Безумный день, беспощадная ночь (1/2)

— Что это значит? Кто вы такой? Как вы сюда попали?

И, похоже, что из одного-единственного выбора — смягчиться или ощетиниться, как дикий зверь — Серёжа по сей день стабильно выбирает последнее. Кажется, даже на мгновение разглядеть его лицо, мирное, спокойное, не обременённое тревогой, Олег не успел — почти сразу небесный взгляд сделался острым, будто бритва, морщины сковали лоб и нос колкой сетью, а движение, с которым он метнулся назад, будто пытаясь защититься с помощью матового углового дивана, напоминало панический рывок. Даже с такого расстояния было легко если не рассмотреть, то восстановить в памяти обрывки — он всегда слишком много сглатывает, когда волнуется, втягивает голову в плечи, будто ожидая удара извне, а глаза постоянно бегают, ища поддержки в пустом офисе на огромной высоте. Пальцы сжали смартфон до белизны, словно силком пытаясь задавить ненавистную дрожь. Неожиданности всегда его пугали, да только предупредить было нечем. Почему Олег рассчитывал, что невидимая помощница доложит о нём?

— Я ведь тебя откалибровал на днях, ты кого сюда впустила? — взгляд сорвался в мучительно мерцающий экран мобильного, а Олег сдвинулся было, чтобы подойти чуть ближе, но рыжий нервный тип, кутающийся в халат, будто прячась от холода изнутри, практически сразу взмахнул рукой, указав пальцем и огрызнувшись, — Ни с места! Ещё шаг — и я вызываю полицию, вам понятно? Сюда никто не может входить без моего ведома!

— Сергей, мне позвонить в экстренную службу? — участливо заговорил знакомый обаятельный голос его незримой помощницы. Нежный и комфортный, филигранно собранный из бесконечных цифр кода, что всегда казались Олегу непостижимым явлением, он даже в такой странной ситуации ласкал слух. Напоминал отдалённо ту телеведущую, чей голос так сильно нравился почти всем мальчишкам в приюте. Как же её фамилия? Преображенская? Он уже, должно быть, и не вспомнит. Сергей бессильно всплеснул руками, безмолвно посетовав на свою помощницу, и снова вперился в сияющий экран смартфона, торопливо что-то тыкая. Олег не торопился — отлично знал, что он прав, что ничего не натворил, что ни в чём не виноват. Или виноват?

«А ты спросил его, хочет ли он тебя видеть? Зачем ты обещал ему, что никогда не оставишь? Тебя кто-то тянул за язык? Идиот. Не давай слова, которого не сдержишь, когда ты уже выучишь»

— Тебе надо было оповестить меня о том, что меня ждут на ресепшене, какого чёрта вообще, я ведь всё рассчитал, единственный, кто может сюда войти, это я и…

Пусть они находились не так уж и близко друг к другу, а разделял их целый диван и около метра офиса, Олег отлично видел каждое маленькое движение. То, как синий взгляд соприкоснулся с чем-то на экране, как сверкнул непониманием и волнением, почти трепетом. Как сам он замер, почти рефлекторно выпрямившись, как второпях смахнул рыжую прядь с лица, чтобы точно убедиться, что не ошибся. Как бросил оценивающий взгляд на своего гостя, будто пытаясь сопоставить внутри себя старый образ и новый, совершенно другой.

— …Олег? — имя отлетело от языка точно так же, как и прежде. Звонко и быстро, словно было его первым сказанным словом. Суматошные синие радужки, сменив испуг и почти что гнев на трепетную тревогу, метались туда-сюда, ища хоть какого-то подтверждения мыслям. Брови торопливо сдвинулись, зубы сжались, а сам он, будто шпион, пытающийся вычислить своего, выпалил наобум, — Сколько шагов от ворот «Радуги» до нашего места на набережной?

— Тысяча пятнадцать. — даже отвечая в школе на вопрос о том, кто основал Нидерланды, он не был так чёток и уверен, как сейчас. Воспоминание кольнуло в душе приятным нежным отзвуком, зашумело морем, зашуршало под пальцами осколком красного кирпича, — Мы это число на стене сторожки оставили, чтобы не забыть. Кирпичом написали. А если от дыры в заборе — меньше.

Морщины на лбу, что резали его теневыми шрамами, разгладились почти в то же мгновение, а гнев и тревога окончательно сменились в фантастическое, почти детское неверие — ответ верный. В этом освещении, уже совсем закатном, розово-тёплом свете, что лился из окна на его плечи и волосы, чётко выделялся весь его силуэт — красивый, и впрямь, без дураков. Точёный и внутренне крепкий, пусть и тщательно прячущий это под нелепым аляповатым халатом. Закатное солнце, лениво выползшее напоследок после трудного дождливого дня, окутывало его тёплым светом, делая, пожалуй, только красивее. Нельзя столько думать об этом. Сжатые в тревоге тонкие губы наконец расслабились, позволив второпях вобрать воздух, а взгляд на глазах наполнялся осознанием — всё так и есть. Его не обманывают. Смартфон неслышно отлетел на диван, беззвучно стукнувшись о мягкую обивку, а сам Сергей, будто желая убедиться, торопливо попытался приблизиться, сократить расстояние, и без того небольшое, как можно скорее. Взгляд поверхностно скользил по всему силуэту нежданного гостя, и только поэтому, не уследив за ногами, скоропалительно споткнулся об угол дивана, взмахнув так потешно руками и явно собираясь плюхнуться носом в пол. Подумать только, а в мелочах до сих пор непростительно похож на себя же самого — он почти всегда слишком спешил, порой даже не глядя, куда ставит ногу. Кажется, как-то раз это аукнулось для Серёжи ботинком, забытым навеки в вязкой грязи. Сейчас же расстояние, разделявшее их, резко сократилось за всего лишь один рывок, за который Олег быстро и уверенно подхватил вечно спешащего товарища за оба плеча.

— Куда рванулся? Нос об собственный ковёр расквасишь. — под пальцами заскользил мягкий шёлк домашнего халата, накинутого для какого-то призрачного тепла, а странный, плавающий, едва ли заметный запах какого-то пряного шампуня слегка окутал голову. Кажется, апельсины, или бергамот, он не мог определить точно, — Ты тут, поди, без меня уже все углы собрал, а?

— Только не вздумай меня отчитывать. — конечно, Серёжа не был серьёзен. Он нелепо, взволнованно хихикал, а юркий взгляд бегал по офису, будто не решаясь напрямую соприкоснуться с воспоминаниями. Похоже, что Олег своим вторжением отвлёк его от чего-то важного, что до сих пор полностью не отпускало мысли, но буквально спустя пару секунд, выпрямившись в чужих руках, Разумовский озарил его ясными светлыми глазами. Повисло недолгое молчание, нарушаемое лишь едва заметным шумом кондиционера и редкими, так потерянно в ней звучащими, остаточными смешками обоих. Тех самых, что появляются от неловкости и непонимания, как заговорить, о чём, с какой стороны? Впрочем, надо признаться, смех шёл ему всегда, сколько Олег помнил их дружбу, — Если честно, я даже не знаю, что сказать. Кажется, я пропустил, когда Марго послала мне сообщение, что ты идёшь. Задумался. Прости.

— Марго, значит. — улыбка вылезла на лицо сама собой под тягой сладких воспоминаний, что так надолго заснули в его голове, что были, кажется, вообще в другой жизни. О птенце белой вороны, что откуда-то взялся на скользкой от ливня крыше детского дома. Малышка, напоминавшая тогда собой невзрачный комок перьев, барахталась в ржавой водосточной трубе, пока двое мальчишек, задержавшихся на улице в поисках общей шапки, спешно придумывали план по спасению. Ссадина, которую Олег заработал, пока спускался с победным видом с крыши, держа в руках трепетное, грязное, мокрое птичье явление, не проходила с месяц. Марго, имя которой Серёжа дал лично, даже немного пожила на сухом чердаке приюта, а о существовании маленькой постоялицы постепенно узнавало всё больше и больше человек — сперва Рома, хулиганистый, но по понятиям живущий, потом Антон, интеллигентный и спокойный, а за ними и Анжелика с подружками, что принесла в помощь свой тёплый шарф. Судьба малышки Марго, что стала настоящей дочерью полка для детдомовских детей, Олег надеялся, сложилась хорошо — в конечном итоге дети сообща отдали её подружке из города, Маше Маркиной, чья мама работала в питомнике для диких животных в области. С тех пор след белоснежной пушистой принцессы потерялся, а теперь приятный голос, звучащий откуда-то с потолка, приветливо хихикнул, будто бы подтверждая немую догадку. Теперь это имя носил искусственный интеллект. Программа, заменившая здесь, кажется, всех возможных людей, — Как же я не догадался, а.

— Мне тоже приятно познакомиться, Олег! — заискивающе промурлыкал девичий голос из воздуха.

— Ох, да что ж это я. — Серёжа вдруг, будто не выдержав обмена взглядами, из ничего засуетился, вновь пропитав речь странными смешками, а голову чуть неловко втянув в плечи, как от волнения. Руки были вплотную прижаты к телу, а ладони, наверняка холодные, прятались в карманах халата. Разумовский сливался с облачёнными в стекло произведениями искусства, которыми наполнил офис, и едва ли, кажется, справлялся с полученными новостями, — У меня же гости, совсем уже не соображаю ничего. Может, кофе? Или чего поинтереснее? Я могу заказать пиццу, если хочешь. Ты ведь ещё любишь пиццу? Если, конечно, ты никуда не торопишься.

Все эти вопросы, созданные лишь для того, чтобы чем-нибудь забить паузу, проносились где-то поблизости, но до мозга не добирались. Шансов не было. Потеряв его из вида, сделав запрос в приют после 18-ти лет, Олег и представить не мог, произойдёт ли ещё когда-нибудь эта встреча. А если и произойдёт, то как именно? Любые сомнения с треском и звоном разбились о закатную реальность, в которой они, неловко вцепившись в плечи друг друга, только и могли, что посмеиваться, как будто столкнулись в уличной подземке. Сердце было каким-то неправильно тёплым, даже слишком, одну за другой отрывая заплатки мелких воспоминаний. Мокрой солёной воды, апельсинов, что привезли иностранцы, угольков, что бодро полыхали в ржавой бочке, и слегка жжёных от первой сигареты волос. В то мгновение, одним движением притянув его к себе и крепко обняв, чувствуя громкий стук сердца, Олег почему-то снова чувствовал себя мальчишкой. Как будто что-то забытое встало наконец на место. Как потерянный кусок мозаики из-под кровати. Как забившаяся под ковёр деталька от конструктора. Тепло обдало его и снаружи, и внутри, а холодные руки Серёжи так крепко стиснули его пиджак, что аж пальцы побелели.

«Ты чего так хватаешься? Нервничаешь что ли? Чёрт, и ты до сих пор помнишь, какой на вкус была та пицца, которую мы спёрли со столика в кафе? Точно, она была охренительная. Краденое всегда вкуснее. Ни с чем не сравнить»

А теперь, подумать только, Олег теряется в его офисе, наполненном искусством, а смотрит только на него. На то как, отстранившись и торопливо веля виртуальной помощнице заказать пиццу, он открывает небольшой бар в стене. На то, как солнце, уже почти зашедшее, заигрывает с его волосами и халатом, подчёркивая каждое движение. И на то, как он, в конце концов преодолев беспокойство, наконец-то улыбнулся. Тонкие, погрызенные от напряжённой работы губы искренне растянулись в улыбке, а почти фиолетовые в этом освещении глаза так восхищённо заблестели, прищуриваясь от солнечных лучей, что аж на душе стало спокойно. Тонкие пальцы, наверняка сейчас холодные, второпях теребили горлышко винной бутылки, а сам он, забираясь с ногами на широкий диван, лишь молча пригласил Олега следом. И не отправиться в это путешествие из воспоминаний, наверное, было бы сопоставимо сейчас со смертным грехом. Глупая, детская, неуместная радость так и норовила что-нибудь испортить, заставить ляпнуть лишнее в такой странной обстановке. Чёрт, да. У него всегда холодные пальцы.

— А теперь, Олег, рассказывай. Я всё-всё хочу знать, — его взгляд так приятно и заинтересованно блестел, что отказать было невозможно. Тёмный серый диван, принявший их обоих на эти странные посиделки в сумерках, оказался невероятно располагающим к беседе, а звук, с которым громко, отозвавшись повсюду эхом, открылась бутылка вина, и вовсе погладил по ушам. Серёжа коротко, в предвкушении истории, поёрзал на месте, будто не умея усидеть, и принялся разливать тёмный алкоголь по бокалам. Давно Олег не встречал этого ощущения где-либо, кроме своей семьи, да так давно, что даже не сразу сумел подобрать нужное слово. Это было слово «участие». Рыжему действительно было интересно. Он действительно хотел знать.

— И с чего мне начать? — чёрно-красное вино уверенно блеснуло в полумраке, а первый глоток побежал по горлу Олега приятным терпким объятием. Он слегка прижмурился, позволяя себе посмаковать немного, и негромко рассмеялся, будто над самим собой. Густое, насыщенное, не слишком жгучее, вино сейчас оказалось максимально уместным.

— С самого начала. Во всех подробностях. И не увиливай, я тебя сразу вычислю, понял? — чуть по-лисьи прищурившись и окончательно успокоив взволнованную душу, Серёжа скрестил ноги на диване, уставившись на старого друга, будто в ожидании прекрасной сказки. Сказки о том, как детдомовский мальчик, по случайности понравившийся богатой паре, уехал в Европу, в Нидерланды, и там ждала его хорошая, светлая жизнь. Жизнь, в которой нет места несправедливости, нищете целой страны, беззаконию и человеческой злости. Жаль только, что такую сказку ещё никто не написал. Да и Олегу, надо сказать, её сюжет был неизвестен.

«Вычислишь, вычислишь. Ты всегда понимаешь, если вру. Всегда замечаешь, чёрт тебя знает, как у тебя выходит. Я ведь, кажется, брал с собой твой альбом со скетчами?»

Вечер полился сладко и медленно, следуя за хриплым от вина голосом Волкова-Камаева, будто ручной зверь. Пусть сперва было неловко. Пусть поначалу Серёжа даже встревать опасался, как будто не веря в то, что всё происходит на самом деле, будто боясь нарушить целостность какого-то хорошего сна. Пусть сначала Олег запинался, посмеивался неловко и отмахивался от чего-то слишком личного. Второй бокал они разделили уже под обоюдные смешки, и лишь вынув из кирпичной стены расставания один кирпичик — заставили поток болтовни политься безудержной, бурной рекой. Сумерки постепенно превращались в ночь, за огромными панорамными окнами высотки загорался город, Соболь самодовольно примостился рядом с ногами Серёжи, провоцируя того на ласку, прикосновения и какие-то славные слова. Олег говорил и говорил, как будто бы рассказывал то, что случилось за день, сидя рядом с койкой своего друга в детдомовском медблоке. В тот раз, когда Разумовский простудился и слёг, не имея возможности даже глядеть в окно на ровесников — а если продует? С того самого дня, когда маленького мальчика с тёмным вихром на голове и в красной олимпийке увезли странные люди, похожие на злодеев из его любимых мультиков про Бэтмена, произошло слишком многое. Он вспоминал одно за другим — новый дом, новую тогда школу, ради которой пришлось быстро и усердно учить язык, отскакивающий теперь от зубов почти как родной. Различных тренеров и тёмный, спокойный взгляд мамы, что сопровождала его в семейном тире, когда юный Олег впервые взял в руки настоящее оружие. Боже, каким крутым он тогда себя чувствовал, как тогда собой гордился. Беспечность думать, что этот навык никогда тебе не пригодится, а если и пригодится, то в самых справедливых целях, позволительна только детям. Серёжа слушал почти зачарованно, порой отпивая из бокала и мало-помалу, кажется, обвыкаясь с фактом — Олег вернулся. Они снова вдвоём, как это было всегда, когда нет больше ничего снаружи. Нет ни сухой выжимки из полицейского допроса, нет омерзительной семейки Гречкиных, нет свирепого взгляда майора Грома, да даже, кажется, мокрого Петербурга, что сверкал за окнами тёплыми огнями, тоже уже не было. Весь мир сузился до одного офиса высотки, за которой был лишь тёмный космос, бросающий звёздные тени на спокойное, размеренно-счастливое, почти восторженное лицо Серёжи. Они говорили так, как будто никогда и не прекращали. Настоящее переплеталось с общим прошлым, а пицца, заботливо привезённая торопливым курьером, даже успела остыть. Фильм, шедший на фоне, и вовсе, кажется, только для этого и существовал.

— А как так получилось, что я не смог тебя найти? — в ход уже давно пошла вторая бутылка вина, вскрытая с лёгкой подачи обоих, голоса окончательно проснулись и приятно зазвенели после трудного дня, а Серёжа сидел рядом, приятно жмурясь и кутаясь в однотонный бежевый плед. Лисий взгляд понемногу мутнел, прячась под прикрытые веки, а кровь бежала где-то там, под изящной, но крепкой шеей, окутанной смешной неровной рыжиной. Весь какой-то живой посреди серого офиса, пусть и окутанного его личностью и всем, что с ним связано. Лаконичные скульптуры под стеклом, такая приятно-матовая от лампового света Венера, ласкающая обоих томным взглядом, да даже высоченные автоматы с импортной газировкой и сладостями — всё несло в себе отпечаток того самого человека, от которого он когда-то уехал. И пусть это было правильно, но простить себе не получалось, — Я ведь пытался узнать, где ты. В наш детский дом написал, связался с архивом, а они и знать не знают, куда ты после выпуска подевался.

— А им и неоткуда знать. — Серёжа бархатно рассмеялся, прижмуривая глаза и слегка запрокидывая голову на спинку дивана. Шея и впрямь изящна, а стрижка действительно делалась, кажется, им самим. Воспоминание пронеслось неуместной молнией, он ведь всегда гордился своими волосами. От природы огненно-рыжими, длинными и пушистыми, как с картинки. Девочки, что были к нему лояльны, любили заплетать ему косички, а мальчики за глаза называли педиком. Зачем вдруг понадобилось их резать? Почему самостоятельно? — Если честно, я вообще мало что рассказывал им о том, что собираюсь делать. Да и особенно некому было. Ты искал мои следы в Петербурге, а следовало бы в Москве. Я уехал туда на поступление и долго там жил. Вот только душная мне Москва, не прижился я там, не моя она. Все деловые, мрачные, врезаются в тебя, даже взгляда не поднимут, все в делах, все в заботах, брр. Здесь мне лучше.

— Охренеть. Я вот смотрю на тебя и не могу поверить. Я, понимаешь, я знать не знал, как ты там остался сам по себе. Чем живёшь, чем дышишь, нашёл ли себе других друзей? — уже вторые сутки подряд заканчиваются для него выпивкой, после которой происходит что-то непозволительно лишнее. И если вчера лишним было оставлять золотого ребёнка одного под кислотой и с доступом к автомобилю, то сегодня — многолетняя мысль, что копилась и копилась внутри год за годом, наконец обретя свой рыжий адресат, — Мне было так стыдно, знаешь. Что я пообещал никогда тебя не бросить, а потом взял и уехал. Хорошо хоть морды бить научил напоследок.

— Эй. — опрятные рыжие брови сдвинулись в лёгком напряжении, а сам Сергей приподнялся, почти тут же снова начиная испытывать взглядом на прочность. Пробираться в самое сердце своими пытливыми ясными глазами, кажется, толком и не опьянёнными ничем, — Тебе не в чем себя винить. Детские клятвы всегда недолговечны, и потом, разве ты мог что-то сделать? Отказаться от билета в лучшее будущее из-за меня? Я бы сам тебя за такое не простил, понял? А вот уроки твои я хорошо запомнил, удар твой поставленный. Жаль, что не довелось тебе показать.

— И, надеюсь, больше не доведётся. — конечно же Серёжа дрался. Много дрался. Терял порой контроль над яростью, что распылялась изнутри диким ядом, и бил в челюсть, с кулака, больно, до хруста. Сиял потом, пряча полученные в драке синяки под яркими прядями, гордился тем, что теперь тоже так умеет. Олег хорошо помнил, как они взялись за тренировку коронного выпада: резкий бросок из беззащитного состояния, заканчивающийся хуком под грудь, они назвали его «бросок белой вороны». Гордились этим, словно настоящие мастера рукопашного боя. И уж точно Олег помнил, как просил своего друга не забывать эту уловку, когда его навсегда увезут прочь, — Нечего давать обещания, которые не сможешь сдержать. Вот чего я имел в виду. А ты и правда теперь настоящая звезда.

— Хватит тебе, в краску вгонишь. — тонкие прохладные пальцы нежно гладили засыпающего Соболя по холке и между ушами, а сам он тепло рассмеялся, кажется, понемногу вырубаясь следом за собакой. Речь становилась непрочной, плавающей и слишком мягкой, — Мы здесь не для того, чтобы посыпать головы пеплом. Ты лучше мне вот что скажи. Надолго ли ты здесь?

— А чёрт его знает, по идее до суда. А потом, наверное, ещё задержусь.

— До какого суда? — пелена, окутавшая блестящие глаза Серёжи, сорвалась в пару секунд, будто бы пробудив его ото сна и почти силком заставив выполнять работу мысли. Брови сдвинулись, а мысли побежали по морщинкам на лбу, будто работящие пчёлки, тут же сопоставив эти слова то ли с чем-то, что он сегодня увидел в Сети, то ли ещё с чем-нибудь. — А, Гречкин. Так это и правда ты фигурировал в деле? Несколько интернет-изданий тебя чуть ли не в соучастники записали. Если честно, я бы, может, тебя и узнал, да ты везде на фотографиях лицо закрываешь руками. Хотя, знаешь, я сегодня достаточно злился. Не хочу про него. Сегодня у меня гости.