drunk sex (2/2)

Кроули обязательно выпадет из его мира — резьба перестанет подходить. Но это будет потом. Как всеобщее гниение и рвота наутро. Сейчас же он давит на его прямоугольный мир со столом и стульями так, что есть лишь одна важная вещь.

— Я бы тебя здесь разложил и выдрал. За все твои грехи.

— Мне кажется, мой адвокат взялся за моё дело только из-за желания себя в свет вывести. Понимал, что дело за рамки участка выйдет.

Кроули не смотрит на него. На бумаги, стены без ремонта, колени, неубранный пол. Он, кажется, даже согласился играть с Азирафаэлем, но по своим правилам.

— И, знаешь, я бы брал тебя так долго, так тщательно, как ты трахал ту девочку. У неё тоже были розовые ягодицы, да? Когда тёрся о её кожу — о, я сделаю с тобой всё то же, только больше и жестче. У тебя голос посильнее будет, и я хочу, чтобы ты срывал его подо мной.

Голос, кружка, рот, спирт — Фелл жмурится, вспоминая, как не решился переспать с той девчонкой. Ещё до импотенции, Кроули, сержанта и всей швали. У него под веками по постели и его коленям скачет то ли женское тело, то ли рыжее и поникшее.

— Я думаю, что приводить в пример то, что в прошлом веке все были менее подозрительными, а сейчас все готовы на малейшее подозрение кидаться, — плохая стратегия. Но зато — какой заголовок выйдет!

— Я бы часами тебя не отпускал, вколачивался бы в тебя так, что Гейб бы пришёл и лично бы увидел, как формируется моё новое дело.

Фелл не знает, сможет ли подняться, когда весь его мир вжимается и в него и вопит голосом Кроули.

— А для тебя есть вообще разница, посадят ли меня?

Это ужасно далеко — как будто его стол теперь длинный, в тоннах бумаги, а Кроули где-то там, до него не дотянуться, не услышать.

— Какая разница, если сейчас я хочу, чтобы ты принадлежал мне и только мне. Ты бы вспомнил, как плакала та девочка под тобой, и воспроизвёл бы в сотню раз лучше. Грязно, ужасно грязно, но до нужной точки. До которой я, я, я лично тебя довёл.

Азирафаэль улыбается, медленно тянет сырые губы и скрывается веками от Кроули, к делу которого нашли свидетелей и который так шумно рассуждал о корреляции правосудия с гласностью. Бортовая качка становится килевой.

Возможно, тот и вовсе сидел молча, думая о своей святой малолетке.