посмотрел. Но как-то несравнимая хуйня, если честно. Нормальная, хоть и бедная, жизнь против «Тик-Тапка». Тем более, ты так этого хотел. Я посмотрел на тебя, и на то, как быстро ты смирился, и понял, что если лишу тебя твоего этого института, друзей, то ты будешь несчастным. Даже если ты улыбаешься. Ты умеешь прекрасно улыбаться, когда несчастен, самой правдивой улыбкой. И это не жертва, Арс. Просто есть вещи, — он замолкает на секунду и голову откидывает назад. — Они просто того не стоят, особенно такие призрачные, держащиеся на соплях, говне и палках.

— На моче и снеге.

— Да, — ухмыляется Антон. — А мама — я постараюсь найти её здесь. Поищу в телефонных книгах. Где-нибудь, я постараюсь найти её, потому что она где-нибудь есть. Начну, блин, брать неизвестные номера, или домашний телефон, потому что она абсолютно точно, даже если мы с ней так же в жуткой ссоре, как ты со своими был… когда-нибудь простит меня. Мы же не знаем, как мы здесь оказались, в этой квартире. Может она просто без понятия, куда набирать, — говорит он совсем тихо, печально, и Арсений понимает, что он сам все телефонные книги для него перероет. — Меньше всего я хочу, чтобы ты опять взвалил на себя все, блять, беды. Я взрослый уже мальчик, и если я решил, значит, я решил. Не спьяну, не на эмоциях. Я две недели ходил как раненая собачка, и просто думал, думал, думал, очень долго. Но так будет лучше, чем потом остаться ни с чем вообще. Тем более твоя бабушка любит нас с тобой. А потом — разберёмся.

— Я просто хочу…

— Чтобы я был счастлив. Я знаю. И я буду, у меня, блять, есть ты. И я не буду говорить, что этого достаточно, немного нездоровая херня получается, но не весь мир я контролить могу. Главное — знать, что ты сделал всё, что было в твоих силах. Это тоже мама сказала. И я сделаю.

И Арсений представить себе не мог, что когда-нибудь для кого-нибудь он станет тем самым «у меня есть ты»; и его сердце просто делает кульбит. Он обнимает Антона со спины, прижимается к лопаткам, дышит в затылок.

— Спасибо.

— Хуйня вопрос, — брякает Антон, но Арсений знает, что никакая не хуйня, ни для кого из них.

— Я буду актёром, — шепчет он и целует позвонок, выступающий на шее.

Это понимание обрушивается на него ступором, потому что он уже свыкся с мыслью, что этому не суждено случиться. А теперь суждено, если его не попрут за бесталанность или долги. Но это уже дело будущего; сейчас главное — пережить разборки.

И будет лучше; больше никто не сможет ему помешать.

— Будешь, — говорит Антон уверенно и, развернувшись, обнимает его крепко, целует кудри, взмыленные после сна. — Ты же, кстати, знаешь, что Тимур, который Родригез, в какой-то из вселенных песни пишет? Я нашёл парочку на смартике. А ещё это, «Звери» в этой вселенной могут и не случиться.

— Не лезть в жизнь Ромы до десятых годов. Так и запишем, — говорит Арсений и смеётся.

Обязательно будет лучше. И уже, впрочем, очень хорошо.

***</p>

Они заходят в магазин за пивом поздно вечером, потому что Арсений закрыл два экзамена из пяти; за пивом они, впрочем, заходят после каждого, потому что у Арсения ощущение, что его хотят нарубить на кусочки и заморозить на голодные времена, а не сделать актёром. Тётя Тамара, местная продавщица, смотрит на него уже с сочувствием, а не как раньше — с видом, будто он грязный алкаш из ближайшей лужи.

Хотя Арсений бы от усталости и безысходности в неё лёг.

У них с Антоном увлекательнейшее времяпрепровождение теперь по ночам — вместо сна они роют справочники и телефонные книги, потому что Арсений не может оставить это ему одному; они команда даже в таких пустяках, и теперь пора закрывать не только его гештальты. Потом ещё три часа Арсений зубрит историю литературы и спит два часа. И так всю неделю, но он вообще перестаёт жаловаться, потому что работает на голом энтузиазме. Но тот никак, конечно, не соотносится с тем, что иногда он садится за учёбу буквально голым, потому что между телефонными книгами и книгами по учёбе у него бывает перерыв на быстрый голландский штурвал.

Он считает себя как никто достойным этой практики; он всё-таки реальный штурвал держал в руках. Насколько голландский — он сказать не может, но, тем не менее, энтузиазм его бьёт фонтаном от понимания, что теперь ему нужно закончить университет, а не просто поиграться в студента для опыта. Правда, с телефонными книгами всё обстоит не так радужно, как с его пятёрками по предметам; маму Антона они не находят там ни по его фамилии, ни по девичьей, а искать Наталью Алексеевну по имени-отчеству смерти подобно. Мало ли, какие предки у них в этом мире.

Антон не отчаивается и верит в лучшее, и Арсений верит в это призрачное лучшее вместе с ним; и, наконец, не только из благодарности, но и потому что это просто их невероятная, лучшая на свете жизнь. Арсения наконец отпускает нереалистичность происходящего, дню к третьему, и он старается не думать и не дёргаться проверять часы, чтобы точно удостовериться, что они стоят. Но те всегда открывают ему одну и ту же картину, где он Урании ничего не должен. Больше никогда.

В магазине очередь из кучи людей — на улице мороз лютый стоит и, наверное, Арсений даже рад возможности погреться в тепле, потому что печка девятки хандрит и больше не греет так хорошо; может, ей тоже холодно. Антон держит его за указательный палец, как ребёнка, но это даже мило — и очень нежно, потому что он наглаживает фаланги, да и это незаметно для других; после встречи с родителями Арсения они не слишком рискуют на людях как-то проявлять любовь. Хотя за ориентацию убивать никто их не хочет, вроде как — у людей вокруг полно других дел.

Арсения в тепле морит, и он механически переставляет ноги в очереди, следит за макушками людей, которых становится всё меньше — они исчезают в вечерней вьюжной темени за стеклом двери. И Арсений сначала не задумывается, почему в один момент Антон перестаёт шагать с ним и отпускает его палец; он оборачивается к нему, проморгавшись от наступающей в тепле дремоты, и слышит тихое и ошеломлённое:

— Мама?..

Антон глазами, полными тоски, смотрит на невысокую пухленькую женщину, что отходит от кассы, и та замирает так же — её губы трогает улыбка. Она сама с виду очень опечалена, но во взгляде блестит какая-то скупая родительская надежда. И Арсений понимает — это она. До него не сразу доходит, он в прострации пялится на них, на Антона, который каменным изваянием стоит, не сдвигаясь ни на миллиметр, и за которым недовольно шумит очередь, такой потерянный и разбитый, на Наталью, что прижимает авоську с продуктами к груди и спрашивает:

— Неужели дуться перестал, Антош? — и в словах её столько горечи, сколько Арсений никогда бы не предпочёл слышать.

Антон хлопает глазами и делает шаг из очереди ей навстречу, жадно хватает воздух, но Арсений не лезет, даёт ему пережить и осознать это; встречу, которую он так искал — больше, чем они по воле судьбы искали друг друга. Тот молчит, рот только открывает бессильно — у него в глазах блестят слёзы.

— Да… да я давно перестал, мамуль, мам, я… мы с Арсением… — запинается он, и Арсений его взгляд хватает, ищущий поддержки, и коротко женщине машет. — Там очень долгая история, я расскажу, сейчас, только… — тараторит он и подаётся вперёд низкую фигурку мамы в своих руках бездонных прячет, гладит её по спине, а Арсений шагает к прилавку.

— Две «Балтики», пачку «Мальборо», геркулес и яблок полкило, — бросает он тёте Тамаре, на неё даже не глядя, и продолжает смотреть на Антона.

— Год ни слуху, ни духу от тебя, — бормочет женщина без всякой злобы, только с отчаянием таким зверским, что у Арсения всё сжимается. — Я так волновалась, сынок.

Арсений кладёт на стол деньги, не глядя хватает пакет и подходит к ним сразу, Антона мимолётно гладит по плечу. Он смотрит на скудную авоську в руках женщины, и Антон тоже, отпуская её наконец, теперь светится улыбкой такой яркой, неверующей совсем; сдвигает какого-то мелкого шкета в очереди тут же, чтобы купить маме ещё еды, а не только хлеб да молоко по уценке, и Арсений безумно за него счастлив, потому что он заслужил эту встречу больше, чем что-либо ещё в этом мире.

— Здравствуйте, — в то же время говорит Арсений сбитой с толку и замершей в растерянности Наталье. — Меня Арсений зовут, я… в общем, неважно, это мы потом обсудим, я просто хочу сказать, что рад вас видеть, — искренне бормочет он. — Не обижайтесь на него, он ужасно по вам скучал. Мы на машине, давайте мы, я не знаю, к вам поедем, там столько всего рассказать надо, спросить, что просто…

Они оставляют ползарплаты в магазине и загружаются в машину втроём с тремя пакетами еды минутами позже, и женщина сбита с толку не меньше, чем они сами, но у Антона, что последнее время уставший и замотанный, открывается второе дыхание. Его мама отвечает без заминки на то, куда ехать, откладывает сотни вопросов на потом, глядя на сына, которого распирает от радости. Он всю дорогу без умолку болтает об их соседях, о том, что он с Арсением вместе его монологи наизусть учит, и как они летом ездили в Саратов; а Арсений, сидя за рулём, просто не вмешивается, по ночным дорогам ведёт машину под лишь светом тусклых фонарей и моргающих фар.

Он мягко улыбается, слушая сонной головой разговоры в полуха и заворачивает в какие-то путанные, петляющие дворы. Останавливаются у пятиэтажки в сорока минутах пути от их коммуналки. Квартира у Натальи маленькая, крохотная однушка с двумя диванами в комнате и кухней из плохого тёмного дерева, которое вздувается от старости и влаги. Везде лежат пыльные ковры с причудливыми узорами, фигурки котов стоят на полочке в коридоре, а на зеркалах — фотографии; но ни на одной из них нет Антона — потому что его в целом здесь не существовало год назад, и это отзывается в Арсении глухой печалью.

Наталья Алексеевна суетится, хлопочет, стаскивая тонкую шубку, истёршуюся и, наверное, почти не греющую — Антон долго вертит её в руках и тихо бормочет, что надо купить ей новую, взять из их полупустых к дню смерти заначек, и Арсений кивает, гладит его по спине утешающе. У того сердце не на месте, и голова, и Арсений не знает, как себя вести, что говорить — он просто ходит за ним хвостом в ванную метр на метр, на кухню, которая сквозит плохими окнами, садится рядом, табуретку двигая к Антону, но потом берёт начало разговора на себя, потому что тот сбит с толку, оглядывается по сторонам сиротливо, ёрзает на седушке жёсткой. Арсению остаётся только догадывается, какой бедлам из чувств у него внутри.

— Почему Антон год не держал с вами связь? — спрашивает Арсений, прощупывает почву, чтобы это не звучало сразу слишком странно, и Наталья руки складывает на груди, поставив на плиту чайник, и вздыхает.

Ей тоже всё это дико, и Арсений чувствует себя здесь лишним со своей этой неуместной радостью. Но он точно знает — стоит им приехать домой, и Антон спать от собственного счастья не будет всю ночь, обнимать его долго и губы сонного Арсения ловить десятками раз; потому что они теперь только и делают, что целуются.

— Антош, а ты своему другу не рассказывал? — спрашивает она, и Арсений понимает, что без «странно» не обойдётся ну совсем никак.

— Смотря что рассказывать, — выдыхает Антон.

Его правда может не совпадать с правдой этого мира; и они смотрят друг на друга тяжело, опасливо, потому что Антон боится быть отвергнутым, а Арсений боится, что его отвергнут, несмотря на все его ласковые слова в сторону мамы. Женщина хмурится, растерянная, не может уловить их мысль, но Арсений роняет лишь одно слово, дав Антону самому решать:

— Попробуешь?

Антон кивает ему в ответ и глаза прикрывает, делает глубокий вдох.

— Мам, я не отсюда, — говорит, сверлит взглядом пол. — Я искатель, и Арсений тоже. Были искателями. Я родился в две тысячи первом. Там мы с тобой тоже поругались, из-за учёбы, так по-дурацки, а потом я умер. Так что я даже… не совсем твой сын.

Он чеканит слова, как будто те железками цепляются за зубы, не смотрит даже на неё, но смотрит Арсений; и Наталья почему-то улыбается.

— Удумал тоже мне, — говорит она, поскабливая ноготь с облупившимся маникюром другим. — Не мой сын. Ну я же тебя рожала сутки, кто ещё? Воспитывала потом маленького сорванца, подростковый возраст ещё, когда из-за компьютера тебя за уши не оттащишь с этим твоим «Контр-струком» или как его там. Скажи ещё, что я себе сына выдумала, ну Антош, — по-доброму ворчит она.

И тут Антон хмурится, голову всё-таки поднимает. Арсений настораживается.

— Мам, ты понимаешь, что я не из этого века?

— Понимаю, — кивает она. — Но ни в жизнь не поверю, что вся моя память о тебе это какая-то выдумка. Забудешь такое, — улыбается она и головой качает сокрушённо.

Антон застывает с открытым ртом, и Арсений видит, как в его глазах блестят слёзы, такие страждущие, за всё это время ни разу не пролитые.

— Мам, «Контр-страйка» ещё не существует, откуда ты его взяла?.. — спрашивает он, и Арсения прошибает осознанием.

— Ну не существует и не существует, — пожимает плечами женщина. — Это не меняет того факта, что ты мой сынок.

Память об Антоне у неё действительно настоящая память, а не розыгрыши Урании. Арсений замирает с приоткрытым ртом, глядя то на Наталью, то на Антона, и сжимает его пальцы своими. У того поджимается подбородок и слёзы всё-таки катятся по щекам, он мелко дрожит, и Арсений целует его висок. Наталья Алексеевна подходит ближе и обнимает Антона, тот лицом жмётся ей в живот и бормочет десятки извинений, сжимая её в руках, такой разбитый и опустошённый этим безумным поиском. И Арсений искренне счастлив за него, потому что он этого хотел больше всего другого после их того утреннего поцелуя; и до него.

Он оставляет их наедине и курит на балконе, под его тапочками хрустит снег; Арсений ловит себя на мысли, что ему совсем не больно — его родители сами сказали, что он им не сын, и как будто он наконец отпускает эту историю, которой давно пора бы кануть в лету. И теперь он чувствует спокойствие, несмотря на приближающуюся стрелку в полях Девяткино; потому что геройство Антона, его выбор — выбор самого Арсения — возвращаются ему добром.

Арсений приходит к ним чуть погодя, и Антон уже улыбается и смеётся, а на столе дымятся пышные оладьи рядом с мисочкой варенья. Тот оглядывается на него и молчит, но в глазах читается благодарность; у него на щеках пятнышки красные от слёз; Антон больше не выглядит несчастным, но — освобождённым.

— Мам, — зовёт он и встаёт даже, тянет Арсения к себе за руку. — Знакомься, в общем, это Арсений, и мы не друзья.

Та оборачивается и убирает чайник в сторону, на самом деле обо всём, кажется, давно догадавшаяся.

— И давно уже вы не дружите? — усмехается она светло, и Арсений о её тепло греется.

Почему-то ему кажется, что тут ему будут рады.

Антон оглядывается и улыбается ему во все тридцать два.

— Почти год, — отвечает он и ворошит Арсению кудри.

***</p>

— Удачи нам, — говорит Арсений дома, когда нож пихает в карман.

— Удачи, — вторит ему Антон.

Они долго целуются, прижимаясь к двери то одной спиной, то другой, до красных губ, и даже соседи, шныряющие мимо них по коридорчику в кухню и обратно, ничего им не говорят. Арсений пытается впитать в себя больше этой любви, касаний, поцелуев, потому что им не хватило этой пары недель, чтобы губы встречали друг друга; больше, потому что в нём вдруг цветёт страх, что это всё это скоро кончится.

Быстро и, видимо, некрасиво. Так же, как и началось, столетие, кажется, назад.

Они мнут одежду, они кислороду не дают прохода между их лицами, и Арсений не знал, что он может так любить неряшливого, недалёкого оборванца; который так же не знал, что может любить душного и неприятного, высокомерного зануду. Но всему свойственна перемена — и занудству, и глупости, и всем другим ничего не значащим мелочам; кроме их ладоней на лицах друг друга и губ везде, куда можно поцеловать.

В машине тихо.

Они едут на хорошем внедорожнике, а не на скрипящей девятке — такие у бандитов правила, везде выставлять понты. Эду с Егором весело — у них на часах ещё с два десятка дней, а дальше — ещё множество миров; они подпевают трекам самого Эда, который, оказывается, писал их когда-то очень давно, но сам уже не помнит слов. За окном проплывают уставшие панельки, но и они канут вскоре в бескрайней пролесной темноте, что потом рассеивается светом других фар на поле неподалёку.

— Вы так жопы поджали, будто не знаете, что сдохнете, — хихикает Эд, весёлый и предвкушающий хорошую разборку. — Дохуя жизней ещё впереди, чё вы, будто первый раз.

Ему всё это, как мёд на язык — кровь у него с поехавшей крышей бурлит от жажды адреналина, какого-то всплеска эмоций, которые чувствуются в нём всё меньше; так сходят с ума, и Арсений бы тоже сейчас смеялся, как безумец, если бы знал точно, что никто сегодня не умрёт насовсем. Но абонемент на бессмертие у них истекает, и теперь они такие же люди, как и все, которые не знают никогда, где ждать пули в лоб или стычки с поребриком. Когда тебя перестаёт удивлять обыденное, ты выцветаешь, как старые обои, и нужно с каждым разом больше, чтобы почувствовать что-то, потому что ты просто теряешь этот навык. Но Арсению хочется иметь всю долгую жизнь, чтобы снова научиться.

— Мы не планируем умирать, — говорит Антон, почёсывая затылок, и сжимает пальцы Арсения в своих.

Антону почему-то лучше, чем Арсению, он не выглядит таким угнетённым и объятым страхом, будто бы ничего не происходит неординарного; хоть идти и отвечать за тот поступок ему.

— Да кто вас спрашивал? — фыркает Егор.

— Ты не понял, — холодно отвечает Арсений. — Мы не должны больше здесь умереть. Я не дам ему здесь умереть.

В салоне стоит странное, неловкое молчание, и ребята воровато оглядываются на них с передних сидений.

— Не будет никакого «дохуя», Эдос, — припечатывает Антон серьёзно. — Не у нас.

Эд тормозит на горке и оборачивается, ошарашенный и вдруг небезразличный.

— Бля, нашли время, охуеть, вы ебанулись? Да вас порежут тут нахуй! — бросает он озлоблено. — Пиздец, свалились на голову, — рычит.

— Не хочешь помогать, и хер с тобой, — отвечает Арсений едко, обозлённо вдруг. — Я не дам ему умереть. У Антона еще остались те мозги, которые я ему не вынес, и я намерен закончить начатое.

И Арсений всё шутит, но он серьёзен предельно — просто Антон придаёт ему уверенность, что они выберутся из этого безумия назад в своё; и времени размышлять больше нет. Арсений тянется к ручке, но слышит себе вдогонку сердитое, хриплое, но всё-таки почти заботливое:

— Держитесь края, так уйти проще. В центр не лезьте и не геройствуйте. Антону целым уйти не дадут, но за жизнь ещё поборемся, — говорит Эд, глядя в зеркало заднего вида.

Поборются. Арсений точно ещё поборется.

Он кивает и улыбается Эду мягко, благодарно, а потом жмёт на ручку двери, вываливается из внедорожника. Короткостриженные головы в свете фар мелькают неподалёку, но они не торопятся. Вокруг шумно — подъезжают люди Эда, рычат машины, скрипит снег — а Арсений будто в вакууме, смотрит на всё это действо с той же лёгкой усмешкой. Ему чужды эти пафосные разборки, кто кого обидел, потому что всё это — херня откровенно. Нет в этом никакого смысла кроме голой, бессмысленной мести.

Арсений надевает на себя свои самые лучшие маски, ныряет в себя другого, тоже, наверное, настоящего, потому что было бы кощунством ограничить себя кем-то одним — скучно. Антон ждёт его у кузова, улыбается ободряюще в ответ, и протягивает руку; Арсений берёт его ладонь в свою, накрепко сцепляя их замком, и сердце у него сжимается от чужого любящего, доверяющего — вверяющего жизнь — взгляда. Арсений не сомневается ни секунды в своих решениях, потому что они — союзники, шагают вниз по пригорку к полю, где их уже ждут. У него нараспашку куртка и голова вздёрнута вверх — выкрутивший режим суки на тысячи процентов Арсений чувствует себя королём, как минимум потому, что понимает никчёмность этого мероприятия. Он своего мужика в обиду не даст и всех намотает на люстру за него, даже если люстра — луна. Потому что ему нужны гордый взгляд на его выпускном, секс и утирать нос Альбине вишнёвой девяткой и красивым парнем. Потому что ему, блин, просто нужен Антон — без него он уже, кажется, не проживёт ни дня. И Арсений не драматик — он просто помрёт со скуки без этого придурка.

Бандиты не любят, когда кто-то думает, что умнее их — но Арсений пробует эти ваши риски.

— Ты чё хахаля своего с собой притащил? — подаёт голос их главарь.

— Мы команда, — отвечает Арсений и чувствует взгляд Антона на своём профиле. — Мы с Тамарой ходим парой, знаете? Это Барто. Хотя вы книжек, наверное, не читали, господа.

Эд рядом усмехается — Арсений в их компании отвечает за эрудицию; в бою бесполезно, но чтобы выпендриваться пойдёт вполне. И тот этим гордится.

— Чё язык проглотил, пучеглазый? Хуй мужика своего изо рта достань, членосос. Нахера ты Косого гасишь, а? Проблем мало у вас?

— Уж я-то достану, не ссы, — фыркает Антон. — А хули он мою семью прессует? Ну я ему ответку и кинул.

— А «семья» твоя знает про то, что вы нам хуи за шиворот пихаете? — влезает тот самый Косой.

Арсений отступает едва заметно — от вида этого типа́ у него по телу липкая неприязнь.

— А вы с хера ли на нашем районе дела мутите? — Эд дёргает головой, подаётся вперёд, скалится хищно, будто влезши в свою шкуру.

Всё разгорается очень быстро — перерастает из дела принципа и мести во вскрытие давно воспалённых в тени гнойников, которые удивительно не были заметны с осени. Но теперь поле закипает мгновенно, потому что одной упавшей ложки уже достаточно, чтобы Эд с силой толкнул главаря этих крыс; и чтобы это не осталось безнаказанным.

Драка взрывается, словно сапёр режет не тот провод, стоит одному кулаку прилететь в челюсть — люди напоминают бурлящее, жестокое море, которое утягивает в себя против воли. Арсений уворачивается от чьей-то руки, собирая подолом пальто землю — но падать нельзя. Лежачих бьют — так говорил отец в детстве, и Арсений верит, когда видит, как кого-то запинывают ногами в ближайший ручей. Гул раскатом грома расходится, наверное, до самой Гражданки<span class="footnote" id="fn_28388862_4"></span>, но людям там привычно, наверное, слышать боль и смерть. И Арсению тоже — поэтому он берёт себя в руки, улыбается дьявольски почти, врезая бугаю по челюсти, а потом тянет его за цацки, за эти пафосные цепи, которые Антон предусмотрительно не надел; чтобы не краснеть от крови, прилившей к голове, когда Арсений стягивает их и перекрывает бандиту воздух.

Но удар по ушам оглушает так, что Арсений вскрикивает и отпускает обессиленное, падающее мешком наземь тело, и его почти тошнит — он рефлекторно подставляет руку под лезвие, и ладонь вспыхивает болью, кровь течёт ему в рукава. Он двигается почти вслепую, не может найти точку опоры, но сосредотачивается на татуировке на чужом лице, на глазах — довольных, затянутых гордыней, совсем чужих. Юра смотрит на него с насмешкой, и былого мления в его жестах нет, и доброты юношеской тоже — Арсений успел его забыть; прошло так много столетий.

Но теперь они враги — и Арсений не хочет даже пытаться после того удара искать в нём что-то хорошее; они оба — совсем другие люди, а Арсений не дурак, чтобы забивать голову этой праведной киношной чухнёй.

— Ну что, поиграем, Юрочка? — спрашивает он и усмехается как-то совсем нездорово.

— Откуда т… — и пользуется секундным замешательством последнего.

На чужих предплечьях выступает кровь от лезвия ножа, и Арсений с размаху заезжает ему по лицу, а потом ботинком тяжёлым разбивает голову, вспарывает им землю; тело пинком переворачивает, чтобы не задохнулся, и разворачивается, понимая, что они чуть поодаль от всех были. Он шагает, почти бежит к Антону, который отбивается от бугая, что раза в три шире его, и его щека уже рассечена кривой линией. Но Арсений картину видит страшнее, чем красное задыхающееся лицо, эта царапинка, что кровит, на чужой коже, и размозженный им самим череп; Антон всего на секунду упускает руку из виду, замахиваясь для удара.

От крика дребезжат перепонки; его зрачки расширяются от боли, и Арсений внутри от неё же рвётся — подрывается с места, хватается за горлышко бутылки, что валяется на земле, и с возникшей из ниоткуда силой разбивает её о голову этого шкафа, пока тот нож не успел провернуть внутри. Осколки летят повсюду и, кажется, режут целую его ладонь; сердце колотится о грудину, качает кровь, но Арсений не видит ничего кроме растерянного Антона, который прижимает ладонь к ране на плече. Арсений хочет кричать, чтобы деть себя хоть куда-нибудь, потому что рёбра будто разламывает изнутри, словно они кожу вспарывают острыми краями, потому что это не должно было произойти.

Они не для того шагнули в неизвестность чужого мира, чтобы тот разделил их без шанса на встречу.

— Нормально, — говорит Арсений, хватая ртом короткие вдохи. — Всё будет нормально, — его голос дрожит, но он даёт себе по лицу так, что щёку на мгновение сводит.

Стискивает зубы и вспоминает, чему учили в школе. Потому что в душе он всё тот же жестокий, злой ребёнок.

— Нож держи, — бормочет он. — Нож держи! — рявкает ещё, и Антон повинуется, слышит его через, наверное, грохочущий в голове болевой шок.

Он закидывает руку Антона себе на плечо и пихает меж его губ ребро ладони.

— Больно будет, кусай, — говорит, стискивая талию. — Эд! — орёт он через всё поле не своим голосом, воет почти. — Кусай, Антон.

Тот заваливается на него, все его руки в крови, но в глазах наконец читается лихорадочная, но всё-таки ясность; Антон морщится от боли, губы у него белые, как снег, и это страшно — Арсению очень-очень страшно, потому что кровь течёт по одежде, красит пуховик. Но он обещал, что никому вообще Антона не отдаст — даже смерти, она уже полакомилась им сполна. Теперь очередь Арсения любить его. Он долго этого ждал.

— Не буду, — цедит Антон. — Тебе…

— Антон, кусай и пошли! — кричит Арсений сорвано, так отчаянно, оглядываясь по сторонам.

Нет рядом никого, чтобы помочь, но Арсений и не привык полагаться на других. У него кроме Антона в Урании никогда никого не было и после не будет — близко настолько, чтобы доверить человеку жизнь так, как Шаст делает это сейчас, прикусывая его ладонь. Но Арсений не издаёт ни писка, он тащит его, едва ковыляющего и тихо скулящего от боли; Антон всё равно его герой, держится стойко, не даёт выпасть ножу, пускай единственная рука немеет и заставлять человека идти куда-то против всех правил первой помощи. Но здесь они оба умрут быстрее, потому что ночью ни одна скорая не сунется на бандитскую стрелку. И всё, что им остаётся — терпеть; взрослеть или стать навсегда молодыми. Но, если мир забыл, они — самая лучшая команда на свете.

Становится легче — Егор хватает его под второй бок, и они почти добираются до машины, тот уходит её заводить, и Арсений, укладывая Антона на заднее сиденье, уже почти выдыхает, хоть внутри и сворачивается в солнечном сплетении камнем тревога. Но сейчас мозг отгораживает его от всего, что в нескольких минутах от него, потому что борьба ещё не окончена. Жизнь выжимает из них те соки, на которые надеялась, когда хотела убить их, но Арсений скалится ей, показывает клыки, потому что никто в этом мире не отнимет у него человека, которого он любит сильнее всех на свете и за которого замуж пойдёт, если предложат, ведь «за мужем» — это про них. А ещё потому что он может посоревноваться с судьбой в гордыне; он тут — самый умный. Не Урания и не хронос.

Даже когда Эд кричит «ложись», и у Арсения сердце забивается в горло; даже когда тот орёт благим матом, пока Арсений заталкивает ноги Антона в тачку и захлопывает дверь; даже когда он бьётся головой об асфальт и мир звенит так истошно, что стекающая по виску кровь волнует его крайне мало. А над его макушкой дырка от пули проминает аллюминий. Егор кроет его матом тоже, когда Арсений забирается в машину и укладывает на колени голову Антона, что смотрит в потолок осоловело, ловит мушек на границе сознания. И ещё говорит, что тот самоубийца и долбаёб, но Арсений, заключённый своей гениальной головой в клетку, где страх ничего не значит, лишь молчит.

— Домой к нам вези, — стально цедит он.

— Да какое, блять, домой, ты ебанулся?! Он же сдохнет без врачей! — истерит Егор, выруливая на дорогу, вдавливает газ.

— До врачей долго дохуя, травмы круглосуточные в центре все, а у нас Ляся и Дима из медтехникума, — говорит он строго, безапелляционно. — Сами справимся.

Он не думает о том, что пуля просвистела аккурат над его черепушкой; лишь о том, что Антон истекает кровью, едва держит глаза открытыми, и его начинает трясти. В голове так тихо, что впору бы испугаться тоже, а внутри его сводит всего, пока он теребит кудри русые в пальцах, на которых сохнет кровь, гладит нос по пути домой, безмятежную, лишь едва задетую морщинкой переносицу; щупает пульс. Всегда находит, и пока находит, ему нормально. Едва ли чем ближе они к дому, тем быстрее его трезвость уходит и в мысли прорывается хаос, встаёт поперёк горла горяченной кочергой. Но он сцепляет зубы и целует Антона в лоб.

Пока они поднимают его по лестнице, Антон от боли теряет сознание, но оно к лучшему.

В доме суета, Арсений бегает между гостиной и ванной, мочит тряпки, смачивает Антону губы водой, ищет водку вместо спирта. Из кожи на плече Антона страшная картина, она разворочена так, что Ляся с щепетильностью хирурга собирает её по кускам — будто ножом резали кухонным, зубчатым. Они всё делают вслепую почти, на знаниях теории, но им очень везёт, что нож не задевает артерий, входит в мыщцу, и кровь останавливается сама. И вот это на самом деле праздник, подарок, манна небесная, потому что с травмами органов они бы не справились своими руками. А Ляся в техникуме была отличницей, читала кучу всего, и она час осторожно промывает раны и накладывает Антону повязки. На лице будет шрам, как бы она ни старалась, но Арсений благодарен ей в любом случае — не описать как. Он чувствует себя кончившимся, больше не существующим, когда она завязывает последний узел бинта, когда они аккуратно кладут его на диван, но отойти от Антона, спящего и бледного, не может себя заставить. Тот такой безмятежный, но живой, главное, что живой, и у Арсения из-за этого всё сжимается внутри так счастливо, что его пробирает до кончиков пальцев. Живой и настоящий.

На ласковой земле.

— И будет жизнь с ее насущным хлебом, с забывчивостью дня, — напевает Арсений, сидя рядом с ним на полу. — И будет все — как будто бы под небом…

Он берёт в руки мокрую тряпку и начинает вытирать разводы крови на его щеке, целует ту, что целая, хочет всю свою безудержную нежность отдать за то, чтобы Антон проснулся целым и невредимым. Но на всё им теперь нужно время; остаётся только надеяться, что не будет воспаления или другой заразы, но пока у Антона жар. Арсений знает, что никто не будет упрощать им этот путь, потому что они больше не в полумагической системе, которая их жалеет и лечит раз за разом. Они выбирают остаться людьми — со всеми сопутствующими горестями; и радостями тоже.

Ляся обрабатывает его бровь и отправляет его выдохнуть, попить воды хотя бы, зная, что спать у него не получится; Арсений не хочет отрываться от Антона, боясь пропустить тот миг, когда тот очнётся, потому что всё страдание вдруг сваливается на него, оставляя позади блоки и бережную заботу его головы. Арсений платит цену за свою любовь, которая такая громадная, оказывается, что мешает дышать сейчас, когда всё так. Но Ляйсан настаивает и остаётся сама сделать ещё что-то, обещает, что всё будет хорошо, и никто не оставит Антона одного.

Арсений прикрывает за собой скрипучую дверь, и та щёлкает замком.

Он бессильно оседает на пол, и старый, пыльный ковёр перед глазами пестрит цветами, будто кто-то ему помешал определиться с окраской. Цепочка часов, которые он по привычке таскает с собой, немного царапает руку, но стрелки больше не идут — и к счастью. Ладонь холодит «звёздочка», которую Ляся всучает ему, наказав нанести на висок, но душевный зуд от неё не пройдёт. В этой грязной, тусклой квартире Арсений успел почувствовать себя дома, но сейчас она неуловимо пустая; Нина Аркадьевна, наверное, пьёт чай и вспоминает былое, и в такое время здесь всегда тихо.

Арсению всего восемнадцать, хоть душой уже все шестьдесят, но он понимает её — он тоже.

То, как много раз они получали травмы, и как им это сходило с рук; но человеческая жизнь такая — хрупкая, пугающая, оказывается, даже больше, чем Урания; в ней они были бессмертными, и Арсений бы уже давно искал его в другом мире. И теперь так забавно осознавать, что все те разы, когда Антон смотрел на его смерть, окупаются сполна этим и единственным, когда Арсений не знает, что будет после. Он давит костями ковёр, и челюсть болит от подступающих слёз; ему страшно, что Антон не переживёт этой ночи. И Арсений кричит в ладони, подобрав ноги к груди, рыдает в голос прямо в коридоре от усталости и боли душевной, которая терзает его так сильно, что он думать не думает о чужом спокойствии. Никто из соседей даже не суётся к нему, позволяя захлёбываться в слезах бессильных, и Арсений благодарен им — жалость он хочет ощущать в последнюю очередь; Арсений не жалеет, что плачет, он не жалеет, что крики не умещаются в груди и что невозможно найти себе место.

Он любит Антона, и любовь эта не вызывает сочувствия; потому что он сам не жалеет, что любит, и себя тоже не жалеет. Арсений рыдает так громко, выдохшийся и измученный всем, что они оставили за плечами, и что едва ли в моменты слабости находило выход; рыдает, зная, что всё теперь кончено — и ему не жаль. Потому что Антон стоит всех пролитых слёз и каждой раздирающей его цептоатомы эмоции, от которых Арсений волосы едва ли не вырывает на себе и сжимается до судорог; ведь не Антон ему эту боль причинил. Тот, наверное, как раз-таки не хотел.

Но Арсений бы не отказался от неё и от прошлого, если бы был выбор — потому что всё своим чередом. Да и любить ему нравится, быть злым и гордым, быть ласковым и возбуждённым; он чувствует себя собой в их крохотной комнатке, которой они баррикадируются от хроноса, расы, вируса, и эрос находится сам, такой же искренний и настоящий, как и мир вокруг, что щупается пальцами. Пускай в этой любви, помимо прочего, есть такая боль.

Но жизнь после неё действительно наступает, с её насущным хлебом и забывчивостью дня; не может не наступить, обещанная им в качестве награды за страдания. Пускай и хрупкая, и пугающая. Всё равно — главное, она наступает. И она у них есть.

— Я вколола ему антибиотики, — говорит Ляся, присаживаясь рядом и обнимая ноги руками, когда Арсений наконец успокаивается. — Остаётся только ждать. Утром вызовем врача, он поменяет повязки и посмотрит рану.

И Паша, сонный и изнемождённый не меньше, плюхается рядом с ней. В зеркале на стене напротив отражаются их лица осунувшиеся и серые поблёкшие глаза. Арсений, заразившийся от Антона этой дурацкой беспочвенной улыбкой, усмехается своему отражению, а потом смотрит на Пашу, который Лясю к себе поворачивает за подбородок и целует едва, так целомудренно и легко, но решительно — что-то, наверное, осознаёт для себя бесстрашно. И она, цепляясь за его кисть, льнёт к поцелую в ответ, а потом устраивается на том же пыльном ковре в его объятиях, рассматривая чужие остановившиеся часы. Улыбается, довольная, и Арсений чувствует себя пророком, оракулом или, может, Ларисочкой Гузеевой.

Он думает — то ли Урания взяла на себя роль тех медведей, которые вертят земную ось, чтобы влюблённым раньше встретиться пришлось, то ли Урании нет никакой, и это всё проделки мохнатых. И он не знает, какой вариант ближе к правде, но сам факт этих встреч несказанно радует его.

***</p>

Антон приходит в себя буквально на пару минут, когда приходит врач, ближе к полудню, и снова проваливается в сон. Прогнозы положительные, но Арсений не может всё равно найти себе места. Моет всю посуду, полы, ставит стирку, пока в доме царит небывалая тишина. Катя с Димой расходятся по работам, расспросив врача обо всём, что можно, прикипевшие к Антону не меньше, Паша с Лясей весь день спят в комнате, а Арсений в их с Антоном боится даже заглядывать, чтобы не быть там одному и физически не ощущать её пустоту.

— Такая у нас судьбинушка, Арсень, — говорит ему Нина Аркадьевна, подметая на кухне, пока Арсений пытается затолкать в себя бульон. — Человеческая. Никогда не знаешь, где беда. Но Антоша сильный, выкарабкается. Слишком он тебя любит, чтобы даже самому тебе навредить.

Арсений хочет ей верить.

Он решает кроссворды, сидит в кресле рядом с Антоном, тихим монотонным голосом зачитывая ему сказки из сборника, взятого у Кати взаймы. Просто так, зная, что его никто не слышит — хочется думать иначе. Антон больше не бледный, как вчера, спокойный, елозит по дивану во сне — ему неудобно явно, но перевязка не даёт перевернуться на бок. Он спит так спокойно, что Арсений радуется — во сне ему всё равно сейчас проще, чем в давящей жалости квартиры, да и не высыпался тот давно. Арсений сидит рядом, перебирает его кудри, целует губы, как спящей красавице, говорит:

— Я люблю тебя.

И ещё:

— Я рядом.

И ещё:

— Такой ты дурак, конечно, ужасно неосторожный.

И ещё:

— Выкарабкаемся.

И ещё:

— Там Эд в дверь барабанит, нетерпеливый похуже тебя, пойду открою. Скоро вернусь.

Хотя Антон так долго терпел его выпендрёж, что ему стоит присудить медальку; правда вряд ли для кого-то из них это было мучением — скорее, просто забавой, чтобы встряхнуться. Арсений скучает по их перепалкам — но у них вся жизнь, обязательно, где-то впереди.

Эд возвращается только к вечеру, уставший и, кажется, за сутки успевший похудеть — у него метаболизм быстрее, чем Арсений дышит; Выграновский непривычно нервно бродит по кухне, как раненый зверь, хотя утверждает, что всё кончилось нормально, насколько может быть «нормально» для бандитских разборок. Никто из их банды не умирает, но Арсения мало заботит, на самом деле. Он следит за тем, как Эд наматывает круги по маленькой клетке пространства, а сам сидит за столом и, откинувшись на стенку, и безразлично жуёт сушку. Ему не остаётся ничего, кроме ожидания; но голова даже не сжирает его с потрохами комплексами или страхами. Арсений тревожно ждёт, когда Антон проснётся — и всё.

— Ты же знаешь, что Антон уйдёт из банды, когда поправится? — говорит он Эду, чтобы отвлечь его от того, что бы его там не трогало.

Тот и правда останавливается, смотрит на него хмуро, почти сурово, но Арсению его эти взгляды как рыбе конфеты «Коровка». Он не боится его — никого не боится. И от бабушки ушёл, и от дедушки ушёл, и от императора Николая Павловича, хоть и трусливо.

— А ты за него уже решения принимаешь? Не много чести, Арс?

Арсений фыркает, откалывая кусок сушки зубами.

— Я не принимаю, но я знаю, что он тебе это скажет.

— А, то есть ты у нас теперь великий оракул всезнающий, да? — Эд злится и падает на табуретку рядом, руки складывает на груди деловито.

— Да нет, просто после этой хуйни он в группировки больше не сунется. Я не понимаю, почему совался до этого. Может, азарт какой, — жмёт плечами Арсений. — Может, тебе помочь хотел.

Эд поджимает губы и задумчиво пялит куда-то в щель между холодильником и стеной. Воздух хрустит пылью, на плите свистит чайник, и Арсений льёт себе в кружку пустой кипяток — чая у них нет давно. С деньгами совсем худо, зарплату в клубе ему урезают, а Антон и вовсе сейчас пойдёт пакетами на рынке торговать, если всё будет хорошо. Реабилитацию обещают долгой, но Арсений верит, что у них всё-всё получится. И не сомневается в своём решении остаться. Его привлекает ветка, даже не золотая; и вечность, что следует за ней<span class="footnote" id="fn_28388862_5"></span>. Пускай воздух душно-пыльный, а от ковров рябит в глазах; в холодильнике мышь совершила ритуальное самоубийство во имя еды здесь живущих, а их диван давно промялся, плохой и дешёвый. Но зато у них на шкафу висят вкладыши из жвачек (ведь любовь — это чувствовать себя парочкой детей), Арсений почти прошёл новеллу про фигуристку по третьей уже ветке, и солнце сквозь прохудившиеся шторы будит их в особенно морозные дни. А пить кипяток из термоса в холодной девятке — уже что-то про вечное.

И здесь он — дома.

— Странно, я думал, ты мой соул, — хмыкает Эд.

— Ну проверь, — хмыкает Арсений безразлично, просто надеясь, что не получит поджопник от судьбы, если Эд окажется прав.

— Чё, вот так просто? — дёргает брови вверх тот, и Арсений жмёт плечами снова.

— Ну да, а чё лясы точить?

Ему уже правда всё равно, если ему просто дадут спокойно жить дальше. А Антон точно поймёт, и этой киношной картины, где он заходит в момент поцелуя на кухню, не будет, потому что он рыбой-каплей растекается на диване и не просыпается даже на сказки. Например, о том, что Арсений заработал миллион тысяч денег. Эд думает секунду, а потом подаётся вперёд и целует его сухо, всего секунду касается губ, и Арсений чувствует привкус сигарет, не тех, что у Антона, нормальных и приятных, а какого-то жуткого дешманского табака. Цыганочка зимними утрами, когда они топчутся полуголые у подоконника — это то, от чего у Арсения сладко тянет душу каждый раз, потому что они с Антоном красивые, самые лучшие во всех отношениях. И даже холодный подоконник под задом не может испортить хороший секс, когда неважно где и как; главное — с кем.

Арсений нетерпеливо глядит в темноту коридора, когда Выграновский отстраняется и тянется за часами, выдыхает как-то муторно; потому что Попову, например, очень хочется целоваться, но не с ним. Правда на свои часы Арсений всё равно смотрит — не знает, когда отучится их таскать везде с собой; но те стоят на месте, и он расслабляется — сегодня без банка приколов.

— Что теперь делать? — спрашивает Эд, показывая ему затормозившее время.

Арсений на его вопрос глаза выпучивает, потому что не понимает сути вопроса; будто Эд серьёзно думает, что они кому-то что-то должны. Тот не удивлён и не расстроен; но и не весел, впрочем — ему давно уже всё равно, каким образом всё это кончится. Но Арсений, хоть они и не близкие друзья, всё равно надеется, что теперь Эд наконец начнёт жить нормальной, полной жизнью и снова почувствует её вкус.

Которых у неё, на самом деле, очень много: тех же цыганочек у окон, завтраков в тишине или шумных посиделок с пивом и кассетами «Часовщика» в магнитофоне, достижений, забавных ошибок (которые в конце концов становятся забавными, а не фатальными, даже если это — просроченный йогурт), гордостей и радостей.

Тем более, если Егору повезёт остаться с ним.

— Муравью хуй приделать, что, — с усмешкой отвечает Арсений, нахватавшийся этой чуши у Антона. — Эд, слушай, я тебя очень уважаю, но ты же понимаешь, что мутить мы не будем? Типа, у тебя есть Егор, у меня Антон, который мне взаимно родственная душа. Так случилось, да, как-то странно, что в одну сторону, — разжёвывает он ему. — Но сейчас ты возьмёшь и поговоришь с Егором, который скоро вернётся из магаза, всё ему объяснишь, и вы решите, что с этим делать и, даст Бог, покатитесь в трамвайчике под названием жизнь, — улыбается шкодливо Арсений. — А я пойду в комнату, к Антону, с которым я вместе уже год и которого я люблю, и хотя бы попытаюсь провести с ним всю оставшуюся жизнь. Потому что, знаешь, сомнения по длительности имеются.

Эд кивает ему в ответ, обрадованный таким исходом, и Арсений хлопает его по плечу, поднявшись со стула. Он огибает его фигуру и выходит в тот самый тёмный коридор. У него каждый раз поджилки трясутся, когда он идёт в гостиную, в надежде, что Антон встретит его улыбкой.

Арсений, минуя входную дверь, слышит звон петель и ошарашенное «Эй, Эд, у меня часы остановились! Просто так! Взяли и тормознули! И я не сдох!» за спиной от удивлённого Егора и радуется за них внутренне очень сильно — они все заслужили покой. Догадываться, почему так произошло, у него нет сил — Арсений улыбается и ступает в тёмную комнату, дёргает за цепочку на маленьком настенном светильнике, чтобы Антону чуть что не резало глаза. А сам приземляется на привычное местечко на полу прямо у его мягкого, расслабленного лица. Его самого начинает клонить в сон, потому что он не спал несколько суток, но он не сдаётся, все равно хлопает глазами сонно, глядит на Антона долго и обнадёжено. Его спокойствие, пускай только во сне, как-то передаётся Арсению, и он не чувствует тошнотворной тревоги между рёбер больше.

Он сидит и смотрит, как спит Антон.

У Бродского есть стихотворение, которое гласит, что сходства нет меж нынешним и тем, кто внёс сюда шкафы и стол и думал, что больше не покинет этих стен; но должен был уйти — ушел и умер. И Арсений его строчки в голове гоняет, взглядом скользя по мебели, и ему думается, что есть в этом доля правды какая-то немного печальная и немного притом счастливая. Он оглядывается на себя год назад, когда они только попали сюда, дёрганные и измученные, совсем другие, после долгого пути и поиска.

Но Урания оставляет этот элемент им только для проформы, чтобы в небесной канцелярии приняли квартальный отчёт по их страданиям; она даёт им жизнь, и крышу над головой, позволяет меняться — не вынужденно, как-то самим по себе. И сходств между ними прошлыми и нынешними почти не остаётся, хоть шкафы и стол сюда вносили не они; но перемена ощущается вдруг так остро — и так притом спокойно, как должно чувствоваться что-то само собой разумеющееся.

И квартира действительно из безликого жилища обрастает их жизнью — и такое обычно именуется домом. Антон в этом доме на своём месте, и Арсений, и решение они приняли одинаково верное, потому что былое уже не существует и первая жизнь кажется чёрствой, архивной почти — неродной. Прошлое вообще очень относительная вещь, которая пропадает с каждой секундой, каждым произнесённым словом и жестом, и Арсений больше не оглядывается на него, чтобы раз за разом не возвращаться к тому, что давно уже его на самом деле не тревожит, не выжимать из этого драму.

— Привет, — шепчет Антон, едва приоткрыв глаза, щурится от света, и Арсений улыбается.

Ведь жизнь — сейчас.

— Привет, — отвечает ему Арсений и ведёт пальцами по его сальным кудрям, а потом тянется к воде, что стоит на табуретке рядом. — Пить хочешь?

— Хочу, — хрипит он, и Арсений поит его аккуратно, едва голову приподняв, чтобы больно не было.

Стакан негромко стучит о дерево, и Арсений оседает там же, на нагретом ковре, руки складывает на диване.

— Как ты? — спрашивает негромко, и Антон усмехается.

А если усмехается, значит нормально — ведь Антон без улыбки не Антон.

— Ничего, — он на пробу пальцами двигает и морщится едва, но остаётся удовлетворённым попыткой. — Долго валяюсь?

— Сутки.

— Нихуя, — хмыкает он. — Зато выспался.

— Не жарит? — спрашивает Арсений.

— Не-а.

— Хорошо. Лицо как?

Антон губами двигает и морщится, смотрит куда-то в потолок.

— Шрам будет, да? Я же не обновлюсь в этот раз.

— Да и плевать. — Арсению всё это нипочём. — Ты всё равно красивый. А там уже и пластическую хирургию разовьют.

Антон смеётся, тихо, хоть ему и больно немного — видно.

— А ты, получается, чудовище теперь.

— Нет, я тоже красавица.

— В отношениях есть один красивый и один «не очень».

— Это фраза из просто сериала, Антон.

— Просто сериала? Сам ты просто сериал. Нет, ты скучная документалка. Чёрно-белая.

Арсению радостно, что он шутит и сыпет глупыми шутками, кажется, набирается сил — это очень обнадёживает; но загадывать он всё-таки не решается, хоть у них в подъезде и живёт милейший чёрный котик, которому Арсений себя даёт обхаживать и которого они умоляют Нину Аркадьевну забрать к ним. Просто он верит в Антона.

— Зато у меня отличное докутело.

Антон смеётся, и Арсений слышит шевеления за дверью, но никто не решается их идиллию нарушать; и он благодарен за это. У Арсения даже пальцы поджимаются, как он соскучился — по Антону в сознании, смеющемуся, несмотря на травму. Поэтому Арсению всю жизнь нельзя без него.

— Тут не поспоришь, — отвечает тот.

— Сказали папоротники в непригодных для размножения условиях.

Антона снова разрывает смех, и Арсению радостно оттого, что он такой бодрый — говорят, смех продлевает жизнь.

— Ну если я папоротник, то ты перец, — фыркает Антон.

— Нет, ты должен быть горчицей, — отрезает Арсений. — Нашла на перец горчица, есть такая поговорка. Как коса на камень.

— Это не правда. Мы уже давно, чисто, знаешь, перец и папоротник, причём там в зависимости от ситуации. Такие разные: один острый, другой колышется.

Арсений тихо хихикает, не может держать лицо, лбом упирается в его руку.

— У того, кто ест перец, болит рот, — усмехается Арсений и зыркает на него игриво. — Ассирийская пословица.

— Это что-то про минет, да?

Арсений хохочет, и у него от смеха на глазах выступают слёзы; он сокрушается и головой качает показательно.

— Из тебя ужасный каламбурист.

— Ну извините, не успел ещё пройти ваш курс, — Антон улыбается во все тридцать два. — Но у меня вся жизнь ещё есть на это.

Арсений меркнет и нервно принимается теребить кисточки на покрывале. Все его страхи снова подкрадываются из-за угла — вот тебе и гоп-стоп. Он пытается веселить себя как-то, но их будущее, несмотря на внешнюю бодрость Антона, ещё неясно — тут только время покажет и правда; да хотя бы ближайшие несколько дней.

Не то чтобы он в них не верил, но коварное, хитрое «если» со своими грибами во рту всё равно маячит где-то рядом; а лучше бы — чтобы они как «Читос» и как тигр с упаковки этих чипсов. Да хотя бы Паоло и Франческа — те были даже в аду вместе.

— Почему ты так уверен? — спрашивает Арсений тихо.

И скоблит себе ноготь — эту привычку он перенимает у Натальи и не может теперь отделаться. Антон смотрит на него долго и ласково, влюблённо так, что у Арсения перехватывает дыхание; как будто бы впервые видит. Но на самом деле он всё ещё чуточку удивляется этой искренней его любви — иногда они выглядят каким-то странным чудом, которого никто никогда не ждал. Весело было бы посмотреть на лица одногруппников, вернись они назад — и оставить флёр загадки. В самый раз для загадочной нимфетки Арсения — но на деле он рад, что они не возвращаются; флёр загадки можно оставлять и тут. Он не отводит взгляда — Шастун улыбается своим мыслям и второй рукой тянется к нему аккуратно, стараясь не тревожить плечо; заправляет прядку чёлки за ухо, пускай то пружинкой всё равно вернётся назад.

Много того, что они делают, на самом деле не имеет смысла, или просто так кажется в начале; но это не значит, что не нужно больше пытаться — ведь и прядки когда-нибудь отрастут, если у них не будет денег на нормальную стрижку. Потому что ножницы в кривые руки Антона он точно не сунет.

— Не знаю. Мне просто кажется, что в этот раз всё точно будет хорошо, — отвечает тот наконец и улыбается уголком губ.

Арсений почему-то успокаивается сам от его слов; и удивительно верит, хотя не привык на слово. Ну если Антон сказал, значит, так и будет — нет поводов сомневаться в его решительности, судя по тому, как долго и упорно тот его доёбывал со своими союзами, памятью, острыми шутками, тупыми пресными шутками — всем подряд. И доебал же, дошутился так, что Арсений влюбился.

Он отказывается верить в сакральный смысл Урании и родственных душ, потому что никто не может заставить его делать то, чего он не хочет, выдав это за конфетку — по крайней мере теперь.

— Пошарь по куртке, у меня тебе там жвачка завалялась, — говорит Антон. — У нас, кстати, вроде как годовщина сегодня. Вот тебе подарок будет.

Арсений оглядывается на него удивлённо — он как-то забылся со всем этим нервяком; а потом усмехается.

— Классно отмечаем, — усмехается он. — Да я тебе сам могу сказать, что такое любовь. Достать головы из задниц, например, — отвечает он, но всё равно идёт. — Это был мой тебе.

Антон смеётся снова, и Арсений хочет больше его смешить теперь, чтобы он больше никогда не был таким отчаянно-серьёзным, как вчера утром, когда думал, что они могут не пережить прошлую ночь.

— Ну по сути, мы ведь реально не искали друг друга, — Арсений присаживается назад, разворачивая жвачку. — Ну или любовь — это долго воротить нос, а потом всё-таки сдаться.

— Ой, а я прямо вынуждал вас держать оборону, Ваше Сиятельство, — усмехается Антон. — Любовь — это перестать быть снобом.

— Нет, любовь — это сделать снобом вас, mon cher.

— За такое и на дуэль можно. Любовь — это не объявлять дуэли, когда стоило бы.

— Нет, любовь — это выиграть в дуэли сердец, — пафосным тоном произносит Арсений. — И выиграть обоим.

— Ну, тут я бессилен, — Антон куксится, передразнивает его, и Арсений усмехается в ответ.

Он разворачивает бумажку, и там девчонка и парень в забавной шляпе тот самый гоп-стоп и организуют, кажется.

— Любовь — это надеяться, что лучшие времена за углом, — читает Арсений.

— Вот и я о чём, — отвечает ему Антон.

Арсений смотрит на него долго и думает, что такое никакая судьба бы не придумала — слишком они удивительно-неожиданные люди; даже друг для друга. Но Арсений благодарен ей за то, что помогла им это понять. Он смотрит на Антона, что мягко ему улыбается, любовно так, как будто вся чушь, что Арсений несёт, только сильнее заставляет его любить. И у самого Арсения не остаётся сомнений, почему всё именно так; он поднимается с пола и, присев на край дивана аккуратно, наклоняется к Антону, чтобы поймать его губы и получить ответ. И верить, что дальше — больше.

Люди часто говорят, что прожили бы со своими любимыми сотни жизней, но это всё жуткие сопли для глупых романтиков и неправда; Арсений знает — лучше одну, но долгую и счастливую. А всё остальное в ней — это всё-таки приходящее.

Так не заканчивается и больше никогда не сменяется восьмая жизнь Арсения Попова.