Haruchiyo Sanzu [II] (2/2)

Через час он вернется и попросит прощения, но все-таки никогда не извинится искренне, с присущими для этого осознанием и искуплением.

Через месяц Акаши делает ей предложение, пока он языком в который раз изучает подробный состав ТГК на молекулярном уровне.

И отказать как-то не выходит: то ли от большой любви язык не поворачивается сказать «нет», то ли от страха быть утопленной в газолине его же руками, серыми и изнеможенными.

Кольцо давит на палец, будто кандалы, но зато оно великолепное: серебристая змея обвивает палец, пока несколько рубиновых соцветий поблескивают между ее чешуйками, становясь видными только под определенным углом.

— Красивое.

Харучиё хмыкает, устраивая руки на ее талии и с диким нетерпением целуя нежные губы, будто это последний раз. Он знает, что свадьба — это формальность: она вроде как говорила, что хотела бы сделать все правильно. Хорошо, если это «правильно» будет единственной отдушиной во всем остальном «неправильно», огромном и слишком страшном.

Но это ясно и слепому: пылкий нрав парня обязательно приведет их к той самой ссоре в лимузине, о которой другим не говорят. Молчат и проглатывают, на публику играя роль примерной семьи.

Все как-то само сворачивается огромным болезнетворным комом, сметая все неживое на своем пути в пыль, а живое давя насмерть.

— Я очень тебя люблю. Чувствуешь? — Он кладет ее ладонь себе на грудь, чтобы она услышала его полуистлевшее сердце, что теперь бьется в два раза чаще.

И собственное сердце начинает питать очередную химерическую надежду, что все устаканится, а Харучиё образумится и предпримет хотя бы единичную попытку выбраться из того пекла, в которое он втянул себя сам.

Точно так же, как он сейчас втягивает ее в подсобку отнюдь не элитного клуба, заниматься сексом в которых было своего рода фетишем.

— Хару-хару-хару, хват-тит, слышишь? — Она пытается упереться ему ладонями в грудь, понимая, что дверь ни черта не закрыта, и любой любопытный сможет зайти сюда и увидеть то, что для чужих глаз совсем не предназначено.

Но ему, похоже, все равно.

Тут очень грязно и сыро, и секса вообще не хочется, но милый Хару считает иначе:

— Обстановка располагающая, не правда ли?

Гордость куда-то падает.

— Правда.

Если бы стены умели говорить, то они непременно рассказали бы обо всех грехах, что остаются за этими дверьми слишком часто. Здесь, под тусклым светом одной-единственной лампы, одиноко горящей под потолком.

Он не знает, что правильно, а что непозволительная роскошь.

Что является едкой правдой, а что — медовой ложью.

И сейчас она чувствует только то, как его уста начинают гулять по ее рукам, оставляя на них свежие и влажные поцелуи, подмораживая и без того холодную кожу.

Еще один ординарный день, по мнению Харучиё, и еще один подверженный безумию, по мнению лично ее.

И губы уже который год отказываются выносить ужасающий вердикт вслух: «наркоман».

Пока он с пугающим остервенением трахает женское тело, можно подумать о чем-то более насущном.

Например, что приготовить на ужин.

Или как безболезненно умереть.

Надо купить зелени.

Или напиться.

Вот Акаши заканчивает, даже не думая о ее собственном удовлетворении потребностей. Она отодвигается назад, но Санзу в ответ резко тянется к ее телу. Он плошает, и руки тут же внезапно до боли впиваются в непонятные осколки, раскиданные по краям стола. Он растирает по ладоням стеклянную крошку, как обычную соль, с раздражением сбрасывая ее на пол.

— Собирайся. — Он больше не так мил, как полчаса ранее. Ему хочется домой, хочется спать и желательно забросить еще одну таблетку в рот. Для хорошего сна, конечно.

Харучиё знает — он одинок. Когда он ложится в постель, чувствуя слева давление другого тела, знает — одинок. Когда слышит на кухне шум тарелок и звон стекла, знает — очень одинок. Ведь почему-то никто не хочет его спасти, и Санзу считает, что имеет право жаловаться. В то время как у ближнего его… у ближней… проблемы, кажется, пострашнее. И почему она тогда молчит?

Почему-то так исторически сложилось: он один, и вряд ли чужое присутствие дома изменит ситуацию кардинально. Но и без «чужого присутствия» ему жить тоже не хочется.

Поэтому и приходится повиноваться воле судьбы, возвращая поводок, который с таким трудом получилось отобрать, обратно хозяйке, а она, в свою очередь, обязательно затянет ошейник потуже.

А Харучиё уж точно не отпустит. Полюбит и никак не наиграется.

И по приходе домой он со спокойной душой засыпает, пока в организме тает новая дрянь, а пульс едва прощупывается.