Часть 2. У моста (1/2)

Люсьен закутался посильнее в свой плащ, защищавший его от холодного ветра и сырой погоды. Была глубокая ночь, или, можно сказать, очень ранее утро. На столько ранее, что лучи солнца еще не опоясали небосвод и город покрывала уже легкая мгла, оставшаяся от уходящей ночи. Дождь давно прошел, мостовые покрывали глубокие черные лужи, которые осторожно обходил молодой мужчина. Проходя мимо погруженных в сон зданий, он медленным шагом шел в сторону единственного источник света на улице, в сторону мерцающих от сырости ламп здания городской стражи.

Железная дверь заскрипела, когда он вошел внутрь. В отличие от каменного фасада, внутри все казалось теплым и мягким из-за наличия ковров, подушек на деревянных скамьях и мягких штор. Красный цвет убранства мягко переливался под светом двух светильников, стоящими на длинном грубом столе напротив дверей. Не обращая внимания на пришедшего, там сидело четверо молодых охранников, бывших курсантов, в такой же алой униформе с черными беретами и играли в карточную игру. Увлеченные разговором, молодежь не заметила, как Люсьен черной фигурой приблизился к ним, давая свету окутать себя и каплям воды стечь на ковер.

- Доброй ночи, уважаемые. – Его негромкий, но сухой голос заставил четверку отвлечься от игры.

- Доброй. Что тебе надо в это ранний час здесь? Ты… - стражник оглядел его, но так и не понял, к какому слою жителей относить гостя, к беженцам или беднякам, которых одинаково не любили. - … чего здесь забыл?

- Где я могу встретить капитана городской стражи? Случайно нашел на улице женскую сумочку с вещами.

Опешив от желания незнакомца в неброской одежде поговорить с их начальником, компания дружного послала его. Но когда Люсьен вытащил из мешочка послание, скрепленное печатью королевского двора, ворчание среди них улеглось. И один, раньше всех переставший быть кадетом, аккуратно взял сообщение и ушел вверх по лестнице к капитану стражи.

- Месье капитан, вы все еще у себя? – Парень постучался и тут же зашел внутрь комнаты, горя нетерпением передать послание. – Тут пришел непонятный оборванец принес сообщение. Взгляните.

Седой коротко стриженный мужчина, явно случайно задремавший за чтением бумаг, поднял голову со стола и сонно оглядел пришедшего. Затем встряхнувшись, он выпрямился, откинулся на спинку стула и, пригладив усы, повелительно протянул руку в немом жесте.

- Вот. - Молодой человек аккуратно вложил в его пальцы бумагу.

- Жерар еще не уехал?

- Месье Гагрьен собрался уезжать завтра.

- Навещу его утром.

Глаза капитана блестели, увидев печать, он аккуратно расколол печать и прочитал сообщение.

Его подчиненный замялся, он не знал, было ли позволено его начальнику открывать такие важные вещи, но, если тот это сделал, значит можно. Еще больше он встревожился, наблюдая за медленно серевшим лицом командира.

- Откуда это?

- Да тут доходяга какой-то принес. Сказал, нашел кошелек на улице с сообщением.

Не дослушав парня, капитан быстро встал, выскочил из комнаты и с быстротой, какую не ожидала молодежь от своего старого начальника, сбежал по лестнице в холл.

- Где он? – Мужчина взглядом охватывал комнату, пытаясь найти среди знакомых лиц чужое. – Тот, кто принес послание.

- Месье, а он ушел, оставил сумку. Вот она. И ушел. – Трое охранников испугано косились друг ан друга. – Мы решили его отпустить. Тут он ковры намочил. Вода стекала, мы его погнали. Он же уже все принёс.

Крепко обругав оставшихся на посту солдат, капитан обернулся к уже спустившемуся за ним парню.

- Филлип, иди с парнями и обыщите улицу. Догоните его. Найдите его. Опросите людей вокруг. Нашел он. Конечно, я поверю. Шевелитесь! Дело чрезвычайной важности!

Начальник стражи протиснулся между работниками банка, столпившихся у входа в свой рабочий дом. Площадь, где он находился была небольшая между плотно прилегающими к друг другу зданиями. В итоге утром, когда люди спешили по своим дневным делам, начиналось столпотворение, даже в публичных местах. Мужчина устало присел на лестницу, давая потоку людей пройти мимо. Яркая одежда женщин и длинные мантии некоторых служащих, пробегающих мимо, создавали эффект пестрого вихря, что сбивал его от своих мыслей. Голова была слишком тяжела после тяжелой ночи, чтобы воспринимать всю утреннюю красоту в полном объёме. Лучи яркого солнца отсвечивали от белого белья, что вытряхивали хозяйки в окнах и слепили капитана. Тут он обратил внимание на стоящий рядом постамент.

Это был железный пудель в дорогой накидке, манерно смотрящий на вторую фигурку, на другой стороне лестницы. Толсты мопс в пенсне, прямо на фоне банка. Это вызвало у него улыбку: эта собака олицетворяла ненасытную финансовую систему, а ее пара – королевский двор. Вечные соперники. Вот только позади пуделя вырастала церковь. Было ли это сделано ненамеренно художником или он вложил второй смысл в свое произведение? За спиной монархии, поддерживает ее, религия.

Мужчина встал и направился в небольшой, но высокий собор. В этот час там было еще тихо. Прихожан не так много, а монахи уже закончили утреннюю молитву. Своего коллегу Жерара Гагрьена он не надеялся там увидеть – человек не верил даже в свою веру. Капитан его начинал понимать. Придётся к нему зайти отдельно. Это было помещение, с низким потолком, только в середине возвышалось вверх, заполняя центральный шпиль, там же находился единственный витраж. Было очень темно, хотя горели везде свечи. Капитан дошел до правого угла, где в тени прорисовывалось изображение святого.

- Отец Морис, я знаю, вы сейчас заняты, но мне очень надо получить вашей наставление. Неотложное дело.

Священнослужитель обернулся, что молился перед иконой. Немолодая голова уже давно облысела, а слегка смуглая кожа и аляпистые черты лица выдавали в нем жителя юга. Это был человек, одного с ним возраста, но не имевший такого же жизненного опыта, но намного больше терпения и смирения, что ему было необходимо.

- Капитан Форестье, нечасто вы приходите в нашу обитель по утрам. Раз вы не поздоровались, дело действительно срочное.

- Прошу прощения за мою невежливость. Да. Надо именно сейчас.

Они прошли в небольшую келью, огороженною от зала ширмой. Сели друг напротив друга. Один сгорбленный, уставший и разочарованный в себе. Второй - принимавший мир со всеми его недостатками и уверенный в своем пути.

- Ты стал хуже выглядеть в последние дни. – Заботливо отметил Морис. – Как твои сны? Призраков больше нет?

- Они никогда меня не покидают. – Капитан прятал от него глаза, это была е та тема, которую он хотел бы затрагивать. – Вижу их везде, в любом отражении. В любом лице проходящей женщины или девушки. А в пустом доме оставаться просто не выносимо. Предпочитаю отсиживаться в городе, на своем посту.

- Я так и знал, что дело в этом. – Покачал головой монах. – Тебе следует отпустить ситуацию. Прошло уже достаточно времени. Многие семьи тогда затронула чума, но ты единственный из наших прихожан, что еще не может смириться с утратой.

- Действительно. Смешно. Человек, работающий в страже, всегда сталкивается со смертью, преступлениями. Но тяжело переживать это, когда касается твоих близких.

- Я хвалю тебя за твою попытки уйти с головой свое дело. Продолжай. У тебя деятельный дух. Он, следуя своему долгу, сможет избавиться от чувства вины и утраты.

- Хватит сыпать соль на рану. Я уже не знаю, нужен ли кому-то еще. Все что я делаю, уже не имеет смысла. - Тут капитан раздраженно вытащил из кармана свиток и протянул Морису. - Вот. Ты можешь прочитать то, что написано на латыни?

Монах спокойно взял письмо в руки и вгляделся в слова. Его губы зашевелились, а взгляд приобрел тревожное выражение.

- Eliminare Auctor, nisi quando ille est in his terris, duabus noctibus ante plenam lunam. Et Electi Heres est in eius praedium. Praemium in Ashombyu est, totus tuus. Устрани Советника, только когда он будет в своих землях, за две ночи до полнолуния. А Избранного Наследника – в его имении. Награда в Ашомбью, все твое.

- Начальник стражи расправил плечи. — Это совпадает с переводом. Двойная запись, адресовано кому-то из высшего общества.

- Да, Генри. - Когда он закончил, его руки слегка тряслись, скатывая бумагу. – Но и писал ее кто-то оттуда. Чувствуется плохое знание латыни. Но сообщение со двора. Печать характерная. Откуда оно?

- Бродяга какой-то принес и исчез. Сказал, что на улице нашел. Соврал гад. Я сначала не знал, что делать. – Форестье встал и обошел скамью. – В столицу я не поеду. Опоздаю к дате и гарантий нет, что там нет членов заговора. К своему начальству не собираюсь идти. Он мне не нравится и каждый в городе слышал слухи об его коррупции. Король будет завтра в своих владениях, недалеко. Собираюсь просить у него аудиенции. Надеюсь, начальника стражи города они все-таки пропустят. Не деревня у нас здесь. Да и во время последней войны мое имя-таки иногда слышали при дворе.

Морис сложил бумагу и обязал ее ленточкой. Он был бледен, возможно слегка вспотел, лысая кожа головы блестел в свете свечей.

- Я поеду с тобой. Настоятеля собора они к себе точно пропустят. Подтвержу честность твоих намерений.

- Сегодня вечером. У восточных ворот. Благодарю, что ты одобряешь мои действия.

На этих словах Генри забрал послание из потных рук Мориса. Теперь они поменялись ролями. Капитан уходил со спокойной душой и уверенностью в шагах, что он предпринимал. А монах оставался в смятенных чувствах и с грузом на душе, с которым ему предстояло справится самому. Сложил трясущиеся руки в замок. Стойкости духа ему хватит, даже если придется пойти на крайние меры.

Солнце на востоке уже село, но небо в том направлении еще светилось розовыми и желтыми мазками уходящего дня. Люсьен тенью крался между узкими домами, сливаясь с чернотой города. Было слишком рано для ночного патруля. Ему можно было и не осторожничать, но движимый привычкой и решивший, что случайный прохожий или стражник может его заприметить, он двигался вдоль стен быстрым, но осторожным шагом.

- Ты сегодня поздно, где ты был? - Она всегда старалась невинно начинать разговоры, всегда из далека. – Почему такой грустный? Вивер тебе устроил взбучку, да? После случившегося.

- Нет. Слушай, Сильвия. Никому не рассказывай, что я сегодня отсутствовал утром.

- А что такое? Что ты еще сделал такого, что банде может не понравиться?

- Я отдал то сообщение, послание, городской страже.

- Зачем? В своем ли ты уме?

- А куда мне его девать? Информация у меня есть. Более мне ничего не надо.

- Меня злит не то, что ты его отдал, а что доверил его мордоворотам.

- Я им все так же не верю. Королем пусть они занимаются сами. Может начнут чуть меньше патрулировать улицы и прижимать нас.

Срок назначенной даты приближался, и он торопился отправится в указанное в записке место. Он не знал, какие экипажи сегодня выезжают из города. Но начальник стражи или посыльный точно должен выехать - сообщение в записке слишком важное, чтобы долго оставаться здесь. Каменная мостовая была чистая, вымытая осенними дождями, и сухая из-за приходящих холодов, никто его не слышал. Закутавшись посильнее в плащ, он пересек омываемый ветрами мост через речку.

- Здесь тепло и слякоть. А у нас в это время деревья красные. Снег начинает выпадать.

- Зачем вспоминаешь? Я тоже скучаю по дому.

- Может вернемся в деревню? Вивер не станет нас там искать.

- Будет. Долг мы ему все еще не отдали. Мы вернуться не можем. Она уже стоит пустая.

- Так заселим!

- Зараза все еще может быть там. Мы не будем рисковать.

- в другую деревню переселимся, лучше, чем в городе торчать без дела. У нашей семьи была единственная гончарная мастерская, а здесь их полно.

Он не хотел подвести сестру или нарушить обещание матери, данное ей перед ее смертью, но с самого дня как пришла алаиская чума в их деревню, жизнь становилась тяжелее, а люди вокруг все обозлёнее. Хотя эпидемия уже прошла, собрав положенный ей урожай, но беженцы из деревень, что обосновались в городах, в опустевших из-за болезни районах, продолжали плохо жить, ненавидимые стражей и горожанами. Идти им уже было некуда. Селились в кварталах, вытесняли оттуда коренных жителей. В поисках заработка, стали кучковаться в банды, а старые криминалы активизировались, наживаясь на бежавших от беды, голода и пустых селений деревенских людях и их горе. Предлагали легкие деньги, кров, выросла преступность. Городская стража регулярно совершала рейды, в бедные районы, своими действиями вызывая отторжение и ненависть у беженцев.