humiliation (2/2)

— А если я больше никогда не сделаю тебе больно? Ты готов на это согласиться?

Это очевидный и простой выбор. Каждый из них заранее знает ответ. Кроули даже не нужно озвучивать это, чтобы всё в этой сырой комнате услышало его мятый голос.

Это всего лишь вопрос цели и достижений.

— Нет.

Демон не падает только потому, что его ловят. Не сжимают, не давят. Просто держат. Как не позволяют младенцу запнуться о собственные ноги с рукой на плече.

Только слишком сыро — ужасно сдержанно.

— Ты жалок, Кроули, — Азирафаэль говорит это слишком спокойно, слишком пресно. Обыденно. Как будто так, наголо, без возможности сбежать, он говорил это слишком часто. До стертого языка. — Жалкая мелкая душонка, которая настолько заигралась, что уже не понимает, что творит. Куда бежит и чего хочет, — ангел медленно гладит его плечи, пока Кроули давится жалостью к этой душонке и не может ответить из-за полного рта. — Ты слишком нежный для того, что хочешь. Ты боишься боли, поэтому и хочешь в неё кидаться с головой. Ты боишься иметь слабость.

Кроули не двигается, когда ангел касается пальцами губ, спускается до ключиц, укладывает руку на бёдра. Он не узнает эти руки. Наверное, потому что что-то трещит у него за барабанной перепонкой так, что он едва может слышать ангела.

— Ты отвратителен в своей вечной погоне за острым ощущением. Ты подсел на это, Кроули. И ты готов на что угодно ради этого. Дешёвая ты шлюха. Можешь перед кем угодно раздвинуть ноги, лишь бы дали, лишь бы пересекли границу твоей выносливости.

За глазами что-то рвётся и ужасно колет. Так, что хочется их расчесать, давя слишком сильно и процарапывая едва отросшими ногтями. Азирафаэль ведёт руку выше, к самому краю бёдер. Кроули едва двигает плечом, когда ангел медленно касается его вялого члена и легко трёт.

— Только ты к этому не готов. Ты слабый, ты не умеешь этого вынести. Ты тут же разваливаешься. Бежишь прятаться ко мне на грудь. А что будет, если тебе отказать? Даже на день?

Ему что-то ужасно жжёт щеки, почти разъедает кожу. Вскипает у самых глаз. Азирафаэль едва двигает рукой, упираясь кистью в его живот. Чистый-чистый. Как и всё тело без единого пореза.

Вот-вот его грудная клетка не выдержит и лопнет, обрызгав всю комнату.

— Ты закончишься, Кроули. Сгоришь наедине со своим неизмеримым желанием. Изведёшь себя и измучаешь. Но только когда ты рухнешь и раздробишь себе все кости, ты соизволишь попросить перестать. Как одолжение. Мерзость из твоего рта. Очередная, но, увы, не новая.

О, кажется, это происходит, и Кроули воет так, что больше не слышит ни слова, ни звука, не чувствует ни движения, не различает и не видит ни комнаты, ни увечий, ни даже ангела.

Изуродованная комната вздрагивает от разорванных рёбер.

— Хватит, хватит, хватит, Азирафаэль, пожалуйста. Я больше не могу, пожалуйста. Я отвратителен, жалок, ужасен, только, пожалуйста, хватит.

Кроули не помнит — и больше никогда не будет думать о том, чтобы пытаться вспомнить, — как Азирафаэль убрал руки, оказался рядом, подтащил его к себе, укладывая на грудь. Какое это имеет значение, когда вся эта чертова жалость теперь выпачкала каждый сантиметр вокруг него. Он даже не знает, касался ли его Азирафаэль, пока он тяжело, задыхаясь и беспорядочно толкаясь руками, ревел на груди ангела.

Слух, без зрения, без осязания, возвращается ради четырёх слишком хорошо различимых слов.

— Завтра ты отправляешься в ад.