Часть 3. Вертеп оборотня (2/2)
— Да, почему?
Должно быть, старший уже простил вампиренышу его дерзкое поведение. Разозленным он, по крайней мере, не выглядит.
— Не беспокойся об этом. Мы с Доком все обговорили еще до того, как я пришел вас «спасать». Сотрудников Центра убивать, кстати, было не обязательно.
Шпилька персонально в адрес Владимира, ясно. Но оборотня возмущает не это.
— Ты раньше, блин, не мог сказать?
— Так интереснее.
Интереснее.
Интереснее ему, сухарю пережаренному. А то, что те люди из Центра в заказ львов не входили, и на несчастный случай их смерти особо не спишешь, ему в голову не пришло? Даже вампиры не могут убивать просто так — на все требуется разрешение Главного дома. Если Кризалиса изгнали из прайда, это еще не значит, что он может творить все, что вздумается. Покрывать-то его будет некому.
Хотя он и сам молодец, конечно. Позволил инстинктам и жажде крови затуманить голову. Что ж, ладно. Предположим, что это расплата Дока за все его грешки. Сколько нечисти в Центре полегло — и не сосчитать. Стало быть, заслужил.
Поэт громко стонет, потягиваясь и похрустывая косточками, совсем как человек. Все-таки, все их злоключения заметно его ослабили. По вампирскому времени вставать еще было рано, но в последние пару месяцев все они жили по человеческому, привыкли. Простынь комкается под его тонкими пальчиками, ворот больничной рубашки приоткрывает ключицы, — глядя на эту картину, так хочется вгрызться в них зубами и обсосать. Володя замечает, что начинает дышать тяжелее — пространства становится как будто бы меньше, а Ваня находится так близко, и он такой беззащитный.
В темноте и вампиры, и оборотни хорошо видят — их взгляды встречаются. У Поэта лицо спокойное, намеренно не выражающее ни единой эмоции. Он застывает, крепче вцепившись в простыню в ожидании дальнейших действий зверя, и остро ощущает, что находится на чужой территории. Все вокруг воняет львом и сигаретным дымом — запах несвободы, сопровождающийся звуком захлопывающейся ловушки. Кто знает, что у зверя на уме. Кто знает, почему он пытался быть дружелюбным и даже помогал выжить. От него можно ожидать всего, что угодно, после того, как...
...Поэт наблюдал, как лапы Кризалиса обрастали шерстью, как менялась морда, приобретая черты льва, как существо раздвигало титановые прутья, ревя от боли, но не имея больше возможности остановиться. На его ошейник пустили ток — Поэт сорвал его, помогая соседу, а затем упал на пол, дергаясь от пульсации электричества. Кризалис находился под воздействием гипноза вампира, потому рванул к нему, сминая клетку с такой легкостью, словно она была сделана из картона, а затем начал рвать чужой ошейник когтями и зубами.
Он не слишком-то осторожничал, из-за чего Поэт чуть не остался без головы, и вампир с глубинным, диким ужасом вдруг осознал, что разбудил во льве смертоносный охотничий инстинкт — пусть оборотни и не питались вампирами, но легко разрывали их своими клыками, стоило тем без разрешения оказаться на их территории или посягнуть на то, что принадлежит им.
Поэту пришлось вцепиться во льва в ответ, чтобы выжить. Его тело тоже начало трансформироваться — уши становились длиннее, а подпиленные учеными клыки отрастали вновь. Львиные когти драли его тело, превращая одежду в лохмотья, но раны быстро зарастали благодаря регенерации, запущенной кровью оборотня. Лев слабел и постепенно приходил в себя — грудь его тяжело вздымалась, и он неожиданно провел по шее вампира языком, слизывая успевшую засохнуть темную горькую жидкость, которую и кровью-то не назовешь.
— Потравишься, — сочувственно заметил старший вампир, до этого молча и даже в некотором роде восхищенно наблюдавший за разворачивающейся сценой. Увы, долго этой мелодраме не продлиться: работники исследовательского центра уже бежали к ним со всех ног, чтобы хоть как-то исправить ситуацию.
— Не боись, Уголек, — Кризалис скорее рычал, чем говорил, и слова его было тяжело разобрать, — такая зараза меня не берет. А вот я ее, пожалуй, возьму…
Поэт отстранился от него, проводя языком по окровавленным клыкам. Ему хотелось сплюнуть — от крови оборотня тошнило, но она была лучшим, что выходило получить в этом отвратительном месте.
Тяжесть льва совершенно не ощущалась, но вампиреныш не мог пошевелиться, когда такая туша припечатывала его к полу. Он со страхом вглядывался в покрытую шрамами львиную морду — вампирам редко удавалось увидеть трансформацию вблизи, если это только не оканчивалось их смертью. На морде зверя усмешка почему-то проглядывалась куда отчетливее, чем на человеческой роже. Кризалис укусил Поэта за длинное ухо, не обращая внимания на легкое сопротивление — тот вовсю уворачивался, пытаясь этого избежать, но из-за скованности движений у него ничего не получалось.
Док отдал своим людям приказ не двигаться — ему было интересно посмотреть, что будет дальше. Охрана застыла у двери, готовая в любой момент пробиться к камерам и разнять подопытных, но те даже не думали сбегать, настороженно принюхиваясь друг к другу.
Когда их только поймали, они сражались довольно ожесточенно, потому что вампир ни в какую не соглашался оставаться в замкнутом пространстве со зверем. А зверь, в свою очередь, был крайне оскорблен таким невежливым и открытым пренебрежением.
Вампиренок достался Доку случайно — первоначально его команда ученых охотилась за Кризалисом, который очень уж любил оставлять за собой вереницу разорванных трупов. Оборотней в Петербурге называли падальщиками, доедающими за вампирами, но ирония заключалась в том, что на этот раз все произошло наоборот: вампир доедал за оборотнем, обнаруживая кровоточащие, но еще живые тела. Что Поэту оставалось делать, если его отлучили от рода и под страхом смерти запретили охотиться на клановых территориях?
Оборотня и вампира захватили одновременно — в микроавтобусе, в котором их перевозили, эти двое чуть не убили друг друга, сцепившись, как кошка с мышью. Вампир оказался слабее и был повержен после долгой кровопролитной схватки. Но на этот раз он не стал ждать потери сознания и перестал шевелиться почти сразу, показывая, что признает первенство оборотня, а оборотень, в свою очередь, изучал его, пытаясь понять, что с ним делать — отпустить, убить или сделать своей самкой.
— Даже не думай, — зашипел Поэт, когда оборотень когтями поддел остатки его одежды и медленно стащил их с него. — Не подчинюсь твоей я власти, ты обуздай скорее страсти! Вампир со Зверем лечь не может, и сила в этом не поможет!
— Как запел, — загоготал лев, тело которого все больше приобретало человеческие очертания. — Со зверем не может — а с человеком? Кстати, львы могут спариваться от трех до пяти дней, если начать, то нас уже не остановить… И вампиры, я слышал, тоже довольно выносливые, так что, может…
— По-моему, ты забываешься, — вампир с трудом извернулся и сбросил посмеивающегося льва с себя. Ему пришлось прикрыть оголившееся тело покрывалом, чтобы спрятаться от бесстыдного взгляда и сохранить последние остатки чести.
— Как кровь мою лакать — так это пожалуйста. А как тра… — Кризалис не договарил, падая замертво. Из его лопатки торчал дротик с сильнодействующим лекарством, и еще один такой же — но уже не с лекарством — был направлен на Поэта...
Целое мгновение ничего не происходит. А потом еще одно. И еще. Тогда Поэт поднимается, задумчиво оглядывая обстановку. Тянет за собой простынь, боясь хоть на секунду предстать перед оборотнем неприкрытым, и кружит по комнате, разглядывая попеременно то фотографии на стенах, то грамоты и кубки, то мусор, который то и дело хрустит у него под ногами. Приглядевшись внимательнее, вампир приподнимает двумя пальчиками шорты, валявшиеся до этого на полке с книгами — книги явно не Володины, а вот шорты, судя по размеру и потрепанности, все-таки его.
— Ну и вертеп, — выносит Поэт приговор. И это еще мягко выражаясь. «Как ты мог привести меня в такое ужасное место?» — наверняка думается ему, но говорить такое вслух как-то невежливо. Нельзя же слишком открыто показывать собеседнику, что считаешь себя выше него, а то обидится и на солнце выставит. Или сожрет. — Почему ты не нанял слуг, чтобы убрались… Клининговую компанию, хотя бы? На Умного Вампира работало много обычных людей, они часто приводили в порядок наш… его особняк.
Оборотень усмехается. Ну что за изнеженный мальчик ему достался! Своими руками, видимо, и не работал никогда, привык жить за чужой счет. Тоже мне, барин, пришел в дом обычного холопа, а потом удивляется, почему тут не хоромы. Да, в этой квартире грязновато. Но Володя и не появлялся здесь столько времени. Пока лето, можно вообще с улицы не вылезать. Даже церковь будет уничтожена вандалами, если священник перестанет в нее ходить.
— Ну уж извини, что на золоте не сижу и серебряными ложками не ем. Чтобы иметь деньги, обычным людям и оборотням надо, знаешь ли, работать. А меня со всех работ взашей гнали. Проблем навалилось с хренову кучу, и стало как-то не до порядка. Да и перед кем мне красоваться, перед Пушкиным, что ли?
Вся эта бравада должного впечатления на вампиреныша не прозводит. Он только наивно округляет глаза, вопрошая:
— Почему перед Пушкиным? — и вертит головой, как будто надеется найти среди всего этого хаоса тело великого поэта. Мало ли, вдруг его тоже обратили в свое время — история-то это умалчивала.
— Ты что, никогда не слышал? — в свою очередь, удивляется Володя чужой неосведомленности. И, заглянув Поэту в глаза, понимает: тот действительно ни разу не слышал эту фразу. Приходится объяснять. — Мать с бабкой мне всегда говорили: «Кто за тебя убираться будет, Пушкин?». А зачем ему за меня убираться? И вообще, я его к себе не приглашал.
Поэт смотрит на него с самым серьезным видом. А затем по лицу его бежит волна, и он прижимает руку к губам, хихикнув. Володя его еще никогда не видел таким... беззаботным.
— Что смешного?..
У оборотня такое сложное выражение морды, что Поэт, не выдержав, начинает смеяться в голос. Но успокаивается он так же быстро, как зажигается, и неожиданно жестко замечает, оборвав смех:
— Я не чувствую запаха крови, зато от холодильника воняет несвежим мясом. Мясо ты принес, а кровь где?
Василий Павлович тоже не удерживается, издавая тихий смешок. Малец, конечно, — наглец, каких еще поискать. Все требует и требует — и ресурсов, и внимания, ну чисто избалованный ребенок. Сам же секунду назад даже в сторону Владимира посмотреть боялся, а теперь диктует условия, будто так и надо.
Огонек ждет, что оборотень поставит Поэта на место. Прямо-таки предвкушает это, вытаскивая из пачки еще одну сигарету и переставляя блюдце-пепельницу к себе на колени. Но Кризалис, включившись в только им двоим известную игру, протягивает вампиренышу запястье и замечает:
— Как это где? Во мне!
Поэт замирает, переставая дышать. Слух, увы, отключить не так просто, как обоняние, и теперь он слышит, как кровь бежит по венам оборотня. И даже видит это. Старший вампир тоже не слепой или глухой, поэтому предостерегающе поводит сигаретой из стороны в сторону, делая вид, что вообще на них не смотрит. «Нельзя, мой юный друг. Остановись».
Нужно как-то отвлечься, сейчас же! Оборотень демонстративно игнорируется — Поэт вновь примеряет облик отстраненного существа, уделяя все свое внимание попытке добраться до шкафа и заодно хорошенько притоптать бардак по дороге. Вещи оборотня, по большей части, разбросаны по всей квартире, но все они грязные и воняют. Может, хоть что-то чистое осталось? Не ходить же все время в робе.
Но шкаф вампиреныша разочаровывает быстро, оказываясь практически пустым: на самом видном месте, будто бы ими ужасно гордятся, висят одни только засаленные треники и видавшая виды толстовка. Уставившийся на них Поэт выглядит так, будто его сейчас стошнит.
— Василий Павлович, — Поэт поворачивается к Огоньку, сжав губы в тонкую линию. — Нам необходимо срочно купить новую одежду.
— Ты хотел сказать, украсть? — вклинивается лев, не любивший, когда его игнорировали. — Потому что денег у тебя нет.
В общем-то, в замечании Кризалиса есть разумное зерно. Поэт, как бывший представитель богатого вампирского рода в целом и названный сын его главы в частности, на протяжении многих лет не сталкивался с нуждой и быстро позабыл, что деньги и ресурсы не появляются из ниоткуда.
Умный Вампир, как и все существа, которые живут на этой земле сотни, а то и тысячи лет, был богачом, который ни в чем не ограничивал своего воспитанника. И теперь Поэт с трудом переживает осознание свой глубокой нищиты. Он даже не может взять что-то из своей старой одежды — сводные братья, наверное, давно ее сожгли. У Умного Вампира денег тоже не попросишь: Поэт, вообще-то, все еще отверженный. За все то время, что он был заточен у Рубинштейна, никто за ним так и не пришел.
Его не простили. Он никому не нужен.
— Дашь мне немного? — не теряет надежды Поэт, обращаясь ко льву. Ответ, впрочем, как и всегда, предсказуемый и пошлый.
— Только если ты мне дашь.
Самому старшему из всех присутствующих приходится спасать положение, пока львеныш и вампиреныш не передрались к чертям собачьим.
— Я куплю, — Огонек встает с кресла, не желая больше выслушивать их ссоры. Центра ему с головой хватило, пришло время немного поработать миротворцем. Лев, правда, одаривает его таким взглядом, будто Палыч у него девку из-под носа увел. Поэтому Огонек добавляет, стеля себе под зад подушку безопасности: — Мне тоже нужно взять кое-что.
Поэту явно не по себе. Он едва дослушивает, что говорит старший вампир, и торопливо подхватывает его под руку.
— Идемте!
Они исчезают так быстро, что у Кризалиса шерсть дыбом встает от хлестко ударившего по лицу воздуха. Ошарашенный, он падает в кресло — подскакивает, потому что в задницу впивается головоломка, — стряхивает головоломку и падает обратно. Все-таки к вампирской скорости он еще не привык, ему и среди оборотней-то освоиться было охренеть как трудно.
Когда оборотень снова остается один, то, наконец, позволяет себе немного расслабиться и осознать: он на свободе. Эту мысль омрачает только тот факт, что вместе с ним из клетки вырвались два непредсказуемых кровососа: от одного из них периодически сносит башню, а второй явно что-то хочет от льва. И, что бы это ни было, он сделает все, чтобы это заполучить...