Некуда торопиться (1/2)

Неуверенное холодное солнце, словно не решаясь, впитывалось лучами в матовую крышу автомобиля, что в такой час, в самом зените, плавно ехал на другой край города. Радиоведущие где-то там, на другой стороне невидимых линий, уверенно болтали друг с другом, порой перебиваясь кратким шипением помех, но, так или иначе, всё равно оставались лишь фоном. Город давно проснулся, но до сих пор лениво потягивался, будто нежась в утренних объятиях постели. Бодрые туристы, парочки, семьи — всё проносилось мимо, оставаясь где-то позади. В мире парадного Петербурга, который красуется на фотографиях изяществом и архитектурной любовью. «Радуга» всегда была и, наверное, несмотря ни на что, останется частью Петербурга «непарадного». Спряталась далеко и удобно, имея даже выход к воде, о котором не знали туристы. Подумать только, чуть больше тысячи шагов — и ты у секретного, пусть и жутко грязного моря. Ветер своевольно прорывался в салон, безжалостно шурша золотыми волосами Серёжи, сидящего рядом. Порой он славно отряхивался, пытался прятать рыжие языки пламени за уши, да только сквозняк был беспощаден. Соболь и вовсе разлёгся сзади, смело занимая оба пассажирских места — сегодня ему предстояла работа не самого привычного характера, которая, впрочем, по силам почти любой собаке. Радовать своей физиономией детей. Солнечный блик коротко мигнул в лобовом стекле, заставляя опустить козырёк машины. Олег волновался.

— Никак не могу из головы выбросить. — продолжил завязавшийся с утра за сборами разговор Серёжа, оторвав зачарованный взгляд от залитых сдержанным солнцем улиц снаружи, — То, про что ты вчера рассказал. Ты, выходит, как в кино, сам решил расследовать. И полиция тебя до сих пор не остановила? Они такое не особенно любят.

— А что они, запретят мне по городу перемещаться и друзей заводить? — нет уж, он предпочтёт скрыть глупое волнение на тему того, куда они едут и для чего в багажнике столько разных подарочков в симпатичных наборах. Сменить тему и не думать. Хотя бы и на его любительское расследование, — Ещё чего. Правда, с друзьями не всегда получается. Взять хотя бы этих двух дамочек, думал, они мне совсем день испортят.

— А потом ты удивляешься, почему я не хожу на все эти светские вечеринки и приёмы. Я если выпью, хотя бы чуть-чуть, так и хочется с кем-нибудь поругаться. Смотришь на каждого — и точно знаешь, что у него за душой настоящий мрак. — и, будто предвосхищая вопрос, что Олег хотел задать с лёгкой колкостью, тут же прервал его, номинально выставив ладонь, — А не пить нельзя, это единственный способ не умереть от скуки и всяких гнилых мыслей. А вот у тебя получается.

— Ну, нечего горячиться. Ты ведь их не знаешь. Не все из них неисправимы, кого-то просто надо подтолкнуть, вот что. — остатки яблочного пара напоминали о такой персоне уж слишком навязчиво, впитавшись в салон намертво. Олег глядел на дорогу тёмным, спокойным взглядом, понимая, что по большей части местность вокруг, исхоженная сиротами девяностых вдоль и поперёк, совсем не изменилась. Те же домики, частные участки, свистящие ветром чёрные деревья и мелкие закоулки, полные дворовых кошек, — Например, молодёжь. Я вот думаю, что молодых никогда не поздно научить, как не надо. Они гибче, что ли, восприимчивее. Есть у меня одна знакомая, которую если взять в руки, то может алмаз получиться.

— Знаю, знаю. — покачал головой Серёжа, будто прячась от неудобных для себя мыслей, — Дочка парфюмера Светлова. И что ты думаешь, что у неё есть шансы вырасти нормальной?

— Шансы, удивишься, были даже у Гречкина. — и, почти физически ощущая на себе полный вопросов синий взгляд с соседнего сиденья, Олег продолжил, — Пусть и мизерные, но были. Поднажми ты на молодёжь в нужный момент, направь — и смотри, что будет. Правильные знакомства, друзья, примеры хотя бы. У Майи, например, совсем нет материнского примера под рукой. Она пытается равняться на сестру, да что толку, если Исаева с ней тоже холодная. А с Кириллом, не смотри на меня так, ещё проще. Сам попробуй схему проложить.

— Ну, предположим. — чуть сморщив нос в нежелании, но запустив цепочку мыслей в голове, Серёжа принялся накручивать прядь волос на палец, — Отец, привыкший всё мерять деньгами, таким же образом меряет и сына. Все покупное, роскошь, мелочи и хотелки, адреналин, радости всякие. Даже друзья, и те покупные. Эта сволочь от всего деньгами открещивается, даже от сына, выходит. Как тут не вырастить не человека, а продукт, если ничего не объяснять. Тьфу.

— Вот видишь, всё проще, чем кажется. Грустно всё это, на самом деле. Когда молодёжь и дети заложники травм родителей, а могли столько всего сделать. — воспоминание промелькнуло приятной смазанной картинкой. Маленький Разумовский, еле сдерживаясь от плохих слов, бурчит о недоверии к взрослым, что приехали снова говорить с Олегом. Оба тогда слабо понимали, что это значит, но отчего-то тревожились. Боже, он даже помнил, как тогда пахнул воздух, насколько было холодно, почему вокруг никого не было. Как будто в голове открылся целый клад затерянных вещей, — Да и вообще, всегда есть шанс того, что выйдет, как с моей семьёй.

— Кстати. Я ведь о них только понаслышке знаю, то, что в Сети написано. — буквально за мгновение, ушедшее на заинтересованный прищур, спокойный синий взгляд стал лисьим, внимательным и острым, — А что это за люди в жизни? Строгие вообще они оказались? Сложно с ними было?

— Ну, поначалу. Сам понимаешь, что бывает, когда мальчика-сироту привозят за рубеж и практически сразу дают всё, о чём нельзя было мечтать. Новенькую дорогую одежду, вкусности всякие, большой красивый дом, да что там, меня стрелять начали учить в тот же год. — мысли медленно, нехотя закрутились, словно лопасти пыльного вентилятора, заставляя вытащить из памяти необходимое под пытливым взглядом Серёжи, — Но вместе с этим появляется море новых ограничений. Обо всех перемещениях докладывай, учи нидерландский, прекрати бояться Босха, которым мама весь дом завесила. В целом держи дисциплину, достойную дома Камаевых. Не драться, не ругаться, быть вежливым и сдержанным. Учиться единоборствам и стрельбе в разных методиках, разбираться в оружии. Спрашиваешь, было ли сложно? Ещё как. Но навру, если скажу, что хоть о чём-то жалею. Они из меня человека слепили. Не распустили, не дали забыть, с чего всё началось. Жизнь дали настоящую.

— Поэтому и считаешь, что можешь решать, кого можно перевоспитывать, а кого нет? — будь на месте Разумовского кто угодно, изучающий его таким же лисьим взглядом, Олег принял бы этот вопрос за упрёк. Мол, как ты смеешь, кто ты такой, чтобы рассуждать о других людях, кто имеет право на второй шанс, а кто нет? Такой смысл вложил бы много кто, но не Серёжа. Он действительно хотел знать, как будто прощупывал поле дозволенных тем. Чем делиться, а о чём умолчать, какие мысли утаить, а какие смело высказать, — Потому что сам многое видел.

— Мой отец никогда не был безгрешным, такой у меня теперь мир. Если буду считать, скольких он похоронил, пока забирался на свою оружейную гору, то весь день потрачу. На маме женился, когда той едва стукнуло восемнадцать, с разницей почти в два раза, потому что у неё семью убили. Да и от меня, надо сказать, держался особняком, пока я не вырос. Трудно ему было с ребёнком. Но отрицать то, что он мне дал — значит, быть неблагодарным ни ему, ни уж тем более маме. Она меня почти всему научила, я ей обязан всем, что есть. Как родные уже, как будто с самого начала так и было. — Олег тяжело выдохнул, ловя себя на том, что сказал как-то уж слишком много. Снова. Пытливый синий взгляд напротив будто подначивал на откровения, при этом не говоря о своём собственном владельце ничего. Серёжа только слушал. Только вбирал и впитывал, — И вообще. Почему всё обо мне да обо мне? Уверен, и тебе есть что рассказать.

«А ведь и правда, он и в прошлый раз толком ничего не рассказал, только меня расспрашивал. А я, бестолочь, и рад стараться, болтать обо всём на свете, ни о чём толком не спрашиваю. Впрочем, неважно, если ему и правда интересно, то хорошо. Вот только зачем о себе молчать? Нехорошо. Так-так, не понял, Серый, а чего так глаза забегали? Я же тебе не чужой, было бы чего бояться»

Синие глаза замелькали так быстро и так тревожно, словно прямо сейчас внутри Разумовского разбушевалось давным-давно спокойное голубое море. Олег не был врачом, но отсюда слышал, как ускорился ритм сердца, как изменилось и без того неглубокое дыхание, и как тщательно Серёжа пытался всё это спрятать под маской расслабленности и спокойствия. Ох, ещё бы. Жизнь наверняка была непростая и подбросила море преград под его смешные кроссовки. В конце концов, вылезать в высшую лигу самому, силком, без всяких счастливых билетов, равносильно тому, чтобы положить свои нервы на плаху. Особенно если ты такой, как Серёжа — чуть что уходящий в себя, ценящий спокойствие и уединение, не выносящий суеты и давления на себя. Вряд ли ему захочется вспоминать об этом, ещё и вот так, припёртым к стенке. Сердце укололо лёгким стыдом — вот чёрт, нашёл что спросить, только почём зря всё спутал. Серёжа снова заправил огненную прядь за ухо, позволяя ей тут же вырваться под сквозняком, и с едва заметным неловким смешком выдал, пытаясь приглушить торопливые мысли.

— Да было бы о чём тебе рассказывать, знаешь. — блестящий взгляд почему-то за мгновение опустел, будто возвращая своего владельца к неприятным мыслям, а сам он заёрзал, как если бы приминал под собой траву или пытался зарыться в сиденье, — Олеж, можно я окно приоткрою?

— Да оно и так открыто. — и, практически сразу же осознав, что тема и правда неподходящая, ведь даже о таком Разумовский умудрился забыть, он отмахнулся, сводя всё на нет, — Ладно тебе, забудь. Не ёрзай так. Захочешь — расскажешь, как и что, не сейчас так не сейчас.

— Кажется, мы приехали! — слова вырвались из слегка надтреснутого от ветра горла Разумовского так быстро и с таким облегчением, что уже всё внутри Олега пожалело об этой попытке достать хоть какое-то откровение. Ну ничего, не сегодня — так завтра, а если не завтра, то когда-нибудь потом. Сквозняк, прорывавшийся сквозь приоткрытое окошко, окончательно стих, сменяясь мерным приморским ветром, Соболь мгновенно выскочил из салона, принявшись обнюхивать незнакомые места, а глазам Олега Волкова-Камаева предстала восхитительная картина, которую, надо признаться, он захотел бы видеть написанной маслом. И имя этой картине было «Радуга».

Олег и прежде считал место, где расположился крепкий, но местами такой ненадёжный когда-то детский дом, переживший развал Союза, мучительные девяностые и тяжкие нулевые, весьма красивым. Чуть больше тысячи шагов до секретного пляжа, простая дорога до метро, множество тропинок, поросших колючими кустами, усыпанных грязным песком и осколками кирпича. Ветер свистел повсюду, окрещивая своим воем каждый свободный угол, порой пробираясь под бетон фундамента и подвывая в полых трубах, давая детям целый арсенал идей на тему того, какие тут водятся призраки и почему не могут упокоиться с миром. Черепично-шиферная, местами адски скользкая крыша, что так приятно блестела под дождём, ржавая пожарная лестница, искрящаяся на солнце, даже готический силуэт горелого дерева, что порой так ярко выделялся на фон цветного заката. Всё это было в прошлой жизни и осталось в ней навсегда, представ теперь перед Олегом совершенно иным зрелищем. Светлым, вытянувшимся в опрятной геометричной форме, как всякие зарубежные школы, сложенные большой буквой «П», детский дом если не источал от себя ощущение безопасности, то точно шёл к этому семимильными шагами. От печальных ветров постсоветчины не осталось ни единого следа — крепкий резной забор прятал за собой стойкий, красивый, изящный корпус, местами почти что полностью панорамный. Даже отсюда можно было рассмотреть просторные классы, аудиторию с театральным кружком, красивую, чуть выпуклую крышу с огромным прозрачным окном в небеса, и, разумеется, широкий двор, полностью облагороженный для нового поколения оставленных детей. Название дома было опрятно отлито отдельно и красовалось как на табличке у двери, так и на высоких воротах, а нетронутый спуск на пляж прятался за небольшой аркой, оплетённой красным от осени виноградным плющом. Небольшая будка охраны приветственно мигнула, открывая проход внутрь, а сигнализация послушно отозвалась из автомобиля на парковочном месте. Они приехали, и когда-то такой измученный, такой механический, всюду скрипящий детский дом встретил их во всей своей красе. Олег, пожалуй, мог только разве что вертеть головой, порой запрокидывая её так высоко, словно вдруг оказался в Эрмитаже впервые в жизни, а то и вовсе в каком-нибудь дворце в Венеции. Солнечные блики славно играли с множественными стеклянными окнами, отзывались на лицах детей, что играли на площадке, в каштановых косичках девочки, что держалась какой-то незнакомой воспитательницы, стесняясь. И, разумеется, в светлом взгляде Татьяны Михайловны, которая, заметив из своего кабинета приближающихся гостей с полными руками подарочных пакетов из багажника машины, вышла навстречу по широким плоским ступеням приюта. Усталые плечи прятались под вишнёвым пледом со странными народными узорами, а морщинки вокруг глаз чуть сжались от улыбки. Ветер, по-прежнему лихо свистящий в ушах всех, кто поблизости, немедленно растрепал её и без того не самую аккуратную русую косу, а Серёжа, будто бы повернувший внутри себя маленький рычаг, в ту же секунду проглотил тревогу. Холодные пальцы сомкнулись на запястье Олега, утягивая за собой, здороваться, обмениваться любезностями с той, что когда-то пыталась заменить им обоим маму. Не смогла, но очень старалась и осталась в душах вечным тёплым следом, что остаётся на руках, когда греешь их над свечой.

— Татьяна Михайловна, здрасте, а мы вот, видите, с Олегом…

— Вижу, вижу, головы мои бедовые. Вместе решили приехать? Правильно придумали.

«Она всегда так говорила, всегда головы бедовые. У, ещё бы, мы как ни придём к ней — всё время с какой-нибудь хренью в анамнезе. То в асфальте одежду уляпаем, то воронёнка белого притащим, то спрашиваем, почему нам нельзя жениться. А уж когда Марии Ивановне в сумку краски синей налили, ой, жуть что было. Ещё какие бедовые. Бог ты мой, она до сих пор тёплая, точно такая же, как раньше. Даже духи не сменила. Как не бывает»

Объятия когда-то трепетной и молодой девушки, что была готова положить жизнь за маленьких сироток большой страны, а теперь мудрой директрисы «Радуги», отзывались на коже так же, как и прежде. Шершаво, тепло, как будто мягкий воск обвивал плечи. От неё всё ещё пахло орехами и мылом, а светлый спокойный взгляд сквозил теперь каким-то общемировым дзеном, какой бывает только у тех, кто и правда хорошо понимает в детях. Сперва Серёжу, потом его самого, чуть прощупывая, словно не веря до конца в то, что они и правда настолько выросли.

— Идёмте внутрь, а то вас тут совсем продует. Ася, давай, собирай их всех внутрь, пока все не околели там под ветром! — бросив короткий клич незнакомой воспитательнице, Лукина пригласительным жестом поманила обоих за собой, и Олег, наверное, ни в каком мире не смог бы не последовать. О, ещё бы. Следовало всё здесь осмотреть, обыскать каждый когда-то священный уголок и раздать детям привезённые подарки всех мастей и наружностей. Пальцы Серёжи крепко сомкнулись на запястье, постоянно напоминая о себе приятным телесным холодом, а синие глаза, до этого такие тревожные, будто в вечном смятении, теперь осматривали всё вокруг с такой нежностью, словно он и правда тут впервые.

И, надо сказать, изнутри «Радуга» внушала ничуть не меньшее спокойствие и восхищение. Опрятные новые спальни взамен больших общих, каждая на четверых человек, растения, картины местами. Просторный актовый зал с огромным роялем, о котором, надо признаться, их ровесник Антон, играющий на клавишах, мог только мечтать. Вместо чердака, на котором было проведено множество грозовых ночей, суетливых дней в уходе за пищащим воронёнком, да даже простых посиделок на двоих, теперь красовалась залитая светом мансарда. Тепло гнездилось в каждом уголке этого места, причём совсем не фигурально. Олег отлично помнил, как порой они с Серёжей, напившись слишком сладкого чёрного чая из гранёных стаканов со сбитыми краями, ложились спать в одну кровать, прижавшись друг к другу так крепко, как котята к маме. Лишь бы стало немного теплее в дурную осень, когда государство снова зажимает детям своевременное отопление. Теперь это здание стало настоящей крепостью, собранной из белого крепкого камня, детских стремлений, воспитательского тепла и, конечно же, бесконечных надежд Серёжи Разумовского, что пылко и почти с восхищением вёл его за собой — смотри, смотри!

— А той пожарной лестницы, на которой ты расцарапал ладони, тоже больше нет, там новую поставили, металлическую, как у людей. А на мансарде, где мы выхаживали Марго, теперь библиотека маленькая и диванчики. А с той стороны, где раньше была аварийная часть, мы сделали садик на лоджии, там теперь одно удовольствие дождь слушать. — честно слово, Олег мог бы использовать этот счастливый щебет, что полетел из тонких губ Разумовского, словно игра на арфе, как колыбельную. Настолько умиротворяло и успокаивало то, как ему нравится показывать каждый сантиметр того, во что были вложены его самые нежные чувства. Сама мысль о том, что спустя годы, которые для сироты наверняка не самые простые, он не отвернулся от своего детства, не постарался забыть его, как страшный сон, а попытался сделать так, чтобы у других сирот оно было чуть лучше — внушала невозможный, янтарный прилив нежности. Той самой, за которую его родной папа, Давид, вероятно выпорол бы военным ремнём. Той, что когда-то заставляла его косо смотреть на любую девочку, что приближалась к Серёже слишком старательно. Той, благодаря которой он перерыл всю старенькую библиотеку в поисках книжки об искусстве Возрождения и проштудировал её от корки до корки. Лишь бы увидеть восторг в синих глазах, осознавших, что теперь есть с кем об этом поговорить. Той, из-за которой он был готов воровать банку с пряниками снова и снова, да что там, готов был украсть что угодно — новый тёплый свитер, огромную книгу про Тициана, пачку сухариков с дымком, или, быть может, даже билет в Эрмитаж. От этой нежности, настолько сильной, что могла заставить свернуть горы, Олег всегда начинал захлёбываться, чувствуя, как здравые мысли покрываются пышными смешанными цветами. Даже дышать получалось с трудом, словно в лёгких что-то сильно тянется. Как глупо, как по-мальчишески, но как же бесконечно правильно. Этого было много, оно прогревало каждую косточку, прогоняя питерский ветер, открывало за спиной невидимые крылья, велело делать что угодно, лишь бы эти глаза сверкали в восхищении и счастье. Лишь бы Серёжа ни о чём не беспокоился, лишь бы был счастлив и вдохновлён. Как сейчас. Золотой блеск в волосах надолго застрял в мыслях навязчивым образом, а слова, что он так торопливо проговаривал, ведя Олега за собой, притупились, оставляя лишь голос. Плавный, льющийся потоком, фантастически красивый, как он представлял себе голоса мистических эльфов из красивой зелёной книжки с легендами. Касаясь этого пола и стен, Олег снова был мальчишкой, и совершенно не волновался об этом.

— А свой музей ты ему что, не покажешь? — мягко рассмеялась Татьяна Михайловна, ловя на лице Серёжи торопливое смущение. Разумовский почти сразу остановился, принявшись отшучиваться и отмахиваться, но воспитательница была непреклонна, бережно беря Олега под руку и ведя в основную комнату, что использовалась как большой холл. Там, отхватив себе лакомое место точно посредине, красовалось несколько по-настоящему музейных стендов, схваченных блестящим прозрачным стеклом. И под каждым из них, заставляя сердце Олега пропускать по удару, пряталось что-то слишком важное. Свисток, что Серёжа раскопал в песке в год их знакомства. Шапка, что была у них одна на двоих — потрёпанная, старая, с одной оборванной от времени кисточкой. Маленький свитер сиреневого цвета, на котором маленькие, будто вручную нарисованные белыми стежками совы внимательно глядели на собеседника. Фотография — с того дня, как всю группу возили в заповедник в области на большом автобусе. Кажется, в тот день Мария Ивановна сорвала напрочь голос и потом долго не могла говорить. Спутанная намертво игрушка-радуга, которую все, кому не лень, спускали с лестницы. Найденные в пыли частного сектора резиновые попрыгунчики, пучок из перьев, что они старательно собирали как-то целый день. Надломанный красный мелок, а после — другая фотография, родом из дурацкого дня, в который Софья Захаровна, работающая тут по сей день, выгадала для детей поездку в зоопарк. Разумовский и Волков, забыв о любых санитарных правилах, дразнятся, показывая языки через стекло вольера. Хоть с мылом мой обоих после таких выходок, честное слово. Олег как сейчас помнил, насколько там был худой лев, и как это сильно бросалось в глаза. Он тогда, кажется, предложил кинуть ему Анжелику, что пыталась дотянуться своими садистскими руками до белочек. А потом обнаружил свою тетрадь по русскому языку полностью разрисованной красной ручкой. Подумать только, эк жизнь завернула, мысли летели быстро, цепляя одно воспоминание за другим, словно бесконечные звенья жизненной цепи, а о том, во что эта дрянь превратилась сейчас, думать просто не хотелось. Ничто и никто сегодня не испортит ему день.

«А это, никак, те самые рисунки? Я ведь не все из них забрал с собой, а только те, что были в альбоме. А тут тогда какие? Чёрт, а вдруг тут остался тот, из-за которого мы познакомились?»