Глава 14. Лекарство (1/2)

Максим высоко оценил перенесенный их троицей опыт.

– Не ожидал от тебя, Тихе. По чесноку скажу, молился, чтобы ты не задурил. Все. Выдыхай. Пройдена критическая точка. Дальше – легче. А про себя плохо думать – это ты прекращай. Да, вылезло. Но, положа руку на сердце, сейчас ли? От тебя бабы и так выли. Строит мол, дом и армию не различает. Я ж попал, когда ты с Женькой расходился. Вспомни, как она высказалась тогда. Горячо и обличительно! Не речь – песня! Ей коррупционеров на чистую воду выводить, грехи бы замаливать побежали в слезах от собственной никчемности. Так что не вылезло. А явно проявилось. БДСМ вскрывает такие вещи, что кулак скорлупку. Мой тебе совет – не бегай. От себя далеко все равно не убежишь. А твои личностные выбрыки сейчас нужны как никогда. И не забывай, что БДСМ для всех участников. Себя обделять не нужно. Так что выпускай свой домострой наружу, пусть побегает.

И Вадим выпустил. Сначала на поводке, но даже при этом условии словно задышал легче. Раньше он пытался делить дом с постоянными любовницами, чтобы понять, готов ли пустить к себе жить на постоянной основе. И каждый из таких «гражданских браков» заканчивался провалом. Его раздражало все. Непонимание границ личного пространства, отсутствие временных рамок, пренебрежительное отношение к расписанию и сменам графика, неумение быстро собраться. Однажды попробовал даже с такой же, как он, хлебнувшей армии, в семью поиграть. Не вышло.

Его личные устои требовали от партнера невмешательства, сравнимого разве что с сохранением государственной тайны. Ведь если человек не враг, то ему и не придет в голову выпытывать у тебя гостайну, даже если он знает, что таковая в твоей голове есть. А отношение к Вадиму женщин напоминало попытку вражеских агентов вскрыть все ему известное. Им не нравилось, как он живет, сколько времени тратит на какие-то дела, не понимали, что тишина – это тишина, а не шум тряпки, собирающей пыль над ухом. Что определенное одиночество каждые сутки – психологическая потребность, без которой он выложиться-то сможет, но восстанавливаться будет не один день.

Разумом Вадим осознавал, что его требования весьма специфичны и старался предложить достойную альтернативу за испытываемые неудобства. Его женщины не знали проблем с выходом в свет, на свои женские мероприятия, всегда блестали на любом – от посиделок в кафе с подружками до званых вечеринок, в обновках и после салона. Он старался быть щедрым на подарки и знаки внимания, никогда не гнал за плиту и швабру, если женщина устала. Что он, после казармы, полы в собственной квартире вымыть не в состоянии? Или два яйца на сковородку бросить? С одной дамой выдержал превращение дома в оранжерею, со второй – лужи от щенка и съеденные им же тапки. Не возражал ни против регулярных занятий музыкой, ни против привычки экстравагантно одеваться. В обмен просил только свой специфический быт и порядок.

Но ни цветы, ни подарки, ни уступки не убедили ни одну из женщин подарить ему эту малость. После букетно-конфетного периода и пока еще не свадебного медового месяца женщины одна за другой пытались занять в доме и сердце Вадима бо́льшую территорию, чем им отводилось изначально. Старались повлиять на то, как ему думать, на что тратить время, и даже с кем из друзей поддерживать отношения. Из лучших побуждений, конечно. А для самого мужчины это становилось грубым посягательством на его суверенитет. Военные действия за сохранения статуса-кво разворачивались незамедлительно и заканчивались всегда одинаково.

Кай и Лель, конечно, не женщины. Но Вадим уже допустил в своей голове мысль, что они приняты в его доме надолго, взял их под опеку. И пока еще ни разу не пожалел. Да, проблем вагон и тележка, но вот как раз касательно быта придраться было абсолютно не к чему. Оба мальчика не переходили однажды обозначенных границ, не оспаривая права Вадима ни словом, ни жестом. Наоборот, он поймал себя на мысли, что видя такое трепетное отношение к его территории, старается пригласить робких гостей поближе.

Он занимался с Лелем азбукой исключительно в зале на полу, купив для этих посиделок небольшой пушистый ковер с длинным ворсом. В его собственной комнате, куда раз за разом он приглашал юношу, не испытывая совершенно никаких душевных метаний. Кай читал книги о красоте русского леса вслух, сидя в кресле «хозяина», поджав ноги. Вадим разрешал выбирать удобную позу, чтобы контроль тела не мешал учиться. И оба подопечных смотрелись в этот момент очень органично, вписываясь в его территорию, будто всегда тут находились. И ни разу у Вадима не возникло желания поднять штыки на ее защиту.

Максим оказался прав: после первого, самого выматывающего случая, наказания перестали пугать. Вадим всерьез взялся за обучение, начав с самообслуживания, параллельно исследуя границы и способности юношей, а заодно и влияние различных наказаний на их поведение. Разница вскрылась практически сразу.

Кай оказался прилежным и выносливым, но вот отличной памятью похвастаться не мог. Часто нервничал, путал инструкции, паниковал. Вадим подозревал, что неумение успокоиться – первопричина такой рассеяности. Что если бы Кай умел выдыхать, расслабляться, то и решение повседневных задач давалось бы ему легче.

Попытки выяснить, что юноша помнит из школьной программы, вскрыли огромные пласты пробелов. Системные знания отсутствовали. Его образование напоминало состояние взрослого человека, которого учили всему подряд, потом отсекли часть знаний за ненадобностью на много лет. У него мог всплыть в голове целый реферат про Волгу, но при этом отсутствовать понимание, чем река отличается от других типов водных объектов. Он не мог четко проговорить, чем озеро отличается от пруда, а море от океана. Слово «водохранилище» вообще в его голове не имело значения.

Впервые столкнувшись с таким явлением, Вадим набрал Макса.

– Это нормально, – ответил Максим, – память спит, как и многое, что его заставляли насильно забыть. Начинай с нуля. Это не так страшно, как ты думаешь. Восстановление шаг за шагом должно постепенно расшевелить и память, и старые навыки. Скорость поначалу будет маленькой, но ты увидишь.

Вадим садился за компьютер и нажимал «скачать». Сам не понимал, откуда взялся у него такой запас терпения, чтобы вникать в школьные программы, отсекать одну за другой, выбирать из десятков учебников лучший. А после тратить пару часов каждый день на уроки.

Отличительной особенностью Кая, несказанно обрадовавшей Вадима, было умение заботиться о быте. После того, как всякие безумные методы, вроде вылизывания пола языком, он категорически запретил, юношам были продемонстрированы стандартные методы ведения хозяйства. Кая явно обучали с ранних лет, еще до попадания в рабство. Он уверенными руками полоскал и выжимал тряпки, ровненько вешал сушиться, никогда не пропускал и пылинки, подметая веником, тщательно протирал пыль и до блеска мыл посуду. Не испытывал затруднений с выбором средств, его не пугали незнакомые бутылки и упаковки. Читал он медленно, но уверенно, знал, куда смотреть и где искать нужную информацию. С приобщением его к домоводству дом Вадима буквально заблестел. И ему приходилось применять всю свою изобретательность, чтобы находить достойную награду за такие старания.

Перебирая разные варианты, он выяснил, что юноша сладкоежка, равнодушен даже к самым простым компьютерным играм, вроде тетриса, зато любит почеркать карандашом абстракции и долго купаться в ванне с пеной. А самым лакомым куском для Кая оставалось тактильное общение с Лелем. Возможно, это было не совсем правильно использовать второго юношу как приз, но Вадим уже привычно задвигал в угол слово «правильно». Когда он хотел наградить Кая, то перехватывал у него часть домашних обязанностей, чтобы высвободить ему время на общение и ласку, при этом не забывал и сам гладить по голове и подбадривать словесно. Кай очень чутко реагировал, хотя все еще сжимался под хозяйской рукой. Наказанием же, напротив, служило одиночество. Заставить Кая провести свободное время, сидя в кресле в зале без какого-либо занятия до самого отбоя, – хуже участи он не знал. Его угнетало пребывание наедине с самим собой, уже минут через пятнадцать он начинал ерзать, зажиматься. Однажды Вадиму даже пришлось прервать наказание, потому что пошли уже совсем нездоровые реакции: попытки драть на себе и без того немногочисленные волосы, царапать плечи. С тех пор подобное «самое страшное» наказание выдавалось строго по таймеру.

Вадим возлагал на Кая большие надежды, видя, что для коррекции его поведения боль совершенно не требуется. Юноша легко вписался в узкие рамки требований и не спешил нарываться на выговор без повода. Он старался, не позволял себе лениться и медленно, но неумолимо обретал спокойствие. Динамика же Леля не внушала Вадиму такого оптимизма.

Он заметил, что память юноши вмещает куда больше, чем три буквы в день. Он не умел читать, о знаниях и говорить нечего, но вот в запоминании инструкций мог дать сто очков вперед даже расторопному Каю. Выявить данную особенность помогла новороченная плита, которую Вадим купил по совету одной из своих прошлых зазноб. До момента Х данный агрегат занимал место, пылился, работая во всю мощь одной, максимум двух конфорок. Даже готовка на троих редко требовала целиком работающей панели, не говоря уже о духовке. Что и говорить, если и запеканки готовились на сковородке.

В один из дней Вадим обнаружил, что Кай благополучно дочитал очередную книжку, а идти за новой в библиотеку откровенно не с руки. Его внимания требовала работа: Дмитрий Павлович прислал документ и обязал изложить развернутые комментарии по нескольким вопросам. Не найдя в доме ни одной книжки «без морального выбора и живых героев», Вадим не придумал ничего лучше, чем сунуть Каю инструкцию к плите и поставить задачу разобраться в сложном техническом тексте. Осознать написанное и рассказать, что запомнил и как понял. Заниматься он посадил его на кухне, разрешая хоть обнюхивать плиту, но не крутить никаких ручек и не нажимать кнопок. Лель сидел рядом, составляя слова при помощи карточек, слушая запись на телефоне. Особенность юноши отключаться от постороннего пригодилась и здесь: чтение Каем вслух его абсолютно не отвлекало.

Работа настолько измотала Вадима, что он даже забыл проверить, чем у юноши закончилась борьба с инструкцией. Через несколько дней за завтраком он, как всегда, разговаривал в пустоту. Его мальчики никогда не отвечали, но он не отступал этой привычки, надеясь, что когда-нибудь услышит ответ или увидит реакцию на слова, не сопровождаемые прямым приказом.

– Что-то мы последнее время без десертов, – задумчиво бросил Вадим, – Запеканка и фруктовые салаты это, конечно, полезно, доктор прописал, но душа просит пирогов. Заказать что ли? Можно и приготовить, но я кроме банальной шарлотки из четырех ингредиентов ничего не умею. Да и плита эта… Кстати! Кай, может, помнишь, как ее включать, когда духовка нужна? Ты же читал, а я и не спросил.

Кай сразу напрягся, и Вадим понял, что опять расслабился и напортачил. Он спрашивает о проделанной работе, а значит должен оценить результат. А наказывать сейчас нет никакого желания, тем более, что задание было пробной ласточкой. «Вот черт»! Однако, Кай нашелся.

– Нужно.. вытащить все лишнее… вставить решетку… поставить на нее форму… закрыть дверь… нажать на кнопку «Включение / выключение»… дальше… дальше…

Вадим внимательно слушал, думая как выкрутиться, как показать юноше, что и то, что он уже выдал достойно поощрения, и не сразу заметил робкое прикосновение. А заметив, застыл как вкопанный.

Лель. Впервые. Сам.

Он судорожно вспомнил, что когда-то разрешил ему прикасаться, если тот хотел что-то спросить.

– Мальчик, ты что-то хочешь сказать?

Лель кивнул, и потяну его за руку к плите. А после медленно показал поочередно на кнопки на мониторе. «Духовой шкаф», «количество спиралей», «температура», «вентиляция». Причем тыкал не в надписи, а в картинки, очевидно запомнив их быстрее, чем слова, которые пока еще только учился читать.

– Ты запомнил? – Вадим вздернул брови и машинально погладил по руке, давая понять, что совершенно не сердится за подобную инициативность.

Кивок.

– Молодец! А если я захочу, например, утку-гриль пожарить? – кинул он пробный камень.

Лелю, очевидно, не было знакомо ни блюдо, ни технология приготовления подобной еды. Но из вопроса он сумел выделить ключевое слово.

Рука неуверенно поднялась, но палец четко прошелся по картинкам: «гриль», «количество спиралей», «скорость вращения», «температура».

Вадим почувствовал себя, как ребенок, получивший долгожданный подарок. «Мальчик! Умница мой! Просыпаешься! Наконец-то!»

– Кай, ты освоился с очень сложным текстом. Не ожидал. Да, ты бы не справился без помощи Леля, но я доволен. Ты проявил старание и прилежность, – Рука привычно прошлась по макушке, безрезультатно стараясь зарыться в уже заметную щетинку. Кай сразу расслабился, осознавая, что никто не собирается его наказывать. «Хозяин» не гладил перед наказанием, а значит, его не будет. Расслабленность Вадим тоже поспешил закрепить, дополнительно потрепав по щеке.

– Лель, ты все правильно запомнил, – обратил он внимание на второго юношу, – Мало того, ты впервые сам поспешил продемонстрировать знания. Я считаю такой поступок достойным награды. Могу выбрать ее сам. Или ты можешь показать мне, чего бы тебе хотелось.

Такое Вадим тоже практиковал впервые. Обычно он лично придумывал подарки, но в данный момент решил проверить, насколько может вылезти из своей брони Лель, если предложить ему свободу выбора. И к его изумлению, Лель попытался.

Он взял его кисть в свои руки, приложил к лицу и прижался щекой к ладони, прикрыв глаза.

Вадим растерялся. Между ним и его мальчиками давно стерлись тактильные границы. Они целовали его руки, «осознавая» проступки, позволяли касаться своих тел везде, где Вадиму требовалось. Но еще никогда кто-то из них не пытался касаться его без повода. И если первое прикосновение Леля легко списывалось на особенности немого, то это, ласковое, сквозило интимностью и чувственностью. Вадим не понимал, о чем его просят и уточнил, первое, что пришло в голову.

– Мальчик, ты хочешь, чтобы я тебя погладил? – рука машинально заскользила по щеке, оглаживая свежевыбритую кожу. Но Лель покачал головой, не отрываясь от ладони, а наоборот зарываясь глубже, практически вдавливая в нее лицо.

Вадим стоял и не понимал. «Что он хочет? Постоять так? Ласки? Потрепать за ухом? Или просто прижаться к теплому? Холодный, пора все-таки зайти в магазин за одеждой, не май месяц». Ни одно поглаживание, ни один жест, не нашли отклика у Леля. Вадим с досадой понял, что способ, что мог бы расшевелить юношу, с треском провалился, потому что ему нечего предложить взамен.

– Лель, прости, я не понимаю. Нам придется отложить твою награду до тех пор, пока ты не освоишь последние буквы и не научишься складывать слова. Тогда ты напишешь мне свое желание. И раз мы вместе разобрались с инструкцией, на обед – шарлотка!

Вообще, Вадим часто пасовал перед Лелем. Юноша не показывал явно своих реакций, легко прятался броню. Нет-нет, да приходилось применять боль, чтобы выводить его из подобных состояний, призывая оставаться в реальном мире. Хотя его нежелание погружаться в реальность Вадим понимал. Интересно, его страшный диагноз врожденный или приобретенный посредством приема не предназначенных для ребенка препаратов? Кто знает, может там, внутри себя он все еще видит мир цветным, как в детстве, и совершенно не хочет погружаться в черно-белую серость.

Лель слабо шел на контакт даже с Каем. Иногда создавалось ощущение, что младший юноша пытается затопить старшего своими чувствами, щедро поливает пустыню, чтобы дать возможность прорасти хотя бы одному росточку. Вадим всячески поддерживал это стремление, жалел только, что его со своей лейкой в этот огород пока не пускают. Максимум дают посмотреть из-за забора.

Попытки дарить подарки не принесли результата. И тем грустнее становилось Вадиму от мысли, что единственную желанную потребность, высказанную практически вслух, разгадать у него не вышло. Лель остался равнодушен к сладостям и деликатесам, не проявлял стремления к творчеству, легко переносил одиночество, оставался равнодушен к любому обществу. Лишь к Каю он прикасался в ответ, но Вадиму все чаще начинало видеться в этом действии исследование, а не чувство. Осторожность и бережность, а не желание сделать приятно. Да и кого исследовал застывший сердцем весенний дудочник – партнера или себя, оставалось загадкой.

Единственной очевидной особенностью, которую удалось выявить при взаимодействии, была чрезмерная тактильность. Если Кай мир вокруг познавал носом, то Лель при любой возможности исследовал его руками. Он скользил пальцами по посуде, из которой ел, гладил постельное белье, раз за разом исследовал лицо Кая, будто помимо немоты страдал еще и слепотой. Что делать с подобной особенностью и как использовать это открытие Вадим совершенно не знал. Сколько не проходило дней, а Лель так и остался для него тайной, закрытой на многие замки, не спешившие поддаваться ключам и отмычкам.

______________

Наставник. Не дал. Лель не понимает. Другие давали всегда. Лель хочет в тишину. Там просто. Там боль становится другой. Можно смотреть, не кричать. Наставник не дает уходить туда, где тихо. И боль стала как раньше. До тишины. Только ее мало. Раньше можно было уйти в боль. Там понятно. А если боли много, то лучше идти к тишине. Лель снова чувствует. Лелю мало. Хозяин Симашко говорил, что Лель плохой мальчик. Его надо наказать. Больно. «Плохой»? Лель не понимает этого слова. И слова «хороший» тоже. Плохой – больно. Хороший – больно. Он не знает разницы. Ее знали хозяева. А наставник? У него «хороший» – рука в волосах. «Хороший» – рука на щеке. «Хороший» – голос... голос... как рука в волосах. Без боли. Лель не понимает, что чувствует от этих руки и голоса. Страха нет. Ожидания нет. Понимания нет. А «плохо» у наставника – это боль. Почему?

Лель скучает. Это слово знает. Каин говорил. Когда его долго не было, и Лель думал, что он уже в тишине. Потом его вернули. Тронул палец на ноге и шептал: «Я скучал, Зяблик». Скучал, это когда хочешь того, чего долго не было. Лель скучал тогда по Каину. А сейчас скучает по тому, что просит тело. Тело скучает. Тело просит. Лель хотел быть хорошим. Он понял – наставник доволен. Но наставник не дал. Почему? Что Лель сделал не так? Наставник сказал про бумажки. Буквы. Он так говорит. Осталось пять. Знаки, за которыми нет звука. Остальные уже звучат. Лель хороший. Наставник сказал, что буквы помогут объяснить. Тогда Лель получит? Долго. Тело просит прямо сейчас.

______________

Вадим застыл в дверях.

Сегодня он рискнул оставить мальчиков одних дома. Что может случиться за полчаса, пока он метнется в магазин за картошкой? И вот, пожалуйста, во всей красе. Он-то переживал, что во время его отсутствия может случиться что-то нештатное. Поранятся, испугаются, не дай бог начудят чего. Но уже так привык, что его слушаются и не позволяют лишнего, что оказался совсем не готов к открывшейся картине.

Кай стоял на коленях, выпрямившись в полный рост. Лель стоял рядом, падая ему на руки, льнул ветром клонимой веточкой, плотно закрыв глаза. Очки валялись рядом на полу. Они… целовались. Нет. Не так. Целовал Кай. Без языка, просто двигая ртом по губам. А Лель, дрожащий в его руках, просто подставлял губы. Руки Кая медленно скользили в вырезе растянутой футболки возле ключиц, словно не смея двинуться дальше, трогали шею, еле заметно обозначая захват. Лель хрипло дышал.

Этот звук отрезвил Вадима, он бросил сумки, судорожно думая как лучше поступить. Юноша находился на грани срыва, вот-вот начнет задыхаться. Вернее, все к этому шло, но медленно, не так, как в прошлый, еще не стершийся из памяти раз. Интуитивное понимание прошило мозг иглой, он не сдержался и шумно выдохнул.

Юноши закаменели. Лель побелел, распахнул глаза, кислород встал комком в горле, застыл, сдавливаемый спазмом. Счет пошел на секунды.

Вадим сжал нервы в кулак. Не ошибиться! Секунда – успокоиться. А вот теперь можно пройти к кровати, тщательно меряя шаги. Он сел, широко расставив ноги, и уставился на «нарушителей».

– Подойдите, – добавил голосу команды, загнал эмоции подальше.

Приказ был выполнен молниеносно. Кай бросился на колени у ног Вадима, подавшись вперед, но вовремя вспомнил, что наставник предпочитает иной вариант кающейся позы. Он постарался всей своей небольшой фигурой перегородить Вадиму обзор и привлечь внимание. Тот с возрастающим осознанием понимал, что это такая форма защиты. От него. От возможного гнева за самовольство и недопустимое. Кай защищал Леля. Но ничего не мог сделать, так как приказ был отдан обоим. Лель упал на пол и приполз на четвереньках. Уже хрипя.

– Подними голову, Лель.

Вадим поднял руку.

– Я отодвигаю руку назад, ты выдыхаешь. Двигаю руку к тебе – вдыхаешь. После трех. Один. Два. Три.

Он вложил в слова весь свой авторитет, но впервые за все время общения это не помогло. Взгляд юноши поплыл, выдавая грань потери сознания, и Вадим понял, что либо он сейчас делает то, что не хочет, либо может потерять своего подопечного. Моральные терзания будут позже.

Звук пощечины заглушил звук кислорода с шумом ворвавшегося в легкие. Вторая прилетела по другой щеке практически без перерыва. В прошлый раз этого хватило, но сейчас ситуация оказалась хуже. Потребовалось пять ударов, прежде, чем шумы исчезли из дыхания Леля.

Он не сводил с Вадима глаз. Ни слезинки не скатилось со щек, алевших как после мороза. Лель смотрел, и Вадим не смел опустить взгляд, потому что сумел разглядеть там, в льдистой глубине надежду.

«На что? Как понять на что именно?!»

Лель взял его за руку и приложил к щеке. Как тогда, в кухне. Плотно, вжимая в щеку. Вадима окатило горячим.

«Что?! Нет. Этого просто не может быть! Но этот жест…»