Глава 13.1: И зазвучат рождественские песни (2/2)

Пока он был ребёнком, мама и дядя старались устроить для малыша Леви поистине настоящий праздник, полный подарков, улыбок, веселья. Всё из этого растворилось, исчезая в безграничной пропасти. Точно так же, как в этот день родился Иисус, чтобы потом умереть. Но если воскрес Иисус, то, может, хорошие времена тоже вернутся?

— Пожалуй, сяду здесь, — разобравшись со всеми делами, приветливо выдал Моблит, располагаясь по левую руку от него на узкую сторону стола. — Не возражаешь?

— Садись, какие уж тут возражения, — отозвался Аккерман, мысленно благодаря высшие силы, что рядом не уселся какой-нибудь Кирштейн. С Моблитом он поладил ещё при первой встрече, чему и сам удивился, поэтому общаться с ним было вовсе не сложно, даже наоборот. Плюс, он довольно рассудительный, а главное, не шумный – в таком окружении воспринималось на вес золота.

«А кто сидит с другой стороны?»

Бёрнер завлёк его ненавязчивой беседой, но тут стул рядом скрипнул, заставляя Леви повернуться на звук.

И увидеть довольную физиономию Смита, который по-хозяйски опустился на сидение.

— Ты как? — тут же спросил он, покосившись на лицо Аккермана. — Как самочувствие?

— Порядок. Гораздо лучше, чем тогда, в казино, — неизвестность, кто же всё-таки будет соседствовать с ним за трапезой, пропала. Поблизости вновь оказался именно Эрвин. Что-то между успокоением и странным наваждением окутало душу. Галантности, с какой он предлагал Леви попробовать то или иное блюдо, кратко прорекламировав их чудный вкус, можно было только немо восхищаться.

Опасения, хоть и не на сто процентов, но подтвердились. Жан уселся пусть и не рядом, но почти напротив. И, как ожидалось, принялся делать то, что Аккерман от него на дух не переносил – доставать всех вокруг.

— Окурок, знаешь рецепт индейки по-английски? — растянув по губам ухмылку, вещал он.

— Странно, что ты знаешь. Ну?

— Берёшь тушку индейки, — щёлкнул пальцами Кирштейн, начиная посмеиваться, — и уходишь, не прощаясь!

«Господи, ну и придурок. Эта тупая шутка старше меня», — с непробиваемым видом подумал Леви, пока не заметил, что Смит рядом усмехнулся себе под нос. И он туда же?

Конни громко заржал и подставил сидящему рядом Жану ладонь, мол, «по красоте сказал, дружище, по красоте». В такие мгновения они выглядели слишком уж сплочёнными – до поры, до времени, пока первый не решит переключиться на второго.

— Этот смехуёчек я ещё с того раза запомнил! — подрагивая плечами в попытках сдержать хохот, Кирштейн обратился к Эрвину. — Батёк, если ты сегодня не достанешь ту тетрадку и не потравишь нам свои старческие анекдоты, то я обижусь и уйду!

— Договорились, — с готовностью согласился тот, подмечая, как Аккерман скептично пялится на него.

— О, да-а-а, — удовлетворённый ответом, Жан опрокинул стопку с виски. — Обожаю эту стыдобу.

Ужин продолжился своим чередом.

Закуски, во главе с нарезкой под вино, провозгласились Ханджи как «лучшее, что вообще можно было придумать». Пока дело не дошло до мяса – там восхищённым комментариям то от одного, то от другого не было конца.

Ну и, конечно, куда же без алкоголя. Кирштейн вовсе не пошутил про свою запасливость, решив сегодня целенаправленно не только напиться самому, но и споить всех, кто поддастся. Поддалась Ханджи. Впрочем, это не стало ни для кого открытием.

В отличие от них, Саша с Конни, упорно называемые всеми «сладкой парочкой», с большим наслаждением поглощали еду, лишь иногда притрагиваясь к выпивке – всё-таки было бы как-то неудобно напиться, когда на них смотрит названный родитель.

Эрвин же молча ликовал. Практически все, кто занимает важное место в его жизни, сейчас здесь: довольные, живо или не особо охотно общающиеся с другими, шумные и не очень, но главное дорогие ему люди.

Немного погодя, он заметил, как сидящий рядом Леви сосредоточенно и с явным недоумением ковыряет десерт в своей тарелке ложкой, чуть щурясь.

Пудинг охотно поддавался его нехитрым действиям, хоть и орудовать приборами ему за счёт перчаток было не особо удобно. Так продолжалось, пока из пропитанной соусом шоколадной субстанции с коротким звяканьем о фарфор не выпала старинная монетка.

Раскрыв глаза шире в удивлении, Аккерман взглянул на него в ответ, растерянно моргнув.

— Всё, ребята, можете не искать, шестипенсовик попался Леви, — с улыбкой обратился Смит к остальной компании и тут же услышал разочарованные оханья.

— Да почему-у-у, — запричитала надувшая губы Саша. — Мне никогда не попадается!

— Вообще-то, он должен был достаться мне! — возразил Жан и разочарованно причмокнул.

— Много хочешь, тебе он и так в прошлом году достался, — Ханджи, не обращая внимание на негодование друга, быстрым жестом растрепала его волосы. Моблит на её выходку только рассмеялся, отправляя в рот новую порцию пудинга.

— Да-да, дуракам, конечно, везёт, но не настолько, — хмыкнул Конни, даже не удосужившись скрыть ехидство.

— Чего?!

Внимание Леви металось от говорящего к говорящему в своеобразной эстафете, но понятнее от их слов не становилось. Надежда оставалась лишь на Эрвина, который, словно читая его мысли, наклонился и, наконец, всё объяснил:

— Это – традиция. Мы кладём шесть пенсов в пудинг, а тому, кто их найдёт, следующий год должен принести много удачи и впечатлений, — он издал смешок, от услышанной словесной дуэли ребят. — Так что сегодня ты – счастливчик!

— Теперь понял. Здорово, — Аккерман повёл головой, вместе с тем задумываясь, насколько же эта традиция, должно быть, старая. А затем, поддавшись приобретённой за последние почти два месяца привычке, начал шарить глазами вокруг в поиске часов.

Эрвин тут же это заметил и это:

— Ты куда-то торопишься?

— Нет, просто как-то потерял счёт времени, — цель была найдена. Стрелки показывали практически полночь, а значит, что Рождество не просто близко, а уже буквально кружит над ними.

— Это можно считать комплиментом? — не без лукавства выдал Смит с задумчивым видом – всё-таки он интуитивно чувствовал, что праздником Леви пока был более, чем доволен. А когда завидел в подтверждение своих слов согласное выражение лица у собеседника, то затем поинтересовался: — Часы так и не удалось починить?

— Я пытался, но ту древность, похоже, проще выкинуть. Жалко, конечно, но ничего, и так долго их таскал, — воспоминание о том вечере в компании Эрвина хлынуло, как вода из неисправной трубы.

— Тебе понравился фильм? — Эрвин вышагивал рядом своей гордой походкой вдоль по ковровой дорожке, постеленной в фойе кинотеатра в честь открытия фестиваля.

— Фильм – да, а вот чавкающий своим попкорном хряк позади нас – нет, — фыркнул Леви, вспоминая очертания коренастой мужской фигуры, к которой несколько раз пришлось обернуться и крайне «вежливо» попросить вести себя культурнее. — Специально для таких нужен не кинозал, а хлев.

— Не будь так строг, — Смит, хмыкнув, мысленно отметил успех подопечного при разговоре с тем мужчиной – хоть реплики и были отнюдь не дипломатической вершиной, но сарказма и беспочвенного гнева стало в разы меньше. Радовало.

— А тебе понравился фильм? — Леви поднял одну бровь.

— Думаю, да. Только я не совсем понял, почему ты с таким рвением доказывал, что у Роуз<span class="footnote" id="fn_29603452_2"></span> проблемы с головой.

— Потому что она не ушла от противного ушлёпка-мужа, который её не ценит, к нормальному мужику, — Аккерман даже руками всплеснул от негодования. — Бриггс в сто раз лучше того борова, это дураку понятно.

— Не хотела разрывать их брак. К тому же, она осознала, что любит мужа таким, какой он есть, и приняла его несовершенства, — попытался донести свою мысль Эрвин.

— Значит, у неё ещё и со вкусом проблемы.

Всякий раз удивляло, насколько же Леви может быть упрямым. Но Смит, всё-таки не желая оставить свою точку зрения проигнорированной, решил испробовать метод «от противного»:

— А если бы ты любил человека, пусть и неидеального, но близкого тебе душой, то не принял бы его минусов?

Стало неожиданностью, что Аккерман резко замолчал, нервно оправил своё пальто и зашагал быстрее, чтобы не отставать. Эрвин догадался, что ответ на свой вопрос, вероятнее всего, не получит, и продолжил идти к входным дверям, заглядываясь на вечерний Лондон через оконные стёкла.

— Эй, Эрвин, — весьма озадаченно глядя на своё запястье со старенькими наручными часами, позвал Леви. — Подскажи, пожалуйста, сколько времени?

Эрвин, тут же оторвавшись от вечернего вида, взглянул на свой аксессуар:

— Почти половина десятого.

— Чёрт, — досадливо шикнули в ответ.

— Что-то не так?

— Сломались, — Аккерман указал на свою руку, где время намертво застыло на без мáлого восьми.

Голубые глаза, выражая волю своего владельца, продолжали пристально следить за предающимся мыслям Леви: как проступает выражающая глубокую задумчивость морщинка между тонких бровей, как взгляд из полуопущенных ресниц – ледяная глыба среди вороньей стаи – скользит по стене напротив, как от лёгкого наклона головы вереницы тёмных волосинок, прежде заправленных за ухо, вновь скользят к виску. Действо продолжалось недолго – прошло не более, чем несколько секунд, – однако смогло оставить случайный кадр, как на старой плёнке, в памяти.

— Осталась минута! — импровизированную игру в гляделки нарушил громкий возглас Ханджи, что уже сидела с замыленным, расслабленным взглядом. — Не сиди, Моблит, срочно открывай ещё вина! А потом пойдём открывать подарки…

— …Но сначала покурим, — добавил Кирштейн.

— Да, сначала покурим.

— Ханджи, сколько раз говорить, что это вредно! — Бёрнер, кидая на неё возмущённые взгляды, уже разливал напиток по бокалам. На Зое, однако, его грозная физиономия не произвела нужного эффекта, поэтому она только махнула рукой, мол, «не нуди».

— Не вздумай курить в доме, Жан, — в отличие от Ханджи, на него суровое лицо Блаус подействовало так, как должно было. — Иначе сегодня посуду будешь мыть ты.

— Какого чёрта ты сразу с козырей заходишь?! — Жан скривился от одной мысли, что придётся пачкать руки о всю эту фарфоровую гору. — Ладно, мелкая, Бог тебе судья!

— Будто ты в Бога веришь, дурак!

— Я и сам в каком-то смысле…

— О не-е-ет, только не это, — встрял в разговор Спрингер. — Фаза – конечная. Если он сейчас начнёт себя восхвалять, мы этого не выдержим, — и приставил к своему виску «пистолет» из пальцев.

— Так, — Смит наперекор всем шуточным всклокам встал со стула, поднимая свой бокал. — Если уже полночь, то самое время для тоста, — на фоне хихикал Жан, тихо выпалив: «Ну началось», пока Ханджи не дала ему по загривку. — Просто хочу выразить свою благодарность за очередное Рождество вместе. Вы делаете ярче и лучше не только этот день, но и абсолютно каждый, что я провожу рядом с вами. Спасибо за всё.

Не долго думая, первым на ноги вскочил Кирштейн: с яркой улыбкой от услышанного, он потянулся чокнуться. Другие тотчас переняли его действие на себя, вставая из-за стола и начиная вразнобой говорить друг другу тёплые слова.

Леви тоже поднялся и даже решил взять в руки выпивку, хотя всё застолье воздерживался от распития. А потом, легко отсалютовав Эрвину, что мельком, но в весьма удачный момент обратил на него внимание, потянулся к кайме, пробуя вино на вкус – неспешно, словно он сомелье и стоит на дегустационном мероприятии. Терпкость вкуса разлилась по организму, а благородная кислинка понеслась прямиком в мозг.

— Рождество встретили, теперь покурить! — сразу же, как поутихли поздравления, по столовой пронёсся подначивающий голос Жана. — Ханджи! Ты идёшь?

— Да!

Он уверенной походкой двинулся к дальнему углу комнаты, где располагалось широкое окно и почти полностью стеклянная дверь, ведущая во внутренний двор. Кажется, даже тот факт, что в одной шёлковой рубашке на улице будет слишком холодно, его не останавливал. Вслед за ним подорвалась и Ханджи после успешного опустошения бокала. К тому моменту учтивый Моблит притащил ей свою дублёнку из прихожей.

— Эй, модник! — крикнул Конни прежде, чем Кирштейн распахнул дверь. Тот оглянулся и едва ли не лицом поймал свою верхнюю одежду. — Накинь своё тряпьё, а то заболеешь.

— Благодарю сердечно, — улыбчиво ответил Жан, строя совершенно невинный вид. — А ты убегай скорее! Дверь откроется, сквозняк будет, а лысина-то, наверное, совсем не греет!

— Идиот. Иди уже!

Под раскатистый хохот Ханджи дверь за ними закрылась. Моблит заметался вокруг стола, сгребая грязные тарелки и даже, казалось, не замечал попытки Эрвина убедить его, что он, вроде как, гость и не должен заморачиваться по поводу таких вещей.

— Всё нормально, Эрвин! — добродушная интонация Бёрнера, такая, какой он и говорил обычно, долетела до ушей. — Мне не трудно.

— Мы поможем! — утверждающе прикрикнула Саша, подпихнув в спину своего парня, который, как ни смотрел умоляющими глазами в её сторону, не смог удостоиться чести просто посидеть.

Поднялся грохот и звяканье, шум шагов и плеск воды на кухне – несмотря на все угрозы Жану, Блаус взялась за мойку посуды сама. Леви, скрестив руки на груди, наблюдал за происходящим с неким удовольствием: отрадно было видеть, что хоть кто-то основательно подходит к уборке после таких посиделок. А потом так старательно-недоумевающе таращился в стену от вдруг услышанного со двора, что не сразу понял, как у уха совместно с просьбой пронеслось щекочущее мочку дыхание, заставившее непроизвольно дрогнуть под своим натиском, спутывающее мысли в несвязную кучу:

— Можешь подождать меня в гостиной?

— Хорошо, — силясь не подавать виду, что сейчас в голове творится настоящий хаос, ответил он Эрвину и направился в ту самую комнату, где в немой схватке переплетались самые разные эпохи.

Приглушённый свет – следствие зажжённой на ели гирлянды и потрескивающих дров в каминной топке – приятно расслаблял. Пронизывающий голос Фредди Меркьюри, о недавней кончине которого Кирштейн скорбил несколько стопок виски тому назад, возносил благодарности Богу за подаренный праздник.<span class="footnote" id="fn_29603452_3"></span>

Сколько же здесь всего! Сосчитать огромное количество предметов, значимых и не особо, громоздких и совсем маленьких, более старых и относительно новых, казалось, не представлялось возможным. В то же время, назвать это просто заставленным хламом балаганом язык бы не повернулся – каждая крупица интерьера дышала своей собственной, незыблемо уникальной историей. Так странно, нетипично, но было во всём вихре разнообразностей нечто, невероятно Эрвину подходящее. Быть может, разлетающееся по сетям дорог мирное спокойствие самой улицы, где и находился таунхаус, или же многогранность увлечений, сквозящее в данной обстановке, – неизвестно.

«Интересно, он действительно прочитал каждую из этих книг?» — подумалось мимолётно.

Но потом взгляд приковало кое-что более интересное – фотографии, что висели прямо над камином, разбавляя собой изумрудность обоев. Леви подошёл поближе. Теперь-то у него в разы больше времени, чтобы подметить самые мелкие детали.

На одном из изображений в старом кресле – совсем как то, что стояло сейчас у него за спиной! – сидел статный мужчина. Сначала у Аккермана даже появилось ощущение, словно он глядит прямо на Эрвина, только лет на пять постарше: такое же мужественное лицо, густые брови и схожая причёска. Разнилось только наличие очков в тонкой оправе.

На коленях у мужчины копошился мальчишка лет девяти. Широко распахнув глаза с искрящимся взглядом, он держал в руках большую книжку и довольно улыбался. А рядом с ними, сквозя изяществом, стояла миловидная женщина с рассыпающимися по ключицам светлыми волосами.

— Это фото сделано в шестьдесят восьмом, — голос за спиной заставил дёрнуться от неожиданности. — Мы тогда вернулись с прогулки по парку, по пути зашли в книжный, и отец купил мне энциклопедию о самолётах, которую я уже долго выпрашивал. А потом, — Смит поравнялся с гостем, смотрящим теперь на фото практически не моргая, — приехал Дот, чтобы показать новый фотоаппарат прямо из Японии, совсем недавно выпущенный. Вот и опробовал на нас его функционал.

— Ты так похож на отца.

— Часто это слышу. Наверное, я похож даже больше, чем себе представляю.

Леви развернулся вбок и, подняв глаза, только судорожно сглотнул. Эрвин вправду возвышался над ним. И вовсе не в выстроенной иллюзии. Его гордый лик так же освещался, вот только не ярким солнцем, а тлеющим жаром камина. Совсем как там, в своём мирке, за единственным исключением – всё по-настоящему, здесь и сейчас. Это не плод воображения, а реальный миг, о котором ещё недавно грезилось, но теперь будто горло пересохло, заставляя слова застопориться в грудине.

— Знаешь, я иногда думаю, как бы всё изменилось, если бы сложилось иначе и они были здесь, — наконец, тоже отвлекаясь от снимка, Смит ответно посмотрел на него. — Но такие мысли, наверное, просто глупости.

— Совсем нет, — в голове не укладывалось: Эрвин сейчас действительно делится с ним чем-то, его волнующим? — Ты сам говорил мне, что отвлечься от реальности, если она действует на нервы, бывает полезно.

— Ты прав, — на лице Эрвина проступила тень печали.

— Извини, что спрашиваю, но… Ты ввязался во всё это ради них? — Аккерман бы солгал, сказав, что задавать вопрос так напрямую было легко. Не покидало чувство, что он лезет не в своё дело.

— Да. Отец был реставратором, пока к нему в руки не попали ценности королевской семьи, оказавшиеся подделкой. А, когда он начал копать глубже, выяснил, что властная верхушка обманом выманивала антикварные вещи у простых людей за бесценок, делала реплики и отмывала за счёт этого огромные деньги себе в карман.

— Гнилые выродки.

— Как случайный свидетель такого беспредела, он просто хотел добиться справедливости, рассказать общественности правду и вернуть убытки гражданам. Тогда и так нелёгкие времена складывались, предприятия закрывались, работы почти не было. Это было делом его жизни. Оно же стало её ценой. И ценой жизни мамы, — Смит вымученно вздохнул, — Поэтому виновным в том, что с ними произошло, должно воздаться по заслугам.

В голове сложилось дважды два: расширение деятельности синдиката, укрепление собственного положения в обществе, скорее всего, было как нельзя кстати, чтобы обрести достаточно влияния. Связи решают всё.

Воочию увидев Эрвина в таком состоянии сейчас, у Леви внутри что-то оборвалось, пробивая душу неуёмным сочувствием.

— Вот как, — такая чистая откровенность чужих слов побудила к соответствующим. — В таком случае, я могу только пообещать, что буду помогать тебе всем, чем смогу.

— Спасибо, — улыбка, мягкая и ненавязчивая, заставила Леви встрепыхнуться. Эрвин же без лишних пауз протянул до сего момента спрятанную за спиной коробку с небольшим бантом. — Кстати, вот твой подарок.

— Подарок? — лицо невольно вытянулось, а глаза округлились, когда врученная коробка оказалась у него в руках, — Что там?

— Открой и узнаешь, — Эрвин расположился на диване и зазывающе кивнул на место рядом с собой.

Удивление никуда не делось, когда Аккерман сел рядом и аккуратно потянул за ленту, освобождая доступ к крышке. Собравшись, он глубоко вдохнул. А, выдыхая, долго тянуть не стал – быстро открыл её и уставился на содержимое.

«Две коробки поменьше в коробке, — в голову пришла мысль, что это, наверное, какая-то шутка, гениальность которой Леви в силу своей простоты понять был не в силах. — А в них что, тоже коробки?»

Но странные рассуждения были отброшены. Он практически сразу учуял запах свежих трав с цветочными нотами.

— Это же, — он метнул предвкушающий взгляд на Смита, а затем выудил упаковку, от которой исходил этот чарующий аромат, подтверждая свои догадки, — тот чай, что мы пили! Который растёт в Гималаях.

— Да. Мне показалось, что он тогда тебе понравился.

— Очень, — ещё раз втянув носом душистость трав, Леви с наслаждением прикрыл глаза. — Спасибо. А здесь что?— теперь внимание попало на вторую подарочную коробочку.

Скрипя искусственной кожей перчаток, он принялся открывать последний подарок.

А когда увидел содержимое, едва не отринул, таращась на Эрвина в полной растерянности. На подложке, расшитой бархатной тканью, лежали наручные часы. Отливающий серебром круглый циферблат обрамлял чёрный кожаный ремешок, а прямо под деталью, к которой крепились элегантно скользящие по временным засечкам стрелки, словно печать ценности этой вещи, красовалось название бренда – «Орис»<span class="footnote" id="fn_29603452_4"></span>.

— Ты сбрендил? Эрвин, зачем… — мозг заработал, будто сломанный магнитофон. Да эти часы ведь стоят баснословных денег! — Они же дорогущие, у меня нет возможности подарить что-то подобное взамен! Я не могу их принять, я…

— Мне ничего не нужно взамен. И не думай о цене – в самый раз, чтобы тебе больше не пришлось сталкиваться со сложностями в определении времени.

— Это слишком для подарка на Рождество, — не унимался Аккерман.

— А это не только на Рождество, — голос Эрвина, непринуждённый, должно быть, от выпитого вина, стал ещё звучнее – такой, какой способен убаюкать даже мнительность вселенской силы. — С днём рождения, Леви.

«Откуда?.. — слава Всевышнему, в комнате было не особо светло, и никто не смог бы заметить, насколько Леви зарделся. — Точно. Он читал моё личное дело».

— Спасибо, я… Я даже не знаю, что сказать, — признался он. — Мне очень приятно, правда, но это так неожиданно. И подумать не мог, что ты вспомнишь.

— Ничего говорить и не нужно, — Эрвин улыбнулся, — Могу ли я помочь тебе надеть их?

Леви облизнул пересохшие губы и, не думая, протянул ему левую руку:

— Да… Конечно.

Нарушив почивание часов на их бархатной перине, Смит неспешно взял их одной рукой. Вторая легла Аккерману на манжет, удерживая запястье в нужном положении, пока он затягивал ремешок.

Тепло пальцев Эрвина чувствовалось даже сквозь хлопковую ткань треклятой рубашки. Стало жарко, но отнюдь не из-за тлеющих дров в камине – чужой взгляд не оторвался от Леви ни разу за весь недолгий процесс водружения часов на их новое законное место. Нечитаемый, мягкий и одновременно пронзительный.

Казалось, разум слетел с катушек, выдумывая небылицы, а сердце с присущим ему коварством решило подыграть, превратившись в барабанную установку, грохочущую своим шумом в груди.

Аккерман задумался: быть может, ему и правда кажется, может, он и правда выдаёт придуманное своим больным воображением за действительное? Потому как ощущение, что за столь маленький срок бездонные глаза напротив стали смотреть на него иначе, не покидало не на миг. Неужели просто хотелось так думать?

Хотелось. В какую-то кратковременную вспышку, лишённую осознанности, даже хотелось прикрикнуть, чтобы Эрвин задрал эти чёртовы манжеты к локтям, не слушая его протестов вкупе с едкими комментариями, как это противно, и, наконец, прошёлся по коже своей ладонью, заставляя распалиться под её благодатным жаром. Такая идея и страшила, и влекла похлеще, чем запретный плод в райских садах, пока Леви не пришёл в себя. Стало не по себе, потому что он не понял, что это сейчас было.

— Ну вот, готово, — этот голос… И снова этот взгляд! Буквально кричащий, что его обладатель хочет что-то сказать или сделать, но какая-то незримая сила качает в ответ головой, не давая проходу. Не кажется, точно не кажется! — Что такое, Леви? Всё-таки сильно затянул?

«Боже, я со стороны поди выгляжу, как полный идиот!» — быстрый вывод заставил его заговорить:

— Нет-нет, именно так, как нужно, — Леви покрутил рукой, любуясь красотой подарка. При малейшем, даже самом пустяковом движении, стекло часов начинало мерцать сотней бликов. — Да уж, маловато у меня словарного запаса, чтобы выразить благодарность.

— Выражение твоего лица всегда красноречивее слов, — подметил Эрвин. — Поэтому мне достаточно и этого. Вообще, я…

— Вы видели?! — в гостиную ворвалась привычно громкая, точно рупор, и очень счастливая Саша, чуть ли не волоча за собой Конни, которого схватила за руку ещё где-то там, в коридоре. — Снег! Там снег!

Трепет момента испарился.

Эрвин заинтересованно нахмурился, поднимаясь на ноги и приближаясь к большому окну. Когда занавеска была отодвинута в сторону, он оглядел улицу. Леви тоже подошёл, наблюдая за ворохом белоснежных хлопьев, косо опускающимся на землю вместе с ветром.

— Надо же, действительно снег, — довольно протянул Смит.

— Не зря погода хмурилась! — продолжала тараторить Блаус. Её ладонь ещё крепче сжала ладонь Спрингера. Тот только лучезарно щерился – не часто увидишь такую милость природы с лондонским-то климатом. — Эрвин, давайте уже открывать подарки!

— Подожди остальных, — сказал он в ответ с каким-то родительским наказом.

— Ладно! — Саша плюхнулась в кресло прямо на Конни, который оказался там несколькими секундами раньше. — Они уже на подходе.

— Уже не помню, когда в последний раз на Рождество шёл снег, — тихо сказал Леви рядом стоящему Эрвину в последние спокойные мгновения, ведь минутой позже сюда занесёт баламутящий всё вокруг дуэт, который запропастился на внутреннем дворе, и нормально поговорить уже не выйдет.

— Рождественское чудо, — с некоей мечтательностью произнесли в ответ и одарили многозначительным выражением глаз.

«Он это сейчас про снег сказал? Или…» — нелепые размышления Аккермана оборвались шумными голосами ввалившейся в комнату остальной части компании.

— Ого! — Жан тут же оказался поблизости, заглядываясь на его запястье, — Часики что надо. У кого спёр, Окурок?

— Это подарок, — цыкнул Леви.

— Эрвин, твой подгон? — ему прилетел одобрительный кивок. — Нихреновые у тебя подарки на Рождество.

— Скорее, на день рождения, — Эрвин приподнял брови.

— Опа, а ты чего, пиздюк, с Иисусом в один день родился, что ли? Вот это да, поздравляю!

— Угу. Спасибо.

— Получается, тоже можешь патлы отрастить и в рясу нарядиться! — рассмеялся Жан. — Вдруг тебе пойдёт.

К нему подлетела Ханджи и толкнула к дивану, чтобы уселся и перестал молоть всякую чушь. Иногда даже ей казалось, что Кирштейна может слишком сильно занести.

— Леви, не слушай его, — задорно бросила она, стряхивая редкие снежинки с растрёпанных волос. — С днём рождения! — Зое быстро оглянулась по сторонам. — Саша, там нигде не завалялось свечек? Воткнуть в пирог, и будет неплохая альтернатива торту.

— Где-то были, я мигом! — крикнула та и ни то с энтузиазмом, ни то с удивлением отправилась в коридор быстрым шагом.

Аккерман и опомниться не успел, как сидел в кресле, шквал разнообразных пожеланий обрушился на его голову, а перед лицом появился пирог, который он притащил пару часов назад. Поначалу Леви бубнел, мол это, вообще-то, для Смита, но Эрвин только улыбнулся со словами: «Ничего, я переживу».

— Загадывай желание! — весело хихикнула Ханджи. Кажется, выпивка окончательно расслабила её вечно напряжённый работой организм.

Он зажмурился – словно вновь очутился в детстве! – и задул вереницу свечей, торчащих из сладкого теста.

«Пусть так, как сегодня, будет всегда».</p>