19 (1/2)

Замолчи, заткнись, разверни овал

Своего лица в одиночество.

Ах Астахова

</p>

***</p>

Вдох. Грохот в груди бьется о стенки, царапается, оставляя горючие ссадины. Застланный влагой взгляд не различает границы фигур – лишь неясные сюрреалистичные очертания, пульсирующие в такт безразличному мотиву. Сумирэ перетекает меж людей, ведомая лишь логикой податливости толпы: левее, правее, чуть вперёд и снова влево. Глубже, в первобытное малиновое ничто.

Выдох. Запястье хватает ладонь. Большая, тёплая. Почувствовав дрожь руки, она на секунду отстраняется, будто в замешательстве, затем, схватив снова,чуть сильнее, тянет на себя, заставляя развернуться все тело. Плечо тут же укрывает другая ладонь, сжимая вздыбленные кости в ласковой хватке. Огами оборачивается. Не видящий взор упирается в белую ткань и поникший галстук.

– Сумирэ! Боже что произошло? – из бодрого баса высвечивается голос лейтенанта. Что это лейтенант было ясно сразу же: его ладони не спутать с другими. – Тебя трясет всю.

Девушка не отзывается,бездумно таращась в грудь лейтенанта.

Он снова, снова сделал это. Отхлестал моральным превосходством, уничтожил, испепелил, оставив тлеющие обидой угли. Итачи нет равных в ликвидации своих жертв. То, что видят его глаза пугает и восхищает. Так отменно, со вкусом являть тебе твои собственные нарывы может только этот мужчина. И тем больнее, смотреть в это черное стекло, чувствовать на себе их проницательный прищур, и с ужасающим вожделением читать в них нежное наслаждение.

Каждая клеточка тела отзывается на его присутствие рядом, жадно выхватывает его бытийственность подле себя. Учиха увидел это моментально, еще до того, как консультант лишь допустила эту крамолу в свой разум. За что же он наказывает? Почему после каждой их встречи она вмазывается мордой об асфальт, в отчаянии осознавая, что только крепче привязывается к подонку?

Сумирэ зажмуривается, чувствует, как по щекам скатилась пара капель. Не слезы. Она так встряхнула Учиха, что вода с его лица успела окропить и ее. Вяло утиревшись, Огами безучастно рассматривает крохотные бусины, едва различимые во фиолетовой мгле. Вода с его волос или,может, скул? В этих каплях есть что-то неуловимо запретное, похожее на крупицы божественной истины. Тайна, ее и его. Она принадлежит им обоим, но теперь - только ей. Она украла эти капли,будто запретные самоцветы. Украла у него.

– Ненавижу, боже, как я ненавижу его,– шепчет она, обреченно качая головой.

Предплечья и спину опоясывают объятия, мягко подталкивающие к выходу. Не поднимая век, девушка позволяет себя вывести с танцпола. Она чувствует, что Шисуи почти не сводит с нее глаз: на скомканный морщинами лоб долетают обрывки его дыхания.

Те вещи, что говорил несносный мерзавец были столь откровенны и запретны, что едва ли Огами когда-либо с такой ясностью их помышляла в своей собственной голове. Вспышкой режет воспоминания громоздкая угловатая спина, краснеющая шеей между приставленных к стене декораций бутафорских лесов, оголенное бедро матери, цвета лососевого брюха, нетерпеливо вскинутое и ерзающее по вертикали льняных шосс. Щетка усов порывчато изучала оголенное предплечье, выпуская из под себя только сдавленное мычание. Кажется, это было что-то из Шекспира. А после, мать принимала цветы от отца, сердечно поздравлявшего ее с удачной премьерой.

В двенадцать лет Сумирэ возненавидела и мать, и театр.

Учиха не мог знать, что происходило на задворках образцово-показательной семьи Огами. Ровно также, как не мог дойти до этой мысли исходя из поведения и убеждений консультанта. Невозможно быть настолько проницательным. Ведь невозможно, верно?

Вдох. В чувство приводит порыв по-зимнему колючего ветра. Сумирэ смаргивает забытье, оглядывается. Пустующий закоулок, обласканный светодиодами, припаркованные авто – ни одной японской, кроме Митсубиши лейтенанта – сам Учиха, с окаменевшим в испуге лицом. Распознав вернувшуюся к Огами осознанность, он напряженно молчит, сильно вздымая грудью при дыхании.

Взгляд Сумире замирает на нем,скользя по плотно сомкнутым губам, проступившим округлым скулам, тяжело сведённых бровям.

– Почему он это делает? – вполголоса спрашивает Огами, совсем прозрачно, не собираясь услышать ответ. – Что ему нужно от меня? Зачем, зачем он говорит все это? Боже,– она срывается на шепот, искажая себя в горестной гримасе,– как же я ненавижу его. Ненавижу…

– Сумирэ,– Шисуи сочувственно поджал губы, осторожно ловя пальцем скатывающуюся по щеке девушки соленую каплю,– мне… мне так жаль.Я,..

– Не смейте меня жалеть!– мгновенно вспыхивает Сумире, разгневанно отбрасывая руки мужчины и отступая назад.

Ничто так не унижает как жалость других. Жалеют слабых, поэтому чтобы кого-то пожалеть, сперва нареки его слабаком, чтобы хорошенько одарить его собственным несравненным великодушием и христианской любовью. Люди любят жалеть. Это дает им возможность ощутить свое величие. Сумирэ твёрдо уяснила это на похоронах родителей. Куда ни глянь – повсюду сочувственные взгляды и причитающие вздохи. Вся твоя стойкость сыплется карточным домиком под потоком сострадания других. Люди любят слабых.

Лейтенант ошеломленно застывает, настороженно оглядывая девушку, словно внезапно взбесившегося питомца. Он ведь ни черта не понимает. Стоит весь положительный и прекрасный, боясь и пальцем пошевелить, лишь бы не бесить истеричную девицу. Шисуи, не он, ему не понять.

Сумирэ вымученно стонет, жмурится, запрокидывая голову к беззвездному небу, зарываясь в волосы трясущими пальцами. Тот, кто регулярно доводит ее до истошных, разрывающих нутро истерик, – единственный, кто понимает ее лучше ее самой. Как прозаично.

”Бог мой, до чего же он красив”.

Выдох. По щекам снова закапало. Щекочущие кожу дорожки, моментально остывают на морозе. В любой момент из заведения могут выйти люди, может выйти он, и тогда, позора не вынести – Огами вскроется прямо на месте, перепилив вены дверным ключом. От этой мысли становится чуть легче дышать. Можно опустить руки, расправить плечи, тяжело и прерывисто испустить воздух ртом. Прервать на полуслове лейтенанта, порывающегося оказать помощь, как если бы она кому-то была нужна.

– Вы не должны видеть, как я плачу,– хмуро выговаривает она, отворачиваясь к дороге. Сумирэ распахивает глаза. Мокрую слизистую тут же схватывает ледяной воздух, заставляя поморщится. Мир живет своей жизнью, живет проезжающими мимо машинами, шоркающими по окоченевшему асфальту, прогуливающими на той стороне улице праздными парочками и компаниями, гогочущих, подобно голодным жилистым гиенам. Мир с ленивым интересом, вполглаза, следит, за разыгравшейся мизансценой, ожидая развязки.

Всплывшая с задворок сознания мать, слова старшего Учиха, ее собственный поступок повисают в воздухе, застревают в желейном пространстве ночи, размазывая очертания небоскребов. Сжиженное время, подостывшее от ночной прохлады, перетекает промеж пальцев, плавно, позволяя разглядеть весь этот бредовый паноптикум.

Она никогда не думала о матери. Канна просто присутствовала в воспоминаниях Сумирэ и в каждой встречной женщине, вызывая возмущенное снисхождение. В их лицах, с макияжем на один манер, юрких пластмассовых украшениях, фатоватых интонациях, покачивающихся движениях. Вся их сущность складывалась мозаикой, высвечивая отголоски матери. От них за версту разит еще не сгнившими амбициями и диким страхом одиночества.Блистательные вовне, совершенно первобытные внутри, как тупоголовые коровы.

Грегор Замза, проснувшись однажды утром, обнаружил себя отвратительным жуком. Сумирэ с диким ужасом боялась очнуться в постели с мужчиной, уснувшим в носках после рабочего дня под работающий телевизор, встать, не осознавая для чего, нарисовать на своем потухшем лице новое, с вздернутыми бровями и поволокой ресниц, неся в мир тухлую красоту обывателя, в тайне ожидая комплиментов любых мужчин, до которых и дела нет. Жить вне осознанности,в неосознанности, повинуясь телу и импульсам – это ли не жизнь насекомого?

Трагедия в том, что эта жизнь наступает рано или поздно. Сама не успеешь понять, как окажешься в руках любовника с запрокинутым бледным бедром, без оглядки утопая в неизбывной тоске по смыслу и свободе. Всех ждет эта участь. Год, два, десять, двадцать. Предашь ты или предадут тебя. Преданный – это и тот, кто верен, и тот кого предали.

Неизвестно как, но Учиха отчетливо видел ее паническую боязнь ввязнуть в жизнь ”по-женски”. Что его интерес к ней пугал ее не меньше, чем ее собственная дикая симпатия к нему. Он постоянно вскрывал эту рану,дерзко пересекая границы светского общения, а затем отвешивал такую оплеуху, что сознание шипит от шока. И чем больше он жонглировал пряниками и кнутами, тем сильнее он возвышался над всеми когда-либо встречавшимися.

Он олицетворял собой все самое низменное, и в то же время, совершенно выхолощенное от тривиальности. Блистательный порок с интеллектом гения. Он точно понимает все, что происходит вокруг него. Ни одного случайного слова и поступка,все просчитано наперед. Именно это знание самого себя и людской природы придавало ему столько самоуверенности и почти мистического магнитизма. Он себя осознает.

Внезапно становится тепло, на плечах оседает упругая тяжесть объятий. В макушку упирается чужой подбородок. Сумирэ оторопело моргает и не шевелится. Шисуи.

Удобный и обтекаемый Шисуи. Он постоянно рядом. Любая бы растаяла, обними ее так лейтенант. И ей бы стоило.

Этот Учиха слеплен из теста совершенно любезного, того, что порождает мужчин, дарящих цветы и романтику. Завтраки в постель, вечера с просмотром кино и первыми сообщениями от «начальников» и «друзей». Кто из них пошел бы налево первым? Если Шисуи и правда увлечен ей, то она. Она уже ему изменяет, не в силах выкинуть из головы его брата. Измена на минус первом году отношений.

Они стояли молча несколько минут. Сумирэ тускло рассматривала хромированный бампер авто,любезно принимавшего на свою начищенную поверхность огни уличных фонарей.

Когда дрожь девушки поутихла,Учиха чуть ослабил объятия и тяжело выдохнул:

– Не знаю,что там произошло и не хочу тебя пытать рассказами,но если хочешь,я притащу Итачи сюда, и он извинится.

Огами горько усмехнулась, покачав головой:

– Бросьте говорить глупости. Этим вы унизите только меня и себя. Как вы себе это представляете?! И тем более,– продолжила она после короткой паузы,– вашему брату не за что извиняться. То,что правду слушать так омерзительно, не его вина.

Шисуи замолчал,уткнувшись губами в макушку консультанта. Она не видит, как мужчина прикрывает глаза, глубоко вбирая аромат ее волос, чуть хмурясь.

– Прости.

Сумирэ не сразу понимает,что лейтенант вообще что-то сказал. Голова соображает совсем туго, скрипит будто несмазанная телега.

– Что? За что мне вас прощать?

– За то что – я не он, – простая мысль, высказанная столь ясно, шмякается об голову. Рефлекторно девушка замотала головой, еще не проронив ни слова, – Не отнекивайся. Тебя ведь это злит. Что я во всем не похож на Итачи.

Взгляд сам стремится к ногам, созерцать носки ботинок и неудобную правду. Лейтенант попал в точку. После встречи со старшим Учиха, все остальные мужчины шли с приставкой ”не-”. Шисуи – не-Итачи. Смеется,выглядит и пахнет. Говорит и смотрит,все «не».

Сумирэ морщит нос, от подступающего отвращения: она довольствовалась малым. Юлила меж мужчинами, совсем как мать. Шисуи здесь именно потому,что он – не-Итачи. Итачи здесь и быть не могло. Это было бы слишком логично. Она поступала так, как поступила бы любая, окажись на ее месте. Она как оголтелая бежала от матери, каждым своим поступком уподобляясь ей, словно тень.

– Молчишь,м? – отзывается Шисуи совершенно без злобы, – Любите же вы,женщины, драму. У Итачи-то этой драмы – хоть ведрами черпай.

– Его единственная драма в том, что он негодяй,– отстранено говорит Сумирэ.

Мужчина немного помолчал, затем тяжело вздохнул:

– Я не могу всего тебе рассказать,Сумирэ-сан. Но поверь мне, Итачи– последний человек в этом мире, который заслуживает ненависти. Особенно твоей.

Огами медленно разворачивается к Шисуи: лейтенант совсем серьезен, наверное, как никогда. Задумчивость отпечаталась на лбу и в уголках живых глаз сетью морщинок, совершенно обворожительных, таких, что бывают только у мужчин за тридцать. Не увядание, но заслуженное временем благородство.

И действительно ведь, благородство. Он вступился за брата. Того, по которому сохнет его дама. Почти рекламировал его, рискуя и без того малыми шансами на выигрыш. Между девушкой и честью родственника,он выбрал второе. Восторг.

Сумирэ будто видела лейтенанта впервые и все никак не могла насмотреться. Прямо здесь расцвела та самая красота всех Учиха, которой она при случае любовалась - тогда,в участке, между Итачи и Саске, и вот, опять: спокойная и твердая любовь к своей семье. Недосягаемая для нее любовь.

–Шисуи-сан? – она молчит долго, выдерживая теплый щемящий взгляд лейтенанта.

–М?

–Я люблю сирень. На следующее свидание возьмите сирень.

***

Беги, беги спасай свою жизнь.

Итачи успевает вдохнуть дурманящий аромат прежде, чем принцесса спешно скроется из вида на танцполе. Холодные капли текут по шее за ворот, стопорятся о прилегающую к груди рубашку. Долбит ли это бас или пульс в собственных ушах старается разорвать перепонки – черт не разберет. От восторга пропитанный людьми воздух кажется приторным и как никогда свежим. Эта женщина великолепна.

Как завороженный, Итачи следит за мелькающей в толпе фигурой до последнего выискивая ее, прежде, чем она совершенно раствориться в ультрафиолете. Теперь можно ленно утереть тронутые влагой глаза, переводя дух. Каждая клетка тела наполнена адреналином, вот-вот зажжется как гирлянда на новогодней елке.

Останься принцесса здесь еще хотя бы на мгновение, он бы не сдержался, схватил бы за горло в попытке высосать из нее всю душу в поцелуе, миндальном и болезненном. На этот раз можно было бы обойтись без всяких нежностей, которыми он сыпал впервые: как следует пройтись языком, чуть закусить губу, чтобы застонала: сама ведь напросилась. Без сомнений, от собственного удовольствия она бы тут же смутилась, зарумянилась впалыми щеками, может, стукнула пару раз кулаками по груди, пролепетала бы что-то невнятное, чтобы потом снова застонать.

Эта женщина изумительна.

– Это. Было. Жестко, – остолбеневший Узумаки за стойкой, кажется не моргавший все это время голубыми зенками, протягивает полотенце. Итачи задумчиво хмыкает, принимая вещь. Промакивает лицо. Жестко, это точно. Наруто за эти пару лет работы у Джирайи навидался всякого, но чтобы великого и ужасного Учиха, кобеля с загадочной рожей, окатила водой барышня – сенсация. Об этом будут слагать легенды потомки, случайно зачатые в алкогольном угаре в мглистых пахучих кулуарах «Саннина».

До уха доносится зычный освист. Слева Итачи замечает наполированную голову Хидана. Разумеется, этот гомоватый петух все видел и в данный момент просто подбирает самый остроумный из всех комментариев, зародившихся под его монолитной шевелюрой.

Мацураси не блещет сообразительностью, но в своих религиозных припадках способен творить такое дерьмо, что даже Пейн предпочел держать его поближе к себе. Воистину, религия - опиум для народа. В данном случае - жесточайший ядрёный мет.

– Если повторишь это еще раз, можешь побрить меня налысо и играть на моей жопе как на бонго, – в экстазе от увиденного щерится Мацураси, с нескрываемым удовольствием проходясь взглядом по Учиха.

– Я не дотронусь до твоей задницы даже если из нее заструится источник вечной жизни, Хидан,– на автомате парирует Итачи, разглядывая пушистые мягкие петельки на ткани. Ладони влажные, но пальцы совсем заледенели. В груди все еще жжется мандраж.

В последний раз так колотило, когда занесло на байке. Он мордой пробороздил кювет добрых метров пятнадцать. Саске тогда ворчал как бабка, чтобы его полоумный брат наконец поскорее расшибся в лепешку и перестал доводить его. Братец бубнел что-то еще, пока стоял у плиты в до безобразия розовом фартуке, кашеваря целительный бульон. В перерывах между готовкой, отото исправно смазывал ссадины мазью, шипя ругательства, когда Итачи пропускал перевязки.

Саске всегда недоволен, так, на всякий случай. Знает, что ему идет хмурая физиономия, поэтому всегда строит серьезные щи.

– Да ла-а-адно, Итачи-сан,–протягивает Мацураси, спрыгивая с табурета и подходя ближе. Он облокачивается на стойку, салютует Наруто, чтобы тот повторил, и оглядывается вслед исчезнувшей консультанту.– Че, не по зубам бабенка? Дал бы затрещину, чтоб присмирела. Или ей так можно? – гогочет он, опрокидывая подоспевшую стопку самого дешевого пойла, которое только есть в «Саннине».