XX Его больше нет (1/2)

Джинни рыдала, зарывшись лицом в подушку и не замечая ничего вокруг себя. Это был ее последний визит в Хогвартс сороковых годов: хлипкий мостик к этому прошлому был немилосердно и бездумно сожжен. Девушка сделала это без малейшего сожаления. Сокрушалась она по поводу мерзкого и неуемного чувства, что она больше никогда не встретит такого, как Том, и никто не будет ей так близок — не заберётся под самую кожу. Когда мы влюбляемся удачно, совпадаем с другим человеком, нам всегда кажется, что он единственный, кто нам предназначен, единственный, с кем мы могли бы обрести душевный покой, слиться духовно, разделить наши повседневные переживания и укрыться от тягот непредсказуемой и уверенной в своей правоте жизни. Нам кажется, что другой человек чувствует в отношении нас то же самое — так как влюбленность взаимна, вероятность совпадения и этого экзистенциального по своей сути переживания невероятно велика. И когда наступает настоящий, бесповоротный конец, мы чувствуем глубокую боль не только за себя, но и за все еще любимого нами человека: ведь наша связь разорвалась, еще не истончившись и не истершись — что могло бы произойти только с дальнейшим течением времени, — а значит была поистине сильна и полноводна. Как будто ампутация конечности, в которой ещё мгновение назад билась жизнь. Неественно и несвоевременно. Как он там, любимый нами человек? Ведь у нас была — по ощущениям — одна плоть на двоих, один дух, одна связь, питавшая нас обоих. Как будто пуповина. Неосязаемая и незримая, но оттого не перестававшая существовать… до внезапного и болезненного разрыва. Такой разрыв — это всегда больно.

Джинни не думала, пыталась не думать, и это у нее получалось хорошо: внутри гнездилась только острая боль, разгоняемая разрастающейся воронкой в груди. Это была не черная дыра, засасывающая в себя боль; это была черная дыра, извергающая вселенскую пустоту. Пустоту, которая прожорливо поглощала в себя все внутренности, все ощущения и чувства, пока не наступало полное оцепенение. Она была куда страшнее боли. Боль хотя бы сигнализирует тебе, что ты живой. Пустота же была противоположностью жизни. Она была дочерью — или спутницей, кому как угодно — смерти. Несуществования. Все, что в нее проникало, становилось неживым, застывшим, мертвым. Она лишала человека наполненности и оставляла только скелет и плоть, подобные толстому бесчувственному панцирю.

Джинни не хотелось жить, потому что ей казалось, что вся жизнь отныне — это беспомощный страх перед неизбежным поглощением и разорением, а также бесконечное существование с неплодородной засушливой пустыней внутри. Для нее это было куда страшнее настоящей смерти. Умирая сразу после жизни, ты хотя бы успеваешь в последний раз ощутить благодарность и любовь к этому миру. Умирая же после смерти, ты не чувствуешь ничего. Как будто тебя и не было. Как будто ты все это время был мёртв, даже хуже — тебя просто не существовало. Ты был призраком, прошедшим бесследно по этой земле. Этот мир не ответил тебе ни единой эмоцией, и ты ему не подарил ничего взамен. Ни капли любви и благодарности. Умирать так — мучительно больно.

Джинни слышала, как дверь в спальню стремительно открылась и с ужасным звуком «Бам!» захлопнулась, так что девушка подскочила. Снаружи, в гостиной, будто бы произошел устрашающий, смертельно опасный переполох — как и внутри. Что-то громко ударялось, кто-то мчался как угорелый, кто-то что-то выкрикивал, кто-то рыдал, как и она.

Неведомо где раздобыв силы, Джинни приподнялась и отдернула балдахин. Спальня была подозрительно пуста. Ни души.

Тогда Джинни неведомо как сползла на пол и выглянула в окно. По мрачному небу наперегонки, впав в безумное остервенение, бежали лиловые тучи. Какая прекрасная ночь, чтобы приложить кончик волшебной палочки к виску и произнести: «Авада Кедавра», — с усмешкой подумала девушка.

Затем наскоро сунула маховик времени в выдвижной ящик, проверила наличие волшебной палочки в кармане и как в бреду поплелась к выходу.

В гостиной, развалившись, как тряпичная кукла, навзрыд плакала Лаванда Браун. Ее светлые локоны нелепо подрагивали вместе с ее головой. Выбежавшим из гостиной под аккомпанемент возмущенных и расстроенных одновременно криков Полной Дамы парнем был Симус Финниган. Приглушенные отрывистые крики были слышны теперь где-то вдали, в конце коридора, а может, еще дальше.

Джинни непонимающе уставилась на плачущую Лаванду и сочувственно — как ей послышалось изнутри собственного тела — спросила:

— Что случилось?

Гриффиндорка только сильнее затряслась и зарыдала, еще больше теряя связь с реальностью. Тогда Джинни побежала вслед за Финниганом. Знать, куда он направился, она не могла, но попытаться отыскать хоть кого-то, кто мог бы объяснить, что происходит, — вполне. Уставшая и посадившая голос Полная Дама ничего ей не крикнула вдогонку.

В некоторых коридорах не горел свет. Джинни по памяти бросилась к Большому Залу, предполагая, что там точно кто-то должен быть. На повороте она врезалась в бегущую обратно Парвати Патил.

— Ай! — та громко вскрикнула, испугавшись. — Ты кто?! Джинни! Джинни, он умер!

Ее перепуганные глаза стали похожи на большие монеты, она тяжело дышала и имела в целом неряшливый вид.

— Господи, кто?! — почему-то сразу подумав про Гарри, дрожащим голосом воскликнула Джинни.

Внутри все не просто костенело — закручивалось.

— Дамблдор! Погиб! Утонул! Гарри забрали в кабинет Макгонагалл! О Боже! — ее слова тоже оборвались надрывным плачем.

И тогда Джинни, едва разбирая дорогу, кинулась в сторону кабинета декана Гриффиндора.

На подступе уже собралась взволнованная толпа. Студенты разных факультетов смешались; у стены, особо друг друга не стесняя, выстроились слизеринцы — они казались наиболее отстраненными среди всех. Гриффиндорцы, когтевранцы и пуффендуйцы лезли друг другу на голову, пытаясь пробраться к запертой двери. Кто-то громко и бойко перешептывался; кто-то раздраженно расталкивал остальных; кто-то был неподвижно прикован взглядом к стене, за которую никого не пускали; кто-то тихо всхлипывал. По правую сторону, в свободном отчего-то углу, неловко прижимая уши к голове и припав животом к полу, бесшумно сидел Живоглот. В воздухе прямо над ним парил такой же молчаливый и дезориентированный, словно оглушенный, Пивз.

Джинни предприняла попытку протиснуться сквозь толпу. На нее тут же пало несколько отрешенных и равнодушных взглядов; никто ее не пускал. За очередной настойчивой пробой последовали комментарии: «Никого не пускают», «Не стоит стараться», «Мы сами ждём».

Тогда Джинни, глубоко вдохнув, воскликнула, чтобы ее было слышно:

— Я близкая подруга Гарри! Я должна быть с ним!

Она сама не знала, почему сказала именно это. Отчасти это было правдой. Никто из занимающих в коридоре так много свободного места не общался с Гарри теснее, чем она.

— Близкая подруга Гарри уже с ним! — посыпались из глубины толпы язвительные комментарии.

— Голодная на внимание попрошайка!

— Ты ничем не лучше нас, мы тоже хотим слышать!

А кто-то просто умудрился издать смешок — даже во время «всеобщего горя».

Идти против зевак Джинни не хотелось. Тем более, что большая часть из них действительно находилась в потрясённом и взволнованном состоянии, как и она. Поэтому девушка решила отступить, последовав примеру независимых слизеринцев.

По воле случая она оказалась прямо рядом с брезгливо отворачивающейся от суматошной толпы Пэнси Паркинсон, которая прижимала скрещенные руки к груди, стараясь таким образом унять проступающую дрожь. Джинни, не надеясь на сколько-нибудь информативный и вежливый ответ, спросила:

— С Гарри все в порядке?

К ее удивлению, надменная в обычной жизни слизеринка не стала язвить, а спокойно ответила: