3. Мордор (2/2)

Айван молчал.

Под личиной императора мог быть кто угодно. Лишь одного из шести Айван всем сердцем не желал видеть на этом проклятом троне, потому что если его сердце поглотила тьма и обида, жажда мести и гнев, то спасения от печального будущего не было.

Да, Айван помнил, кто был аватаром Чёрной Короны (или её хозяином, смотря, чью точку зрения принимать). Да, его опасения подтвердились. В очередной раз доказывая, что двойственность — совершенно нормально.

Но не всегда лицеприятно.

Айван позже, сбежав из собственного дома, занятого теперь императором, узнал, что коронованный человек — Муджин.

Луи ждал несколько дней, призывал очнуться от скорби, чтобы горе Айвана уступило разуму и готовности слушать.

Когда миры были сшиты, Чиу, познавший весь ужас измерения Красной короны, добровольно перешёл в измерение Синей. Из-за этого, из-за закона равновесия, Муджина забросило на место Чиу. Артур продолжил быть верным своей хозяйке — та искала способ взять верх над сестрой. Кто бы мог предположить, что вечно спокойная и безразличная Синяя корона выкинет такой трюк.

И в мёртвом, замершем мире Красной короны оказался Муджин. Муджин, так сильно зависящий от людей, от каждого человека по отдельности, от их слов, действий, чувств и сердец, таких прекрасных и благородных. Без них Муджину было невыносимо. Без них любовь к человечеству становилась проклятием: как можно любить то, чего попросту нет?

Красная корона это увидела.

Красная корона знала, что ответом будет «никак». И она стала превращать любовь в ненависть, она выворачивала обратной стороной то, что принадлежало её сестре, как всегда делала и умела лучше всего. «Они о тебе не вспомнят. О тебе даже он забыл», — шептала она. «Но если ты уничтожишь другое измерение, они все будут здесь. Как одна большая дружная семья. Они будут твоими. Навеки». Стоило только подчиниться.

Жестокая, жестокая Чёрная Корона, когда-то отливающая красным.

Подчинить себе Муджина она не смогла; это Муджин стал тем, кто преумножил её влияние и силу. Цель короны оказалась куда менее убедительной, чем его. И мир пал быстрее, чем прежде.

Так закончилась вторая временная ветка. Тогда Айван понял, что должен спасти своего друга любой ценой.

Айван думал о том, что случилось бы, не попади под влияние Чёрной короны Муджин. Они бы остались такими, какими были всегда? Они бы продвинулись дальше, создав-таки идеал короля? Айван знал, что тогда бы миры не рушились раз за разом из-за того, что один когда-то отверг своего жителя. Что жизни бы их друзей не были в опасности каждый раз просто из-за того, что превратить гуманизм в цинизм оказалось так чертовски легко.

Сфера нашла тот период, когда властвовала Синяя энергия над Красной.

Тогда Айван пришёл напрямик к нему, разбитому и спящему из-за утраты всех хороших своих черт, чтобы забрать Корону себе. Чтобы освободить Муджина, помочь Синей короне вернуть контроль и заставить идти всё своим чередом. «Только не забывай, кем являешься, пожалуйста», — мысленно говорил себе Айван. «Выгравируй эти слова», — тогда говорил Данн, наблюдая из пространства меж измерений. Он был уверен, что Айван выдержит; а если не выдержит, то точно должен помнить о себе прошлом.

Ритуал, сотворённый с Синей короной в прошлом, повторялся. Та же тонкая грань, как зеркало показывающая конструктивную и деструктивную стороны человека, та же корона и тот же жрец, знающий, как скреплять нервы и импульсы с мышлением короны. Но именно присутствие последнего стало роковой ошибкой; именно он тоже пал жертвой Красной короны.

Борьба за души продолжилась, только на этот раз на кону был Айван.

Ритуал вышел болезненным. Однако Айван не помнил его; ему не положено было помнить. Но подсознательно, на уровне чувств, реакций и ощущений он понимал, что это была долгая битва. Корона точно говорила свои обещания: о могуществе, о силе, об исчезновении одиночества или боли, о том, что весь мир будет ему подчиняться, не только одно королевство. Айван до сих пор слышал последние слова перед тем, как пасть: «Мы правим миром. Это парадигма».

Тогда завершилась третья ветка.

Айван до сих пор слышал упрёк Данна: «Парадигма, что разрушится с сияющим блеском». Разрушится, словно зеркало, и Айван не мог не усмехнуться тому, что в зеркальном мире всё рушилось с блеском.

Даже план Данна.

У него был интересный инструмент, — часы, — с помощью которого он мог играться со временем. Потенциально. Но только сейчас, когда сам Белый Маг оказался недостаточно сильным, и его решение повлекло за собой треск и разруху уже междумирья, Данн решил вмешаться. Защитное стекло спало, стрелки оголились, и рука хранителя равновесия стала отматывать время. День за днём, месяц за месяцем, пока пространство вокруг становилось всё более синим, а Данн не нашёл, наконец, пик Белого Мага. Тот самый момент, когда Айван был коронован Синей короной.

Единственное, что Данн упустил — Корона видела манипуляции временем.

Единственное, почему Айван до сих пор не вернулся домой — в какой-то из тех периодов, что шли обратным ходом, Муджин смог увидеть и руку, и стрелки, и промежуточное измерение. Муджин вместе с Красной короной, доверив Артуру своё измерение, явился домой к хранителю равновесия, нарушившему собственный закон о невмешательстве. «Разрушиться с сияющим блеском, а?» — тогда издевался Артур.

Ведь их мир рассыпался осколками на сотни других. Мирных, воинственных, пустых, переполненных, средневековых и современных. И в каждом были они. И каждый стал интересен Чёрной Короне. А вслед за Чёрной Короной, за своим властелином, ушёл и Артур.

Это было той истиной, что Айван запомнил. С тех пор он искал своих друзей там, за пределами дома, и пытался вернуть их.

С тех пор Муджин, используя силу Чёрной Короны, жёг миры один за другим и играл в шахматы с Белым Магом за души остальных королей.

С тех пор королевство Снега стало пустым, заброшенным, и ледяным воистину, так как больше нечему было поддерживать в нём жизнь.

С тех пор шла эта гонка отчаяния и надежды, но каждый изменённый мир порождал новые семь, и в каждом из них было что-то, что требовало внимания.

И с каждым прыжком Айван всё сильнее отдалялся от дома, перенимая воспоминания каждого своего воплощения, и всё отчаяннее цеплялся за надежду найти хоть кого-нибудь.