За серо-зеленой сталью. (КуникидаДазай) (2/2)

Специально рушит идеальную оболочку, что Куникида построил вокруг себя. Что бы спасти от незавидной, но неизбежной участи разочарования и самоуничтожения. Хотя самому хреново так, что в петлю хочется.

***</p>

Виски совсем не даёт облегчения, лишь ужаснее становится от осознания того, что он не справился. Не стал тем, кем обещал Одасаку. Просто не получается. Дазай всё ещё не понимает, просто не видит разницы между добром и злом. Маска трещит, раскалывается. Проявляется суть, как и говорил когда-то Рандо.

Хреново.

Лёд совсем растаял, понижая градус алкоголя в гранёном, блестящем стакане. Хочется скривиться от дешёвого виски с неприятным привкусом, даже растаявший лёд не спасает от горечи на вкусовых рецепторах. Порой Дазай жалеет о том, что стал пить в раннем возрасте. Его теперь совсем не брало опьянение. Мозг продолжал всё так же функционировать, запутываясь в мыслях и эмоциях, которые он так и не научился понимать.

Хреново. Думает Дазай, смотря на своё отражение в зеркале. Свет в ванной он не включал, освещения из комнаты хватает. И кажется, что и не было этих шести лет. В отражении на него смотрит его семнадцатилетняя версия. Мёртвые, прищуренные глаза с адской искрой где-то за радужкой. Косая усмешка. Перебинтованный правый глаз и чёрный плащ на плечах. Отражение однобоко ухмыляется. Говорит: «Я никуда не делся. Мы всё те же. Ты всё тот же». Дазаю страшно. Он молчит, отражение смеётся.

Он сходит с ума? Или всё же пьян?

Рука непроизвольно сжимается в кулак. Бьёт по ровной зеркальной поверхности. Стало лишь хуже: одно большое отражение разбилось на десятки маленьких, становясь уродливее, смеясь десятками голосов. Измученный смех вырывается из горла бывшего мафиози, рука поднимает длинный осколок, отражающий перебинтованный глаз и карюю радужку, отдающий багровым оттенком из-под отросших прядей.

«Ну, давай» — шепчет отражение в осколке.

Дазай сдёргивает опал с шеи и разматывает бинты.

***</p>

Руки болят.

Осаму чувствует как кровь пульсирует, вытекая из тела. Сердце заполошно бьётся где-то в горле, разгоняя кровь, неумолимо приближая долгожданное освобождение. Хочется спать. Это единственное правильное решение. «Может в этот раз получится?» Дазай почти уверен в этом.

Кафель неприятно холодит кожу на спине. «Не важно» — отмахивается он от неприятных ощущений. Глаза наливаются свинцом и кажется, что веки весят непомерно тяжело. Сердце замедляет ритм. Становится холодно, изнутри холодно. «Наконец. Я иду, Одасаку». Последняя связанная мысль перед бессознательной чёрной.

— Дазай!

Сделав титаническое усилие, Осаму открывает глаза и тут же закрывает, свет в ванной неприятно ударяет по не приспособившемуся зрению. У него ощущение, словно он сидит на беспрерывно крутящейся карусели, комната ходит ходуном, по-прежнему холодно. Чьи-то прикосновения к шее и вскрытым рукам обжигают.

— На меня смотри! Не смей терять сознание, маньяк суицидальный!

Дазай хмурится, голос жутко знакомый. Открыв глаза, видит стянутые жгутом окровавленные руки, поднимает голову. Фокусируясь на напарнике, что роется в аптечке в поиске медицинских ниток, которые сам же и купил на такие случаи, спирта и стерильных бинтов.

Дазаю интересно. Он пристально, насколько позволяет состояние, смотрит в глаза напротив. Осаму привык к серости, что поступает даже через самые яркие цвета, приглушая оттенки, постепенно делая всё вокруг блёклым. Но сейчас он отчётливо видит: они зелёные, живые без стального налёта. А ещё напарник до жути забавно хмурит тонкие брови, вдевая нить в игольное ушко. Хочется пошутить, сказать чтобы не хмурился так сильно, иначе морщины раньше времени появятся. Сил не хватает, но усмешка вырывается, привлекая внимание идеалиста, что промывает глубокий продольный порез. Он смотрит в глаза, слова не нужны, чтобы озвучить вопрос.

— У тебя глаза зелёные.

Блондин прищуривается, пытаясь понять посыл. Не понимает. И списывает на бред или шок, крови этот идиот потерял не мало. А Дазай осознаёт, что жутко скучал по чистой зелени.