IV (1/2)
Здравствуй, сын мой Григорий!
А что, у тебя еще и другие сыновья есть, откуда, право слово, сей неуместный пафос?!
Пишу тебе прежде всего, чтобы поинтересоваться, как у тебя идут дела.
Как сажа бела, папенька, но вам про то знать вовсе не обязательно.
Меня, признаться, несколько беспокоит и весьма расстраивает, что ты несколько запоздал с последними отчетами. Еще я настоятельно прошу тебя проверить расходы за последние два месяца, потому как, если меня не подводят мои глаза, они у тебя оказались гораздо, я подчеркиваю, гораздо больше доходов! Я буду крайне удивлен, ежели окажется, что то была не досадная ошибка в расчетах, а твоя небрежность и твое мотовство. Не возвращайся к прежним привычкам, они до добра не доведут, а ты нынче человек женатый.
Да сам знаю, папенька, не распинайтесь почем зря, а вот Якову точно голову надо оторвать, обещал же, что комар носа не подточит, и все в отчете будет циферка к циферке, буковка к буковке — не придерешься.
Яков, ко всему прочему, регулярно сообщает мне о твоих непомерных тратах, а заодно и о поднятом оброке. Гриша! Я настоятельно тебя прошу прекратить это безобразие, если не хочешь беспорядков в имении, а заодно и оказаться в долговой тюрьме! Ты же взрослый человек, ну почему мне приходится объяснять тебе очевидное?
Ах, вот оно что, Яков-то оказывается и впрямь на два фронта работает, ну погоди у меня!
Также напоминаю тебе, чтобы ты не забыл заключить новый контракт с военным ведомством на поставку пшеницы (надеюсь, урожай собран вовремя и как положено).
Не сыпьте соль на рану, papà, что у вас, право, за манера портить людям настроение?!
А заодно в очередной раз хочу попенять тебе за то, что ты вновь попытался залезть в кассу махорочного завода. Я же предупредил: этот номер не пройдет. Ты покуда слишком мало смыслишь в этом деле, а кроме того, как я уже говорил, работа управляющего безупречна и вмешательств лишних не требует. Кстати сказать, именно он, управляющий махорочного завода, единственный, кто исправно и в срок шлет мне все отчеты, и они, в отличие от твоих, безупречны! Учись, сынок, я же не раз тебе повторял: дела следует вести аккуратно.
Кругом одни предатели! Ведь просил же этого управляющего ничего не говорить отцу! Нет, руки, видно, чешутся, настрочил ему кляузу, негодяй этакий.
Александр Васильевич, стоит сказать, опередил вас с Натали и прислал мне радостные вести о том, что мы с ним скоро возьмем на руки нашего внука или внучку. Поздравляю тебя и жену твою с этим радостным событием! Надеюсь, вы оба станете примерными родителями и воспитаете достойного представителя нашего славного рода, коим он, вне всяких сомнений, будет гордиться.
А у Александра Васильевича тоже руки чешутся, кто его просил вообще не в свое дело лезть?!
В прошлом письме ты просил выслать тебе еще три с половиной тысячи рублей.
Ну наконец-то папенька заговорил о деле!
Так вот, сын, по моим подсчетам ты вряд ли истратил те пять, что я тебе послал месяц тому назад, в добавление к тем шести, что оставил при отъезде. Ты ведь еще не отчитался ни о покупке семян, ни о расходах на подготовку хозяйства к зиме (а зима уже близко). По всему выходит, деньги должны были у тебя остаться, иначе я не пойму, куда же ты их дел. Предупреждаю, ежели узнаю, что ты снова играешь или же на какие иные безобразия их тратишь, я весьма рассержусь, ибо надеялся я, что ты все же повзрослел и за ум взялся.
Да что б ты лопнул бы от жадности! Ну неужели так трудно выслать денег, вместо того, чтобы переводить чернила и строчить сию нотацию. И без того понятно, что деньги в трубу вылетели, имеют они этакое весьма странное свойство заканчиваться неожиданно. А ты прежде помоги, а потом уж будешь гневаться сколь душеньке угодно.
Словом, прошу тебя еще раз глядеть в оба за хозяйством, беречь свою супругу, ей сейчас волнения лишние противопоказаны, это я точно знаю, поумерить траты и более ревностно и с усердием относиться к работе.
Мы с Ларисой вернемся к весне, думаю, где-то после Пасхи уже дома будем.
То-то Натали обрадуется, в довершение всех неприятностей!
За сим остаюсь твой отец,
Петр Червинский.
Париж. Ноябрь 1856 года.
И вам там не хворать, папенька!
P.S.
Этого еще не хватало!
Лариса шлет вам с Натали сердечный привет и поздравления, а также передает в подарок твоей жене новую шляпку. Она говорит, что это последняя модель, отличный фасон и к зиме как раз кстати. Женские штучки, сам понимаешь! Надеюсь, они все же смогут примириться, ведь им, как матерям семейства, не к лицу глупые размолвки. Лариса в том со мной абсолютно согласна, так что уж и ты постарайся убедить свою жену прекратить ту давнюю свару.
Григорий тяжело вздохнул, сложил только что прочитанное письмо отца и убрал его в ящик письменного стола.
Что ж, итог печален: денег нет и, судя по всему, в ближайшее время не предвидится. Если только… Он бросил взгляд на шляпную коробку, перевязанную шелковой лентой. Натали, разумеется, подарок Ларисы носить не станет, скажет, что это отвратительно, безвкусно, и вообще ей подарки от отцовой бывшей полюбовницы не нужны. Во всяком случае именно так она сказала в прошлый раз, когда отец с Ларисой прислали им в подарок гобелен, который лично Григорию, честно говоря, понравился. Он уже хотел распорядиться повесить гобелен в спальне, но Натали заявила, что оное убожество достойно украшать стену коровника либо же конюшни, благо, там и вышиты-то были лошади на водопое, но никак не их с Григом спальню. Разумеется, в коровник Григорий гобелен не потащил, а распорядился повесить в спальне отца, и таким образом теперь любовался им практически ежедневно.
Можно не сомневаться, что и шляпку постигнет та же участь. Лариса могла бы и не стараться, вне зависимости, отец ли ее уговорил, сама ли она решила проявить инициативу. К слову, не погорячился ли отец назвав Ларису «матерью семейства», она ведь примерно одних лет с Григорием и Натали! Или же отец имел в виду другое?
О нет, только не это, потому что тогда уж точно — покою в этом доме не будет никому!
Может, продолжал размышлять Григорий, и вовсе не показывать шляпку Натали, а сразу же продать ее?
Хотя, ну сколько за ту шляпку можно выручить, рублей тридцать разве что! Эти деньги все равно погоды не сделают, а значит… лучше всего будет подарить ее Китти! Да, именно так он и сделает, тем более, что он уже давно обещал ей какой-нибудь хороший подарок.
***</p>
Китти никак не желала уходить ни из памяти Григория, ни из сердца. Когда она уехала из дома, он не находил себе места. Наконец он решился и отправился в Нежин на поиски. Выяснилось, что Китти работает (какой ужас!) поломойкой в какой-то занюханной больнице для бедных и снимает самую затрапезную квартирку на окраине.
— Вы достойны большего, дорогая Китти! — сказал он ей в первый вечер, когда явился с визитом.
— Да полно вам, Григорий Петрович, — отмахнулась от него она. — Я ведь простая женщина, не из благородных, да к тому же бывшая крепачка.
— Вы — любимая воспитанница моей покойной матушки, — грустно взглянул на нее Григорий. — Она вас любила как родную дочь.
— Бедная Анна Львовна, — глаза Катерины заблестели от не пролитых слез, — она была такой доброй, такой великодушной.
— Нам всем ее очень не хватает! — Григорий в порыве страсти взял Катерину за руку, поднес ее к губам. — И я вам так благодарен за то, что вы не забываете, чтите ее память.
— Я никогда ее не забуду! — прошептала Катерина. — Просто не смогу.
Он с удовольствием отметил, что она покраснела, но не спешила убрать руку. Они еще долго сидели потом в маленькой гостиной, пили чай, вспоминали Анну Львовну, беседовали обо всяких пустяках. Катерина сетовала, что в госпитале ей, случается, приходится нелегко, а он осторожно намекнул на некоторые сложности в отношениях с Натали. Расстались они, можно сказать, добрыми друзьями.
С того дня Григорий зачастил в домик на окраине. Он приносил Катерине угощения, что передавала Павлина. Она оказалась, к счастью на его стороне, потому что искренне любила «свою милую девочку».
Иногда они с Китти ездили вместе гулять в городской парк, несколько раз Григорий приглашал Катерину в театр, который, как выяснилось, она обожала. Вот театр-то все и решил.
Григорий пригласил свою зазнобу на бенефис одной столичной знаменитости, кстати сказать, спектакль и впрямь был замечательный, а прима играла весьма вдохновенно. По окончании, как обычно, Григорий проводил Катерину домой, она пригласила его на чай, они проговорили до полуночи, вспоминая леди Макбет в исполнении мадемуазель Батмановой, а потом он заметил между делом, что не хочет возвращаться домой. Катерина же на это предложила ему остаться…
Он натурально потерял голову от страсти. Кажется, теперь Григорий начал понимать своего отца: очень трудно устоять перед настоящей, самой искренней и пылкой любовью. А препятствия… их попросту не замечаешь!
С Китти он чувствовал себя так легко, так спокойно, что ему казалось, будто весь мир вокруг ему улыбается. У него будто крылья за спиной вырастали, когда он был с ней наедине. Григорий любую ношу готов был вынести, лишь бы возлюбленная была рядом.
С Натали, увы, Григорий никогда не испытывал подобного. Она милая, ласковая, но… что поделать, ежели не лежит к ней душа. Кроме того, Натали и прежде была немного высокомерной, а из-за беременности, что ли, сделалась еще более капризной, заносчивой и даже грубой. Служанки от нее уже по углам начали шарахаться, поскольку боялись попасть под горячую руку. Уж на что Орыся, горничная ее, панночу свою обожала, но и то стала из-за нее плакать да жаловаться потихоньку своим товаркам, мол, Наталья Александровна несправедливо на нее гневается да наказывает.