Акт II.I (1/2)

Солнце беззаботно освещало останки прошлого, предвещая новую главу в истории особняка Кэмпбеллов. Каждая новая смерть ощущалась, как сильный удар в самую хрупкую точку человеческого тела — детскую, непорочную душу. Кончина Луизы удивляла и ужасала как две предыдущие, но у главного циника Гилберта складывалось ощущение, что вскоре холодный разум возьмёт вверх над сентиментальным сердцем, перебив всех своих друзей ради достижения лучшей награды из всех возможных — свободы. Свобода… какое чудное и прекрасне слово, как же оно ласкает чуткий слух в эти тяжёлые времена, которые приходится проводить за этими серыми стенами. За ними их ждут родители, друзья, возможно новая жизнь, и ощущение того, что ты за эту жизнь боролся, лишь усиливало чувство собственного могущества. В своих мыслях они были храбры и бесстрашны, а что в итоге? Шарахаются от вида крови и не терпят трупов. Ссорятся по мелочам. Не пытаются сделать ничего полезного для спасения себя и остальных. Неужели они настолько жалкие и мелочные? Разве такие люди способны победить организатора этой зверской игры?..

Их походки были унылы и медленны. Одна нога волоклась за другой, головы печально спущены. Дети размышляли о жизни и смерти, пытаясь оправиться после очередного тяжелого удара по детской психике. От одного лишь воспроизведения ужасных ран и запаха тела Луизы жутко тошнило. Страшно было представить, какие муки она переживала в тот момент, а если хорошенько так подумать, от этой участи не будет освобожден никто.

Они были свободны лишь тогда, когда их свобода была угодна организатору…

По какому признаку определяли мучеников? Это лишь простая случайность или нечто большее? Возможно, таким образом организатор избавлялся от слабого звена, один за другим убирая самых немощных, неуравновешенных и противоречивых детей. Алиса, Эдгар и Луиза как нельзя лучше подходили под все заданные категории. Остальные участники выглядели гораздо более приземленными, вполне адекватными. Их мысли были чисты и прозрачны. Оставалось надеяться на то, что это их настоящая сущность, а не маска, за которой они скрывает желание навредить другим ради эгоистичного благополучия…

Харрис сглотнул, ускорив шаг.

— Гилберт, тебе стало хуже? — спросила чуткая медсестра, ведущая за собой целую толпу тоскующих детей.

Они стояли на ногах так, будто прошли весь земной шар. В их взгляде прослеживалась измученность, тоска и искреннее недопонимание нужности дальнейшего существования. Они сильно боялись стать следующими жертвами, боялись лишиться друзей и близких, ведь чем чаще они тут находились, тем больше отношений заводили с остальными попаданцами, становясь ближе с каждым днём. И лишь одно осознание расставания со своей родной душой заставляло сердце содрогаться от ужаса.

И это кровавое представление, наполненное пролитыми детскими слезами даже и не думало заканчиваться. Казалось, что это было лишь началом, а чтобы заполучить привелегию увидеть финал, придётся здорово потрудиться для того, чтобы выжить.

— Мне рвать охота! Честное слово, лучше бы я этого не видел! — воскликнул Харрис, который почти дошел до крыльца дома.

— Нам не впервой, и тебе очевидно, тоже. — вздохнул Томас.

— Дальше будет только хуже. Думаю, в следующий раз смерть будет гораздо более мерзкой и ужасающей. — шепнула Анна, выпучив глаза. Её нервный взгляд тут же прошелся по всем остальным детям, а интуиция пыталась вычислить следующую жертву выбора.

— Только этого мне не хватало! — ужаснулась Эдит, схватив Верн за руку. — Я уже устала от этих смертей! Не могу… не могу больше терпеть вид крови…

— Мне страшно. Я хочу домой. — ответила Верн дрожащим от ужаса голосом.

— Хочу к папе и маме! — взревела Бейкер, вцепившись в плечо подруги.

Дети вновь стали детьми, испуганными и впечатлительными созданиями, которым так не хватало родительской любви и ласки в этот момент. Им было безумно тяжело справляться со всеми трудностями, взвалившимися на их плечи самостоятельно, и им не оставалось ничего другого, как громко плакать. Им хотелось быть услышанными и спасенными, хотелось вновь погрузиться в беззаботность прекрасного детства, ни беспокоясь за сохранность собственной жизни. Когда Шервуд слышала все эти всхлипы, у неё не оставалось никаких сил делать вид, будто всё хорошо. Детский плач и мучения смогут впечатлить и растрогают даже самого черствого человека. Любого человека, но не организатора игры. Кэмпбелл был совсем другого сорта. Он дьявол во плоти, раз продолжает издеваться над бедными детьми и выжимать из них все жизненные соки. Очевидно, что им движет нечистая сила.

— Куда смотрит Господь, раз позволяет нам страдать! Разве мы этого заслуживаем? Заслуживаем этих вечных мук? — воскликнул Томас, пальцем указав на безоблачное синее небо, проклиная самого Бога.

— Мы невинные дети! Мы совсем не похожи на грешников, и единственный, кто заслуживает страданий это организатор этой ужасной игры! — ответила Анна, торопливо вытирая набухающие с огромной скоростью слезы.

— Нам больше некому верить, больше не к чему стремиться… Всё кончено… — всхлипнула Эдит, у которой раскалывалась голова от этих болезненных и крайне изматывающих мыслей.

Их боевой дух напрочь пропал, осталось лишь мнимое желание поскорей умереть. Для них пребывание в особняке казалось постоянной, непрекращающейся пыткой, повторяющейся из раза в раз на протяжении всего времени. Ей не было видно ни конца, ни финала, поэтому просто напрочь пропадало желание дальше бороться за существование, за возможность стоять на ногах и дышать свежим воздухом в этом прекрасном дворике. Отчаяние совсем затмило им разум, превратив в вечно ноющих страдальцев, драматично проклинающих всё, что их окружает.

— Я понимаю ваши чувства, но ведь еще не всё потеряно. Если мы продолжим так себя вести, то никогда не выберемся. Разве вам не хочется попасть домой? — произнесла Эмили, пытаясь заглушить эти душераздирающие вопли.

— У меня нет дома. — прямо произнёс Томас.

Шервуд осознала, какую глупость произнесла… Не всех детей с распростертыми объятиями ждут тёплые и приветливые родители, желающие подарить любовь и заботу своему чаду.

— Прости, я не хотела тебя обидеть. — торопливо извинилась Шервуд.

Томас тяжело вздохнул, войдя внутрь особняка.

— Лондон гораздо более грешное и гиблое место, чем этот дом. Нет особого смысла туда возвращаться… — серьезным голосом насторожил Гилберт, зыркнув глазами. Он так же нырнул внутрь через дверной проем.

Эмили вытянула вперёд руку и только она собралась остановить юношу, так её прервали голоса помоложе и девичьей.

— Я хочу к маме! Я так хочу к маме и папе! — восклицала Бейкер, и наверное, она была единственной, кто так стремился поскорей попасть домой. Как никак, семья пекарей была очень любящей.

— А я хочу стать участником географического сообщества! Но разве я туда когда-нибудь попаду? Не остаётся ничего, как тихо смирится, ведь я девушка… — вздохнула Верн, осознавая несбыточность своей мечты.

— О, Анна, ты обязательно найдешь выход из ситуации… — пролепетала Эдит, попытавшись поддержать подругу.

Парочка спокойно прошла мимо недоумевающей Эмили…

— Девочки такие наивные! — закатил глаза Томас.

Джейн не стала ничего говорить. Она была особой молчаливой. Лишь пересеклась взглядом с медсестрой и была такова…

Послышался скрип двери, и малышка Эмили осталась совсем одна. Она стояла на крыльце одна-одинешенька, и её молодая фигура стояла прямо напротив входа. Девушка не знала, чего ей хочется на данный момент, она просто стояла и пыталась переварить все те мысли и образы, которые мучали её сегодня. Она много думала о Луизе, о разговорах детей о свободе и самое главное — их неопределенном желании выбраться отсюда. Шервуд понимала, что в глубине души им хочется счастья и любви. Даже самый больной пациент, прикованный к кровати, пациент, проклинающий свою жизнь и желающий поскорей умереть для того, чтобы не терпеть эти мучения, в глубине души хотел лишь выздороветь и жить полной жизнью. Эмили желала вылечить их всех от отчаяния. Нужно лишь ввести им очень действенное лекарство — надежду, тягу и желание жить. Благополучие других лежало полностью на её плечах. Она была старше, рассудительней и гораздо ответственней других детей. Так почему не попытаться?

Девушка сжала кулачки, закрыла глаза и прошептала под нос слова поддержки, давая себе обещание — придумать план побега и вывести детей из этого проклятого дома, да поскорей.

— Покойся с миром, Луиза. — произнесла Эмили, перекрестившись после этих слов.

На Бога надейся, а сам не плошай — Шервуд была прекрасным олицетворением данного выражения…

***</p>

Все разошлись по своим комнатам. У них просто не осталось сил на то, чтобы поговорить по душам, поэтому они проводили эти минуты в полном одиночестве, проливая горькие слезы. Эмили была не из их числа. Девушка пыталась найти хоть какое занятие ради того, чтобы занять чем-нибудь руки. Везде было чисто и убрано, поэтому особого смысла наводить порядок не наблюдалось. Дом казался таким тёмным, страшным и непроглядным, местом, в котором еще долгое время будут находится их души. Когда она думала об этом, становилось еще тоскливей. Окружение начинало докучать, а каждая минута, проведенная здесь, ощущалась как невыносимая пытка. Здесь хватало разнообразия, но это разнообразие было не самым приятным. Одно большое разочарование за другим.

Склонив голову, Шервуд сжала складки юбки и приподняв её, принялась подниматься по лестнице. Она видела свои туфли, простые, ничем не примечательные туфли. Они были частью её медсестринской формы и выполняли лишь одну функцию, отнюдь не декоративную.

Лестница оказалась где-то позади. Ступив на лестничную площадку, девушка вздохнула и уперлась на перила, защищающие детей от внезапного падения вниз. Хотя и без этого в доме хватало опасностей и угроз для жизни.

Она не обращала ни малейшего внимания на окружение, погрузившись в собственные мысли. Эмили много думала о Луизе, о её сладком голосе с ноткой типичной французской изысканности, о её прекрасных манерах и красивых нарядах. Как человек она тоже была вполне приятным, и за кажущейся хрупкостью скрывался огромный потенциал храброй девушки, которую сломили еще в далеком детстве. Гибсон вдохновляла и радовала глаз, смотря на нее, становилось как-то по особенному приятно. Она была идеальным созданием, истинным воплощением изящества и красоты! Эмили даже подумывала о том, чтобы взять парочку её платьев на дорогую память и вспоминать о тех беззаботных деньках, проведенных вместе…

— Эмили, что ты тут делаешь?