Часть 14. Под контролем (2/2)
Финн приподнимает вампира за подбородок, не боясь ослепнуть от его яркого света. Породистая мразь, даже жалко, что относительно него взглядами с Мердоком не сошлись. Глазки можно было бы и вырезать… А если и впрямь в мамку пошел и много чего умеет, но скрывает? На способности его пока не исследовали, только на отравление.
Уж они-то теперь знают куда больше о том, как вампиров держать в узде. Финн лично готов плюнуть в каждого! Но не начинать масштабную войну. Она им не нужна. Так, маленький междусобойчик. На большее его старых костей, увы, не хватит.
— Вы хотите больше узнать о дядюшке, но я мало что могу вам рассказать — он умеет хранить секреты. Даже его приближенные не знают почти ничего. Однако... я могу открыть вам будущее.
Финн скептически фыркает, но пистолет все-таки опускает.
— Вещай, cailleach<span class="footnote" id="fn_29812365_0"></span>.
Поэт улыбается.
— Скоро полная луна.
***</p>
— И все же, я настаиваю на Вашей госпитализации. Слишком многое еще не изучено и…
— Мне это не нужно, доктор.
Вампир опускает вниз рукав рубашки, глядя на то, как человек передает собранную кровь на анализ. По всей лаборатории горят свечи, но сдерживать столько умов не так уж и легко, поэтому в помещении остаются только трое. Помощница Рубинштейна разглядывает кровь под микроскопом, кивает и быстро что-то записывает на листочке обломком карандаша. Работа настолько секретна, что многие вычисления и записи приходится вести вручную, не вводя их в компьютер — Огонька нельзя в полной мере считать параноиком, но он настаивает на дополнительных мерах предосторожности.
— Ваше тело слишком хрупкое, Вы ведь это понимаете?
— Разумеется. Но помните, что тело — лишь оболочка, доктор. Гораздо важнее сохранить в целости разум.
— Этого я Вам не обещаю.
— Очень жаль.
Василий Павлович уже давно сделал для себя неутешительные выводы — то, что с ним произошло, не лечится. Однако, как бы ни была тяжела жизнь обгоревшего калеки, она куда лучше, чем смерть.
Его затея с самосожжением дала сбой. Это должен был быть трюк, яркое представление, которое помогло бы ему скрыться от чужих глаз. Он не должен был пострадать на самом деле.
Это был довольно пасмурный день. Одежда Василия Павловича была пропитана огненным порошком, которая создала бы эффект сожжения. Вампирская скорость должна была помочь ему вовремя избавиться от тряпок и сбежать во тьму. Прямо под ним был канализационный люк, черт возьми. Он все просчитал. Наблюдателей было немного — все люди из особняка Умного Вампира. Они тупы, они не смогли бы увидеть его стремительных движений. На его месте осталась бы только горстка пепла. Но он просчитался.
Люк оказался запаян. Видимо, это сделали накануне, а Огонек не стал все перепроверять, за что в конечном счете и поплатился.
Из-за туч выглянуло солнце. Всего на миг, но этого было достаточно. Огненный порошок навредил еще больше. Все это было верхом глупости — человеческой, а не вампирской. Огонек мог бы занять место Флегетона — они время от времени соревновались в трюках с огнем от скуки. Базиль привык к огню и посчитал, что тот его не тронет… Он ошибся. Ошибся…
Лев оказался бесстрашным, даже чересчур. Иногда, когда разум затуманивается, а внутренняя ярость требует выхода, Огонек винит во всем его. Но стоит моментам затмения пройти, приходится признать, что тот действительно спас ему жизнь. Только Огонек этого почти не помнит. Помнит лишь, как очнулся в темном помещении от того, что на него вылили ледяную воду. Будь он здоров, то не почувствовал бы температуры, но из-за ослабления организма он стал все равно, что человеком. Кожа его словно бы потекла, губы и глаза слиплись, он был абсолютно беспомощен. Не видит, не слышит, не говорит, но все чувствует. Чувствует, как ему больно. Чувствует, как его вылизывают, периодически останавливаясь — видимо, отплевываясь.
В логове льва лежал чей-то труп. Свежий. Огонек почувствовал это скорее на уровне инстинктов. Кровь не успела испортиться. Это может его спасти. Лев засуетился, почуяв, что именно нужно вампиру. Наверное, и его за упыря принял. Подтащил к его лицу — клыки проткнули кровавое месиво, образовавшееся на месте губ, формируя дыру в форме рта. Зубы вцепились в мясо, кровь потекла по горлу. Сейчас все будет хорошо, сейчас…
Чтобы открыть глаза, ему пришлось провести по кожным наростам когтями. То же самое он проделал и с ушами. Лев, принявший полное обращение, смотрел на него с испугом, прижав к голове уши. Часть шерсти подпалилась, на лапе виднелся ожог, про язык и говорить нечего. Зверь поскуливал от боли, но не сбегал.
Сейчас Базиль спросил бы его: «Почему ты меня спас?». Тогда хотелось на него наброситься, выместить на нем всю свою злость. Но вампир был слишком слаб — мертвая кровь есть мертвая кровь. Он едва мог пошевелиться, а кожу льва не прокусить. Так они и пялились друг на друга до захода солнца. А потом Базиль собрался с силами и ушел.
Напал на первого встречного, но это не помогло. Сколько бы крови он не выпил, он не восстанавливался. Одна его часть говорила: «У тебя не было шансов, ты не мог выжить», другая — «Если бы не это животное…».
— Нам нужно отследить корреляцию между использованием Вами способностей и регуляцией собственного поведения. Я могу высказать свое мнение на основе первичных наблюдений?
Доктор бесстрастен. Он не знает, что творится в голове бывшего подопытного, да ему это и не интересно. Личность вампира не так важна, как его силы. Но, увы и ах, они между собой связаны напрямую.
— Говорите.
— Вам тяжело держать меня под контролем и одновременно позволять свободно мыслить. Под конец нашего общения вы начинаете путать причины и следствие, в ваших действиях прослеживаются мотивы разрушения. Вы становитесь опасны для общества и самого себя.
Свеча отбрасывает на лицо доктора тень. В огненной пляске Базиль видит, как погибает его жена, но не может отвести взгляда. Из слов доктора выходит, что-то сводит его с ума. Или боль, или воспоминания, или собственные способности, которые из-за немощи тела лишь усиливаются с каждым днем и перерастают его самого. Огонь может поглотить его, как тогда…
Нет. Это всего лишь манипуляции, доктор Рубинштейн ими известен. Избавиться бы от него, но в пророчестве говорится, что он — ключ. Наука способна на многое, не зря Умный Вампир к ней прибегал. Вот только ему она уже не поможет.
— Я все держу под контролем, Док. Вам нет смысла меня предостерегать.
Василий Павлович часто шел на продуманные риски. Узнав о существовании подлунного мира, он понял, что его не оставят в покое. Выбирая между двумя самыми крупными диаспорами детей ночи, он остановился на вампирах, не желая зависеть от полнолуния. Раздобыть настоящую вампирскую кровь было непросто, но большие деньги решают все. Он вкалывал ее себе понемногу, ожидая, когда превращение произойдет само. Но завершилось оно лишь тогда, когда он встретил своего убийцу лицом к лицу. Глупцы решили, что киллер специально породил нового вампира и казнили его за это, не подозревая, что Базиль сделал себя сам. Не все его планы совершенны, но еще никому не удалось отнять у него жизнь.
— А теперь, — Огонек протягивает руку, призывно шевеля пальцами. — Отдайте мне свою разработку.
Доктор поднимается, направляясь к шкафчику, и выуживает оттуда железный чемоданчик. Открывает его перед вампиром, наблюдая, как глаза того загораются двумя огоньками. Руки безвольно отпускают плоды многомесячного труда. Все равно они бесполезны, если не проверять их действие на практике.
— Снова исчезните?
— Предпочту выйти через парадный вход.
Для него парадный вход — это здоровенное окно в восточном крыле. Рамка легко поддается напору когтей, и вампир спрыгивает в высокую траву, не боясь переломать ноги. Вскоре он просто… исчезает, растворяясь среди многочисленных прохожих, которые не успевают заприметить в толпе необычного и пугающего с виду мужчину.
Доктор задумчиво разглядывает бумаги, в которых сделала пометки его помощница, и утомленно качает головой.
— Он настолько мертв, что никогда не умрет.
— Он же вампир, — отмечает помощница. Как само собой разумеющееся. Впрочем, сейчас в этом действительно нет ничего удивительного. Удивлялся доктор, когда был молод и держал на руках свое первое нечеловеческое существо, убедившись, что это не просто мутация, а неизвестный ему вид.
— Вампир, тело которого развалится через месяцок-другой, — поправляет Рубинштейн, задувая свечи. — И только поэтому я его терплю. Он действует мне на нервы...