Часть 5. Глава 8 (2/2)

Всё проще, когда знаешь, что делать.

Когда знаешь хотя бы что-нибудь. Направление и промежуточную цель. Уже не болтаешься как чёрт-те что в сливающихся друг с другом днях.

Я понимаю, что получу по хребтине, когда вернусь назад.

Я понимаю, что легко не отделаюсь, но знаю, что вернусь с чем-то, и это буквально толкает в спину. Придаёт уверенности.

Нужно рассказать.

Нужно, чтобы всё было ясно безо всяких догадок и предположений.

И моих, и его.

Около часа на север… Только на север — это в горы. Это лезть вверх, и поневоле сердце заходится, когда думаю, что ОПЯТЬ среди валунов и пещер.

Получается, что и камень нашёлся совсем рядом, неподалёку. Всего в нескольких часах от выхода из лаборатории этого чокнутого старика.

Кому Йен мог отдать камень и как?

Как он мог его отдать, если находился под внушением и должен был не идти даже, а бежать? Убираться как можно дальше прочь, не останавливаясь, не оглядываясь и не тормозя?

Мне не нравятся все эти вопросы. Не нравятся слишком уж очевидные ответы на них.

Поднимаюсь как могу быстро и гляжу в оба.

Небо уже синее совсем, и через час удастся разглядеть разве что свою смерть в волчьих зрачках.

Небо уже синее, и стремительно холодает.

И меня опутывает просто премерзкое ощущение того, что всё это уже было. Что я выхожу на какой-то дурной второй круг.

Что я снова ищу княжну и скоро натолкнусь на шайку подавшихся в наёмники идиотов, а после и замерзающую в волчьей яме девку.

Что дальше будет пещера, а после я сломаю руку.

Только на этот раз, видно, левую.

Только на этот раз уже не выберусь и никого не дождусь.

Не переживу падения с высоты.

Концентрация внимания совсем никакая, голова гудит, ноги тоже, отдышка дикая… Одним словом, потерявший всякую форму слабак.

Но должен сам, должен сам найти это чёртово место и всё его перерыть, если понадобится.

Понять, что там случилось, а уже после ползти назад и каяться.

В конце концов, после всего, ещё пару подзатыльников или даже чего покрепче я вполне способен выдержать, не впервой.

Только бы подняться.

Колени начинают дрожать, дыхание сбивается.

Останавливаюсь уже в чёрт-те какой раз, чтобы отдохнуть, и, прикинув, сколько я уже бреду, понимаю, что это ЕГО нормальным шагом час вверх, а моим сейчас будет дольше.

Да и нет тут никаких полян.

Нет ничего, кроме петляющей запорошённой тропки и едва заметных впотьмах волчьих следов, вмёрзших в наст.

Нужно выше.

Останавливаюсь в очередной раз, чтобы продышаться, и понимаю, что начинаю мёрзнуть, а веки такие тяжёлые, что их тянет вниз.

Промаргиваюсь и снова заставляю себя идти.

Выбираюсь на мало-мальски похожую на поляну прогалину уже под лунным светом и понимаю, что нет, не та. Просто залысина посреди голых веток, и ни следов бойни, ни хоть сколько-то обломанных кустов.

Кое-где даже сохранилась усохшая листва.

Покрутился на месте и пошёл дальше, ближе к камням, на которых ветер и снега-то не оставил.

Протиснулся меж двух торчащих из земли валунов и замер.

Понял, что дальше не нужно.

Пришёл.

А Анджей не приукрасил, надо же.

Даже стволы деревьев забрызгало. Высоко, так, чтобы разглядеть, приходится запрокидывать голову.

И полосы, оставшиеся от ударов когтями или чем-то длинным и режущим, явно старые. Может быть, как несколько месяцев, так и пара недель им. Зимой и в темноте попробуй точнее определи.

Дыхание сбивается.

Хочется думать, что от подъёма на гору, но…

Обхожу поляну кругом и, наверное, теперь начинаю верить в то, что тому, кто бы тут ни пробегал, обмотав подвеску вокруг запястья, было не уцелеть.

Обхожу поляну кругом и в снегу, на камнях, около корней кустарника вижу остатки вмёрзших кровавых пятен.

Размазанных где-то едва-едва, где-то более чётких.

Видно, после уже, что можно подожрать, подожрали.

Растащили на части остатки тела.

Тела, кусок которого я пытаюсь найти. Ну же… хотя бы что-нибудь да должно было остаться!

Прядь или обрывок одежды.

Что-нибудь, что покажет, что это был не он!

Зачем волкам или нечисти жрать волосы или штаны?

Всего пара светлых локонов — и большего не нужно. Всего пара цветастых пуговиц или обрывок платья. Что-нибудь!

Но даже костей не видно. Не видно сочленений и костяных осколков. Только снег и больше ничего.

И проклятье, как же темно!

Луна скрылась за облаками, и теперь, чтобы рассмотреть что-то на земле, приходится наклоняться, а после, плюнув, и вовсе опуститься на колени.

Соображаю плохо и, одёрнув себя, запретив все лишние эмоции, ещё раз присматриваюсь к царапинам, оставшимся на деревьях.

По ним уже определяю, как именно наносились удары и где было тело.

Где оно упало.

Теперь не угадать уже, было ли убито сразу или сопротивлялось. Теперь не угадать, сразу ли замертво или ещё дёргалось, отползало, может быть, защищалось.

«Тело», не человек, не…

Смаргиваю, выдыхаю, дожидаюсь, пока ветер отгонит скрывшие луну тучи, и, пригнувшись, всмотревшись, начинаю копать выдернутым из-за сапога ножом.

Получается аккурат около одного из валунов.

Получается прямо рядом с ним.

Видимо, был спиной к нему; видимо, пришлось вжаться в камень.

Лезвие слишком узкое, лезвием ничего не получается, и, плюнув, отбрасываю его в сторону и принимаюсь рыть непослушными, тут же закоченевшими пальцами.

И колет, жжёт, царапает холодом, но это всё ничто, это всё можно перетерпеть, если захотеть.

А я очень хочу.

Я очень хочу ничего не найти.

Я очень хочу, чтобы мне показалось и ничего под снегом не было. Я хочу психануть, распинать остатки непровалившихся сугробов и побрести вниз.

Я хочу наткнуться на промёрзшую землю и ещё раз осмотреть поляну. Убедиться, что нет на ней ничего, и… Что-то длинное цепляется за фаланги и путается, наматываясь на них.

Что-то мягкое по сравнению с жёсткими ледышками, и для того чтобы рассмотреть, что это, я, и без того согнутый в три погибели, опустившийся на колени, наклоняюсь ещё ниже.

Не дышу в этот момент.

Я не могу дышать.

Совсем не могу. Холодно слишком.

Волосы.

Длинные чёрные волосы.

Несколько штук, не прядь, но… Прикрываю глаза, понимая, что это более чем скверный знак, и, выдохнув, поднимаюсь на ноги, чтобы получше рассмотреть.

Действительно длинные, хоть и спутанные. Надо же, целый тёмный клок.

Но это же это же ни о чём не говорит, верно? Это же тоже не значит совсем ничего! Может, и вовсе не человеческие. Может, с лошадиной гривы или спины какой-то дикой твари. Может быть, и вовсе какая-то местная спешила на ту сторону ещё осенью, да не дошла.

Может быть, чёртово множество этих «может».

Вдох, чтобы расправить, наполнить морозным воздухом будто уставшие уже работать лёгкие, и ещё раз по кругу.

Ещё раз по краю поляны.

Обхожу её с другой стороны, захожу за камни и там, продравшись за колючие кусты, нахожу обрывок кожаной дорожной сумки. Обрезок лопнувшей ручки.

Ногтями или лезвием срезанной — в темноте не разобрать.

Нахожу как по заказу и так просто, что даже не приходится ничего копать. Нахожу сразу же и узнаю тоже.

Ещё бы свою не узнать.

Крепкая была, дорогая. Просто так крепления не перерезать и уж тем более не оторвать.

Кусок той самой сумки, в которой были камни.

Были.

Но разве это важно сейчас?

И где они тоже.

В пещере они или в чьём-то тайнике.

Пальцы, сжимающие блестяшку и вмёрзшие в сугроб, были его.

У него не отобрали подвеску.

Его разорвали на части.

Прямо здесь.

Нервно хмыкаю в ночной тишине и тут же зажимаю себе рот ладонью. Зажимаю себе рот, и намотавшиеся на пальцы волосы щекочут губы. Отчего-то страшно рассмеяться.

Страшно сойти с ума.

Страшно осознать уже случившуюся правду.

Попрощались ещё когда, а кажется, будто только сейчас. Попрощались, и я понимаю, что напрасно всё было. Вообще всё было ни к чему.

Всё сделанное было зря.

И виноват в этом только я.

Я.

Всё-таки начинаю смеяться, и гора, ближайший выступ вдруг содрогается в ответ. Оживает, перекатывается мелкой дрожью и расправляется, вытягиваясь вверх.

Первым порывом было остаться на месте, но после одёргиваю себя и отступаю за валуны.

Отступаю, закусываю губы, дышу носом и наблюдаю за тем, как разбуженный моими воплями скальный тролль медленно поднимает сначала скрюченную шею, а после и поросшую наростами голову.

Разминается, не то ревёт на всю округу, не то зевает, тянется весь по хребту и, поклацав челюстями, снова укладывается назад.

Без преувеличения огромный и, видно, давно ослепший.

Шумно выдыхает раз, второй и снова теряется среди прочих, по-настоящему неживых скал и валунов.

Теряется, и я, прижавшись спиной к камню, который тоже может оказаться чьей-то мордой или рукой, заторможенно соображаю.

Это что же теперь? Выходит, что всё?

Мне теперь с этим не разбираться, не спускаться вниз, не до какого-то момента всё откладывать и ждать, а мне теперь с этим навсегда?..

Мне не ждать его, мне нужно попрощаться?..

Ещё раз оглядываю свои находки и, сжав их почти неслушающимися пальцами, отталкиваюсь от своей подставки и, выдохнув, надеюсь, что спущусь до того, как ноги отвалятся.

И что не замёрзну тоже.

Что не встречу стаю волков, неупокоенного духа, ещё одного экспериментатора или даже шайку прозаичных ворюг. Сейчас даже они будут весьма некстати.

Первый порыв схлынул, и, до того как настигнет второй, понимаю, что ни черта тут не ясно, и, чьи бы это ни были волосы, мне нужно разобраться до конца.

Мне нужно… Мне нужна помощь.

Помощь, которая вечно выдёргивает меня из задницы. Пусть и в этот раз тоже поможет, пусть найдёт и его тоже, а со мной сделает всё то, что за него обещал.

***

Спускаюсь даже дольше, чем поднимался, и внутрь пускать не хотят.

Губы замёрзли, и долго приходится доказывать, что не мертвец и не умирающий от какой-нибудь неведомой чумы засланец. Долго приходится подниматься по лестнице вверх, но из хорошего есть то, что трактирщик не бросается на меня с вилами, а значит, девку в чепце я всё-таки не убил.

Так, пристукнул слегка.

Обиделась, наверное, за то, что пришлось сидеть взаперти столько часов.

Обиделась, но зато вряд ли теперь подойдёт.

Поднимаюсь назад, добредаю до нужной двери и долго сомневаюсь, она ли.

Или не сомневаюсь, а не знаю, стоит ли открывать. В итоге всё-таки дёргаю на себя.

Незаперта теперь.

Видимо, моё везение вернулось.

Если фигуру, которая смотрит на меня в упор, скрестив руки на груди, можно обозвать везением.

Как вовремя вернулся.

Захожу внутрь, расстёгиваю его плащ, не подранный в этот раз ни когтями, ни даже зубами какой-нибудь мелкой шавки, и позволяю ему просто соскользнуть на пол.

Сам делаю почти то же самое, разве что отступив к стене.

Скатываюсь по ней, прижавшись лопатками, и, не зная, прилетит ли в челюсть за этот своеобразный побег, молча вытягиваю вперёд свою сжатую в кулак левую.

Опираю её на колено и переворачиваю, прежде чем раскрыть.

Анджей, надо отдать ему должное, само терпение. Анджей всё ещё молчит.

Тогда я, медленно выдохнув, тянусь к упавшему плащу и, продолжая сжимать то, что уже держу в ладони, вытаскиваю из кармана ещё и цепочку.

Теперь, наверное, должно стать яснее.

Чуть хмурится, но всё ещё молчит.

Может, осознаёт.

Может, не хочет верить в те догадки и предположения, что сами строятся в его голове.

Он, может, и не хочет, а у меня уже нет выбора.

Я уже достаточно помолчал, чтобы продолжать.

— Ты… не слышал?

Надо бы горло для начала прочистить было, но плевать, сойдёт и так. Послушает мои хрипы. И потом, надо же с чего-то начинать. Надо же как-то начинать. Я не знаю как. Понятия не имею и пытаюсь с самого очевидного. С начала.

— Герцогиня умерла. Та, которая засела в Камьене. Правда, не жаль никому было особо. Такая себе была. Никакая. Может быть, герцог уже снова женился. Не знаю. Новости большого мира обходят стороной все пещеры и подземные гроты.

Не хотел так длинно, но как-то само собой вышло.

Не хотел много, но, видно, это будет очень длинно.

Очень-очень длинно. Если, конечно, не прервётся где-нибудь на середине из-за моей скоропостижной смерти. Мало ли, всякое бывает. Я, конечно, на иное надеюсь, но не удивился бы сейчас.

Не удивился, несмотря на то что смотрит вполне нейтрально, пусть и нависнув сверху.

— И как же она умерла? — интересуется тоже ровно, не поведя бровью. Интересуется так, будто и не понимает, что это значит, что все его догадки и предположения относительно судьбы княжны рассыпались в мелкий мусор.

— Я её отравил. — Тут бы состроить какую-нибудь виноватую гримасу или хотя бы развести руками, но у меня уже нет на это сил. Да и публика как-то не та. Публика, для которой я сейчас выступаю, сама скупа на эмоции и в моих не очень-то нуждается. Слушает внимательно, и на том уже спасибо.

Выдыхаю, убеждаюсь в том, что перебивать ни словом, ни кулаком не собирается, и продолжаю:

— Видишь ли, она… имела виды на то же самое, что и я.

Хотел сказать «мы», но почему-то воздержался. Хотел, да не стал и его приплетать ко всему этому. Его там не было. Он в это время спал.

— Хотела придержать своего младшего брата для любимого мужа, а я не сразу понял, а когда понял, было уже поздно убегать чужими огородами. Она бы радостно рассказала ему, что объект вожделения вот он, ещё не успел ускользнуть из-под носа, и мне пришлось сделать так, чтобы она не разговаривала вовсе. Поверь, сугубо вынужденная вышла мера, исключительно из ненависти к этой идиотке лезть в такое дерьмо я бы не стал, — объясняю даже для самого себя путанно, как-то странно и ломанно, и чёрт знает, понимает ли он, что я вообще несу, или нет. Чёрт знает, почему всё ещё не вышел из себя.

Почему только кивает и только короткие вопросы задаёт.

Очень спокойно и даже не повышая голоса.

— И что дальше?

— А дальше мне достало ума сделать вид, что ничего не произошло, и запудрить мозг маленькой влюблённой в тебя до нервно подёргивающегося глаза дурочке.

Вот это самое неприятное из всего. Это самое мерзкое, в чём приходится каяться. Это та часть, о которой я предпочёл бы умолчать, обернись всё иначе, но нет у нас никаких «иначе». Есть куча дерьма, которую, увиливая, не разобрать. Хватит уже. Хватит.

— Соврать ей для собственного спокойствия. Думал, что расскажу про Мериам уже в Штормграде, или не расскажу вовсе, чтобы не расстраивать его и не нервировать себя. Но ты же знаешь, как редко всё выходит по плану. Одна мелочь — и всё посыпалось. Одна досадливая мелочь. Глупый прокол. Я спалился, как начинающая шлюха перед мужем. Мы разругались, и… — Вот тут осекаюсь, потому что мне нужна пауза. Потому что мне нужно выдохнуть перед тем, как мне сломают челюсть или нос. Мне нужно.

Я почти слышу, как хрустнут кости.

Я уже почти ощущаю эту боль.

Смаргиваю и, вытянув шею, смотрю только на него. Договариваю медленно-медленно, почти по слогам:

— Я его бросил посреди леса. Я просто ушёл.

Договариваю — и ничего. Договариваю и даже сначала не верю, что не мысленно сделал это.

Потому что что?.. Потому что где?

Смаргиваю и, заключив, что мне просто решили дать закончить, продолжаю:

— Вернулся, конечно, но время… Не помню. Может, часов десять прошло. Может, больше. Начал искать, нашёл столько всякого отребья, мусора, даже какого-то великана-недоростка, которому малыш Йен с перепугу умудрился вышибить полбашки магией, представляешь? — спрашиваю, и в ответ не получаю ничего. Спрашиваю и сам же пожимаю плечами, неопределённо веду шеей и похлопываю себя по правому плечу. — И… и в итоге вот. Раздробил руку и всё-таки наткнулся на него в той пещере. Он угодил туда первым. Голем притащил или сам — я не знаю. Но этому больному деду не нужны были двое, и он отпустил его. Приказал уходить, и он ушёл. Я думал, что он сможет вернуться к Тайре, что у него получится, он же всё-таки не совсем уже маленькая сопливая девчонка. А он…

Осекаюсь, не договариваю, понимаю, что вся запальчивая смелость закончилась, и наконец-то, наконец-то получаю хоть что-то в ответ.

Присаживается на корточки напротив и кивает на мой сжатый кулак:

— И при чём тут изумруд?

— Это тот самый, — поясняю, пусть и путанно, но как выходит уж. Может, поймёт, а может, и нет. Да и не важно даже. Главное, чтобы дошло, у кого он был. — Я отдал его в городе на огранку. После уже вернул княжне.

— Понятно, — кивает и, толкнувшись от своих коленей, выпрямляется во весь рост, не забыв подхватить и брошенный мною плащ. Отряхивает его и, расправив, перекидывает через спинку стула.

Наблюдаю за ним и борюсь с желанием чем-нибудь себя поранить. Проверить, не сплю ли.

— И что, всё? — не выдержал в итоге. Спросил вслух вместо того, чтобы ущипнуть или поцарапать. — Больше ничего не скажешь?

Оборачивается через плечо, смотрит на меня и после долгих раздумий послушно выдаёт:

— Красивый камень.

И я сам не понимаю, как оказываюсь на ногах.

Выпрямляюсь так быстро, что башка закружилась и всё почернело, но разве это важно?!

— Да не о камне! О княжне! Он не собирался оставаться в Камьене! — перехожу на крик, но что в нём толку, если не сечёт ни хрена и тормозит, как горный тролль?! — Он только и делал, что говорил о тебе! Болтал всякую глупую ерунду о том, красивый ты или нет; о том, что всё думает, как согреть тебя; о том… Да ты вообще меня слушаешь?! Анджей?!

Мог бы, так ещё и встряхнул, вцепившись в рубашку.

Ударил, после ещё раз встряхнул… Да только он меня раньше вкатает, чем дотянусь. Только он сейчас на меня так смотрит, будто вообще не понимает. Будто всё, что я говорю или кричу, всё это раздаётся на чужом ему языке.

Будто всё это ему глубоко неинтересно. И вызывает только скуку.

— Да.

— Что «да»?!

Словно издевается надо мной. Издевается тем, что не понимает, чего я от него хочу, и такое впервые у нас. Впервые, когда я просто не знаю, что делать. Не знаю, что делать, когда вот он, напротив, внимательно смотрит и кивает:

— Я слушаю.

— И?!

А меня на части рвёт. От его спокойствия и голоса. Меня на части рвёт, а он продолжает не понимать:

— Чего ты от меня хочешь?

Как он может не слышать? Как он может просто стоять рядом после всего, что я только что рассказал?!

— Что это значит? Что значит, чего я хочу?

В груди колет, и дыхание так частит, что сердце сейчас лопнет. Я так психую, что сам себя этим и убью.

— Ты вообще меня понял? Я его бросил! Оставил в лесу! Я во всём виноват! Ты же обещал, что…

Слова наползают друг на друга, слова вот-вот начнут путаться, а он, глядя на меня, чуть прищурившись, отсекает всё это одним коротким хлёстким, как удар:

— Передумал.

Открываю и закрываю рот.

Один раз.

Второй.

Третий.

Осмысливаю.

Отступаю на два шага назад и, выдохнув, прикрываю глаза.

— Ты говорил, что он тебе нужен, — напоминаю его же слова и получаю равнодушное отрицание в ответ:

— Видимо, нет.

Мотаю головой в знак протеста, в знак того, что отказываюсь во всё это верить, и охотнее признаю то, что у меня окончательно протекла крыша, и, отдышавшись, глотнув из, видимо, им же принесённого снизу стакана, делаю вид, что вообще ничего не слышал, и предполагаю по новой:

— Может быть, он и не умер?

Поворачиваюсь лицом опять и, до того как откроет рот, начинаю частить, надеясь на то, что сочтёт, что проще согласиться со мной, чтобы я успокоился уже, а там, может быть, что и подвернётся, и тогда…

— Послушай, давай завтра с утра поднимемся ещё раз, уже вместе. Я ни черта не вижу в темноте, и может…

Хватает за плечи, стискивает их и, легонько тряхнув, спрашивает, заглядывая в глаза:

— Зачем?

Смотрит своими тёмными, и нет, меня не лишает дара речи, не заставляет заткнуться и окаменеть. Напротив, злит, да и только.

— Да что значит «зачем»?! Это же Йен! Княжна, с которой ты так таскаешься! Ты что, так и не проснулся?! Тогда проснись сейчас!

Давай же, очнись! Хватит уже изображать бесчувственную колоду! Хватит ради всех нас!

На миг мне даже кажется, что проняло, мелькает нечто этакое во взгляде, но, отпустив мою куртку, хватает за запястье левой и, вздёрнув его повыше, разворачивает кулаком вверх, сжимает сильнее, вынуждая разжать.

— Что это? Вот это что?

Трясёт им в воздухе, чуть ли не в нос мне пихает и держит, пока я нехотя не отвечу:

— Волосы и обрезок сумки моей.

И сам же забирается пальцами в мой рукав, чтобы выдернуть наверх соскользнувшую вниз цепочку.

— А вот это что? — спрашивает терпеливо, как у дурачка, который не в состоянии запомнить названия простейших предметов, и я понимаю, к чему он всё это. Я понимаю и потому отвечаю сквозь зубы:

— Подвеска, которую я ему отдал.

Кивает, будто поощряя, и тут же цепляется со следующим вопросом:

— Где я её взял?

Закатываю глаза и отворачиваюсь. Вернее, пытаюсь отвернуться, но тут же дёргает назад, пользуясь тем, что, в отличие от меня, имеет две рабочие кисти, и не даёт мне никаких фор.

— Я не знаю! — огрызаюсь тут же и укусил бы ещё, да напирает так, что прижимает спиной к стене и чуть ли не затылком о неё же бьёт, нависнув сверху.

— Где я её взял?! Ну?! — потеряв терпение, переходит на крик, и я отворачиваюсь. Отворачиваюсь для того, чтобы, отпустив кисть, вцепился пальцами в мой подбородок и дёрнул назад, на себя.

Заставил посмотреть на себя.

В глаза.

— Забрал у какого-то трупа, — отвечаю прилежно и вполголоса.

— Не у какого-то, — поправляет меня так же. Негромко. И именно этим, этой уверенностью, равнодушием вызывает новый взрыв:

— У какого-то не имеющего ни лица, ни тела трупа!

Пихаю в грудь что есть силы, но не сдвигаю даже на сантиметр. Кричу прямо в лицо, но всё, чего добиваюсь, — это того, что, растеряв остатки терпения, отвешивает подзатыльник.

А я его будто и не заметил. Я продолжаю убеждать:

— Это необязательно должен быть он! Давай найдём какую-нибудь ведьму, попробуем поискать по волосам, может, она скажет, жив он или…

— Мёртв, — заканчивает за меня и кивает в сторону кровати: — Иди спать.

— Но…

И всю мою уверенность, весь запал… всё уничтожает на корню. Мрачным взглядом и грёбаным голосом.

— Ты сам как труп. Живо, — приказывает, развязывает поддерживающую руку тряпку и, когда та шлёпается вниз, опускает глаза на сжатый кулак левой. — И выбрось всю эту дрянь.

— Анджей…

Мы всегда были на одной стороне. Мы никогда не сталкивались всерьёз, даже когда я должен был притащить его башку и даже собирался сделать это. Мы никогда не были… вот так, как сейчас. Я никогда не ощущал себя настолько беспомощным, как сейчас. Даже со связанными руками. Даже в юбке, в борделе.

— Анджей, пожалуйста!

Это «пожалуйста» мне поперёк горла встаёт, а он только кривится. Он молча разжимает мои пальцы и, отобрав все собранные «доказательства», толкает меня к кровати. Доводит до неё, усаживает, нажав на плечи, и отступает.

— Я не умею воскрешать мёртвых, — напоминает напоследок только и, надо же, оставляет изумруд.

Оставляет одного в комнате и куда-то сваливает, не взяв ни плаща, ни куртки.

Я не спрашиваю куда.

Я вообще ничего больше не хочу спрашивать.

***

Оборачивается на стук и не сдерживает смешка.

Оборачивается на стук, да так и замирает с ехидным оскалом и оттянутой тяжёлой бутылью рукой. За горлышко держит и прямо так и пьёт, не размениваясь на чарки и бокалы.

Последние вообще так для дежурного жеманства — когда один, то и не пользуется. Когда один, знает, что спокойно всю бутылку прикончит, и потому не плещет туда-сюда.

Не манерничает, не улыбается и вообще себя не тратит зазря.

Ни лишних жестов, ни движений.

Зачем?

Кому?

Бутылка не оценит, а кривляться перед зеркалом он наверху привык. Отсюда вынес то, которое было, — единственное. Тут оно ему ни к чему.

Ему и бутылка тут незачем, он вообще за другим зашёл, но почему-то ухватился именно за неё.

Почему-то решил пока остаться внизу.

Решил остаться в глубоком кресле, в которое завалился как-то криво, спиной к одному из подлокотников и перекинув ногу через второй.

Решил остаться в кресле, пока не допьёт, и поэтому смотрит теперь снизу вверх и хмыкает куда-то в бутылочное горлышко.

— Признаться, не ожидал.

Рассматривает поверх тёмного стекла и нарочно не опускает глаза ниже линии груди. Рассматривает и, не удержавшись, подмигивает, когда сталкиваются взглядами. Подмигивает и снова присасывается к бутылке. И надеется услышать хоть что-нибудь, пока глотает, но… но, видимо, говорит пока он один.

Что же.

Пожимает плечами.

Оглядывает снова.

От растрёпанных волос и до всё тех же сложенных поперёк груди рук. Нарочно не ниже. Нарочно будто запрещая самому себе.

Вниз и обратно.

От шрама на предплечье вверх глазами ведёт.

По прямой линии и на этот раз остановившись на уровне губ.

— По крайней мере, не так скоро, — подытоживает совершенно буднично и, подняв свой «стакан» вверх словно в качестве идиотского приветствия, думает, глотнуть ещё или ему уже хватит.

Хватит не потому, что с утра есть какие-то дела или будет болеть голова.

Не потому, что тошнит или он боится потерять над собой контроль.

Нет, напротив, он был бы рад, если бы его унесло к чертям куда-нибудь подальше, но… но всё-таки хватит.

Просто потому что.

Просто потому что ему, видимо, ещё нужно изъясняться словами через рот.

— Знаешь, человеческая память поистине удивительная штука.

У Луки на языке с десяток шуток вертится, но он пока держится. Пока исключительно по делу говорит и надеется, что сможет отделаться быстро и снова остаться со своей бутылкой наедине.

— Я вроде бы помню, что отправлял к тебе массажистку в качестве извинения за инцидент с помощницей внизу. Так какого хера ты сейчас тут? — любопытствует и покачивает ногой в непривычно длинном сапоге.

У него теперь таких всего пара.

Зато проклятых туфель целых три.

— Помоги мне.

Лука чуть ли не давится, когда, забывшись, снова тащит горлышко в рот. Лука совершенно точно закашлялся бы и выплюнул бы, и хорошо, если не через нос.

Садится чуть выше и отводит руку с бутылкой подальше.

Левой цепляется за спинку кресла, а после, подумав, всё-таки укладывает её себе за голову.

— Мне тебе подрочить или что? — спрашивает с ленцой в голосе, но без должного недовольства. А стоило бы, между прочим. Возмутиться бы точно стоило. И опустить уже зрачки хотя бы на живот. — У твоей куклы руки отвалились или челюсть выставило? Тащи её сюда, я вправлю, и…

Анджей закатывает глаза, выдыхает, будто стремится таким образом избавиться от всего своего раздражения, и проходит, наконец, вглубь кабинета.

Проходит вперёд и не трудится даже захлопнуть за собой дверь.

Так, толкает не оборачиваясь, доходит до этого самого кресла и становится напротив.

— Помоги мне довести его живым.

Лука смаргивает и улыбается в пустоту.

У Луки теперь, напротив, глаза куда не нужно будто сами соскальзывают, но он уже упорный. Он с собой столько лет то по одному, то по другому поводу ссорится. Он может сделать вид, что не помнит вот этого косого шрама чуть ниже свода чужих рёбер.

Он может сделать вид, что этот шрам — самое занимательное, что он может увидеть.

Сейчас. Завтра. Вообще когда-нибудь.

— Видно, мне уже и вправду хватит. — Лука трёт глаза и меняет положение тела. Ловко отталкивается от спинки и, крутанувшись на месте, садится ровно. Рассеянно улыбается, задрав голову, и так, словно ему и впрямь немного неловко, помахивает бутылкой в воздухе. — Мерещится всякое уже.

Только вот не мерещится.

Только Анджей класть хотел на все его намёки и потому терпеливо, без толики раздражения в голосе, просто повторяет ещё раз:

— Помоги мне.

И смотрит как на нашкодившего ребёнка. Смотрит так, как будто Лука ДОЛЖЕН.

Смотрит, чуть прищурившись, и алкоголь, усталость и то самое, что он сам же и вызвал, то самое, что он нарочно пустил по своей крови, когда, забавляясь, обрядил мальчика в красное и велел раздобыть цветов покрасивее, начинает бродить в его крови.

Буквально бродить.

И эта же смесь выкидывает его из кресла.

Ставит на ноги.

Выпрямляет и заставляет вскинуться.

— Да с какой стати?!

Вспылить больше, чем следовало. Выдать себя и тут же, будто это может что-то ещё исправить или смыть, сделать ещё один глоток.

Сразу в четверть оставшегося в бутылке.

Только вот Анджей так и стоит. Анджей и бровью не повёл. Может быть, моргнул за это время.

Анджея не смущает ни собственная нагота, ни то, что его почти что послали открытым текстом.

— Потому что я прошу тебя об этом.

О, Луке понравился этот ответ, правда.

Понравился так сильно, что он даже не находится со своим.

Не придумывает ничего лучше, чем в недоумении развести руками:

— И?

Лицо монстролова остаётся всё таким же каменным, и это уже бесит. И выражение, и самое оно тоже. Лука старается держаться по левую сторону. Лука не хочет смотреть на правую. И спрашивать ничего не хочет. Ему не нужно спрашивать. Ему нужно фыркнуть, махнуть рукой, просто уйти. Не задавать никаких вопросов. Ему нужно… Лука зачем-то выдыхает и обходит справа. Лука прикусывает кончик языка.

— Тебе что, не всё равно? Погибнет он или нет?

Анджей смотрит на него в ответ, умудряется даже делать это как-то свысока, несмотря на то что у них смехотворная разница в росте, и в итоге опять отмалчивается.

Но уже это ответ.

Этого хватает.

Чуть изогнувшегося уголка рта.

Лука хмыкает и произносит уже утверждением, а не вопросом:

— Тебе не всё равно.

И получает такой же, якобы утвердительный ответ:

— Семь с половиной тысяч на кону.

О да. Да, конечно. Семь с половиной тысяч! Лука едва держится, чтобы не вмазать ему прямо бутылкой. Уверен, что фактор неожиданности сыграет и первый удар даже пройдёт. Лука едва держится, чтобы не вмазать ему за такую спокойную, размеренную ложь.

— Конечно, мне не всё равно.

Лука шагает назад, чтобы и впрямь не лишиться пойла, и, сделав чисто символический глоток, вкуса которого почти не почувствовал, интересуется настолько буднично, насколько только может:

— Намекаешь на то, что поделишься?

Пару часов назад ему куда больше хотелось кривляться и жеманничать.

Пару часов назад у него вообще был совершенно нормальный день.

— Нет.

Лука кивает сам себе, будто только этого и ожидал, и, развернувшись, усаживается назад, туда, где и был. Разве что теперь лопатками к спинке и закинув ногу на ногу.

— Тогда с чего мне отрывать задницу от кресла? Как видишь, мне в нём вполне удобно. — Демонстративно ведёт рукой по воздуху и опирает стеклянное дно о своё колено. — Я, пожалуй, даже останусь спать внизу. Эй!

Не ожидал того, что дёрнут за запястье и потащат вперёд. Не ожидал и рефлекторно задохнулся тут же.

И, разумеется, остался с пустыми пальцами.

Ещё бы монстролову у него какую-то стекляшку не отобрать.

Ещё бы ему отклониться назад и осторожно её на стол поставить, а не отбросить не глядя куда-то себе за спину.

И звон стекла игнорируют оба.

Лука, скосив глаза, смотрит на пальцы, что никак не отпустят его руки.

— Помоги мне.

И снова одно и то же.

— Тебя что, заклинило?

Дёргает кистью, но освободиться вот так запросто не получается, не получается и отступить назад. Его тут же хватают за плечо и оставляют рядом, больно сжимая пальцами поверх выступающей ключицы. Но вот этого «больно» Лука как раз не замечает. Это больно всё сожрано прохладой прикосновения очень уж знакомых ему пальцев.

— Сказал же, что никуда не пойду. Это твой заказ и твоя работа. Вот сам с ней и еб…

— Ты сам отправил его ко мне, а теперь бесишься.

Уже растягивал губы в гаденькой улыбочке, как заткнулся и подавился и ею, и окончанием фразы. Заткнулся и просто проглотил её, не ожидав, что прежде спокойный, как труп, монстролов бросится на него в ответ с такой злобой:

— Или что, думал, я не стану?

Со злобой и пренебрежением во взгляде.

С усталостью, обречённостью, мраком, и… Лука не знает, с чем ещё.

Лука сдувается сам и только тянется вверх своей правой, чтобы убрать с плеча чужую пятерню. Стащить её вниз.

— Конечно, станешь.

Он знал: станет. Иначе для чего было так стараться? Иначе не стоило и затевать. Смысл в кидках, которые не станут принимать? Этот показался ему забавным.

Это показалось ему… просто занятным.

Лука не знает даже зачем. Он правда не знает.

Может, хотел узнать, будет ли что-то чувствовать? Может, надеялся, что ничего? Какая ему, в конце концов, разница, сколько там было таких мальчишек? Лука знает, что по-настоящему близко был только он один, и на этом всё.

Лука это знает.

Просто знает, и всё.

И всё равно погано.

Всё равно.

— И в чём дело?

«И в чём дело…» Лука смотрит в его лицо. Смотрит на уползающий вправо, заживший грубым рубцом шрам и выдыхает, разомкнув губы. Теперь уже сам кладёт ладонь на чужое плечо.

— У меня в это время маска от морщин и маникюр по плану.

Кладёт ладонь на плечо и тут же толкает в него, чтобы отступил. Чтобы шаг назад и дальше к двери.

— Отвали.

Только Анджей не пятится и даже не кренится.

Анджей остаётся на месте и морщится.

Морщится, как никогда бы не стал от боли.

— У тебя что, руки уже трясутся?

Лука даже оглядывается. Ищет что потяжелее. Знает, что кулаком можно даже не пытаться. Знает, что его кулак легко перехватят и сдавят.

— Боишься с двадцати шагов смазать и окончательно меня разочаровать?

— Это что сейчас было?

Они ругаются. Они собачатся как… как чёрт знает кто. Они всегда это делают, и делали, и будут делать, и это не задевает, но… но от этого странно давит внутри. Это будто заставляет ощущать больше. Это невольно сильнее напоминает. Лука знает, что не нужно это всё. Знает, что зря играет. Не с тем и не в то. Но он так хочет. Он так отчаянно хочет… так хочет, что щурится и, склонив голову набок, вкрадчиво уточняет:

— Вот это вот «окончательно»?

И, разумеется, получает вскинутые вверх брови в ответ и ехидное:

— А как же «отвали»?

Он бы уже. С большим удовольствием. Уже бы спал или пил дальше. Уже бы свалил через чёрный вход, накинув капюшон на выкрашенную в агрессивно-красный голову, и разбил кому-нибудь неудачливому голову.

Просто так, чтобы отпустило.

Он бы уже отвалил сам, правда. Если бы мог сейчас отвалить.

— А ты что же, влюбился?

Анджей, наконец, кривится. Да ещё и так, будто ему дохлую кошку сунули под самый нос или ударили туда, куда Лука упорно не смотрит.

— Хочешь оставить это костлявое чудо при себе?

Лука задирает голову, едва ли не на носки привстаёт и скрещивает руки на груди.

— Ты себя слышишь? — Анджей же чуть ли не смеётся в ответ, зеркаля ехидную ухмылку. Анджей, напротив, наклоняется, и ещё немного — и толкнёт носом. — Куда я его оставлю? Где?

— Значит, думал про это.

И никаких подтверждений больше не надо.

— Не думал.

Никакие отрицания его уже не убедят.

— Мертвякам на тракте мозги полощи, любимый, — воркует и всё-таки тянется к чужому лицу. Тянется справа и касается не шрама, но всей щеки. Касается будто бы сочувствующе и точно так же качает головой, едва отняв пальцы. — Ты бы не стал просить просто так. У кого, у кого, но у меня бы не стал. Не ради абы кого.

Это опасный намёк.

Это вроде как отсылка назад.

Это… это не нужно, но он уже сказал, а Анджей, вопреки всем ожиданиям, не цепляется. Анджей аргументирует другим:

— Я хочу, чтобы он жил. Она важна тоже. Но собственная спина у меня только одна и глаза всего два тоже.

Лука согласен с этим.

Всё правда, только вот…

— Это всё чудесно, но, опять же, возвращаясь к началу: при чём тут я? — И улыбается. Улыбается, глядя в лицо. Улыбается, и если бы было что, то манерно пил бы, чтобы поглядывать поверх горлышка или бокала. — Ты трахаешь — ты и стереги.

— Вытащи свою задницу из юбки ради меня.

Его будто не слышат. Его не хотят слышать. Как бред, как глупость, как… Лука не знает что.

— Ты же можешь?

— А взамен что?

Лука уже два круга по кабинету сделал. Лука уже успел мельком глянуть и на чужие ноги, и на задницу. Успел оценить, что там стало со спиной. Отметить, что и следов-то, которые он не видел, не так много. Успел отметить, что вот пара совсем свежих.

Успел морально пнуть себя за это.

— «Взамен»?

Монстролов же, следящий за ним одними зрачками, будто плавает где-то, несмотря на то что лето. Монстролов в себе и думает что-то своё.

Может, гадает, может, прикидывает, что и как, если всё-таки не уломает Луку. Тот не знает. Тот только повторяет, остановившись в ста сантиметрах от этой самой шитой им самим когда-то спины.

— Да? Что взамен?

Смотрит на уходящую вниз, побелевшую уже от времени линию и думает, что никогда не проведёт по ней пальцем. Думает, что мог бы и поаккуратнее штопать.

Мог бы, если бы не злился тогда.

— Не дам пинка, если встретимся ещё раз.

Улыбается даже, а не скалится, когда слышит это. Улыбается совершенно искренне и тут же душит это, загоняя назад. Душит и понимает, что нет же, нет! Какие «если»?! Какие «ещё раз»?

И с другой стороны осознаёт вдруг, что этот может и вправду быть последним.

Осознает, что могут больше и не расплеваться друг с другом. Просто потому, что он сам безвылазно сидит здесь, а Анджей… Анджей будет и дальше обходить его по косой.

— Сомнительная сделка.

Сомнительная, но внутри дрогнуло.

Внутри… Как ни кричи, как ни смейся и сколько ни пей, Лука слышит. Лука слышит, что шепчет его внутренний голос. Он знает, чего он хочет.

И, видимо, сам же всё и рушит.

Видимо, выдаёт себя дёрнувшимся лицом.

— Не сомнительнее, чем всё вокруг тебя. — Анджей, видно, тоже. Тоже что-то там давит. Только ему проще это всё. Ему проще, он по определению теперь всегда холодный и рассудительный. Всегда или почти всегда. — Так мы договорились?

— А тебе нужно, чтобы я сказал это, да?

Монстролов оборачивается вдруг, и теперь лицом к лицу. Оборачивается и делает шаг вперёд. Луке много стоит остаться на месте. Луке многого стоит не податься ни назад, ни вперёд.

— Тебе нужно, чтобы я сказал, что помогу сохранить кого-то другого?

Он только задирает голову.

Он только… сжимает кулаки и оставляет их опущенными вниз, когда его хватают за подбородок и гладят по нему пальцами. Давят большим, заставляя расслабить челюсть.

И сердце опускается вниз тоже. Опускается вместе с ней.

— Давай, словами через вот этот рот, — Анджей ему будто в шутку подсказывает, а сам в упор стоит. Сам рядом и никак не уберёт руку. Сам нарочно держит, гладит, не касаясь губ. Но ещё полсантиметра — и мог бы. Ещё чуть выше — и мог.

— Так ты влюблён? — Лука себя трижды проклянёт за то, что спросил. Он знает. Он знает наверняка. Он знает сейчас. Будет знать через полчаса и завтра. Он всё равно спрашивает. Он, можно сказать, сдался. Он просто смотрит перед собой, и слова сами вылетают из «вот этого вот» рта: — Уже или всё ещё?.. — Лука уточняет и привстаёт на носки.

Невольно, не осознавая, тянется вперёд.

Лука всё ещё держит пальцы сжатыми в кулаки. Лука ждёт чего угодно сейчас.

Лучше, конечно, удара. Пощёчины или насмешки.

— А какой ответ правильный?

Но не вот этого, нет.

Не этого, сказанного вполголоса и совсем близко.

Луке не нужно от него ни-чер-та, и никуда он не потащится. Он всё уже выбрал и сделал тоже всё, что мог.

Поэтому закатывает глаза и, смахнув и не держащую его уже толком ладонь, напускает на себя максимально скучающее выражение.

— Спокойной ночи, дорогой.

Отступает к двери и у неё же останавливается. Останавливается и, не зная зачем, поворачивается вновь. Поворачивается, чтобы оглядеть с ног до головы и, как ему кажется, оставить последнее слово за собой.

— И если по дороге наверх тебя занесёт в какую-нибудь девицу, не тыкай после в бедного мальчика. Наградишь его ещё каким-нибудь сифилисом и мандавошками. У тебя и то, и другое передохнет, а ему краснеть потом перед всем замком.

И улыбается.

Улыбается как больной.

***

Утихшие было ломки возвращаются снова.

Возвращаются ночью посреди сна, выдёргивают из него, выкручивают из собственного тела, заставляют задыхаться, не в силах даже вскрикнуть, и, подкинув, посадив мышечной судорогой, скидывают на пол с кровати.

Не понимаю, что происходит.

Решаю, что умираю, и даже кричать не могу.

Ничего не могу, сдавленный и будто своими же мышцами перевязанный и затянутый.

Судорожит, начиная с ног и волной по всему телу до макушки.

Прокатывает, и так же назад, затрагивая все нервы.

Всё ещё не понимаю, всё ещё не полностью в себе, и единственное, что знаю, единственное, что в голове ясно чуть ли не сверкает, — это то, что мне нужно лекарство.

Что только оно спасёт.

Оно прекратит это.

Оно успокоит и заткнёт.

Оно, оно, оно… Оно так близко, оно рядом… Оно в не такой уж и чужой сумке в другой части комнаты.

Понимаю, что момент очень выгодный, если удастся доползти.

Понимаю, что его нет в комнате.

Внизу, на улице, ещё где-то.

Плевать, не важно, у меня внутри всё горит.

Мне надо!

Мне надо прекратить это, и не важно уже как. Мне надо!

Я устал, я замучался, я не могу больше. Я уже даже не по краю! Сколько ещё?! Ради чего всё это терпеть? Ради чего, если никак не прекращается, а увеличиваются только интервалы?! Ради чего, если кошмары вот они, здесь, со мной?!

Только теперь менее реальные.

Только теперь сны расплывчатые, не глубокие, будто прозрачные.

Сколько ещё…

Выгибает будто натянутой безжалостными пальцами тетивой, и, сжав зубы, цепляюсь за половицы единственной рукой. Дожидаюсь, пока станет получше, и, толкнувшись от пола, усаживаюсь.

Заставляю себя сидеть.

Заставляю себя попробовать встать.

Чтобы не ползком.

Чтобы не на четвереньках, как какое-то животное.

Заставляю и тут же, когда голова кружится, назад падаю.

Ещё и бьюсь головой. Несильно, но так, что комната переворачивается.

Заставляю себя молчать, заставляю себя закусить опустившийся до костяшек рукав рубашки, вцепиться в него зубами и не кричать, когда судорогой сдавит не мышцы, а почему-то голову.

Заставляю себя молчать, опасаясь, что в ночной тишине обязательно внизу услышат, и тогда хер мне, а не укол.

И мысли эти… будто бы не мои.

Мысли эти какие-то, будто кем-то вложенные.

Я знаю, что такое зависимость.

Я знаю, что такое опиум и иные одуряющие дряни. Я знаю, как раскалывается голова от алкоголя и магических порошков. Я много, много чего пробовал, но сейчас… сейчас… во мне будто кто-то ещё.

Кто-то чужой, нашёптывающий что-то на ухо, но через голову.

Кто-то зудящий, царапающий, голодный.

Питающийся этой зелёной гадостью.

Кто-то оголодавший, наконец дождавшийся, пока Анджей оставит нас наедине, и поднявший меня, пнувший к своей драгоценной гадости. Толкающий к ней, велящий обдолбаться за все те дни, что нельзя было.

Сейчас нельзя тоже.

Нельзя, нельзя, нельзя…

Я же слезу.

Я же не подчиняюсь никому, кроме себя, верно же? Я же не слушаюсь никого, кроме себя… Замираю на месте вдруг и не понимаю: я это всё про себя вообще или вслух? Не понимаю.

Не понимаю.

Сажусь на этот раз медленнее и начинаю разбираться по новой.

Начинаю объяснять себе, что сейчас ночь, а меня трясёт.

А меня трясёт от желания добраться до неприметного, в углу у двери поставленного рюкзака с парой прихваченных для ведьмы пробирок.

Хочется, и кажется, что даже уже и можно. Иначе зачем он их оставил? Почему не забрал с собой?

Чтобы подразнить, что ли?

Чтобы я это сделал, а он после ходил и пинал меня за это? Смотрел, как я мучусь?

Зачем оставил?

Зачем, зачем, зачем?

И где шарится?!

Где ходит, почему не возвращается?

Где?!

Закрываю глаза, концентрируюсь на видении-полусне, из которого так бесцеремонно выдернуло, и пытаюсь вспомнить, представить, ощутить снова.

Пытаюсь заставить себя почувствовать вкус вина на языке.

Интерес, ревность, даже разочарование.

Пытаюсь собрать всё по кускам опять и чувствовать не боль, тревогу и панику, что снова волнами нарастают с каждой секундой, а приторную помаду на губах.

Любопытство.

Раздражение из-за того, что он, мой циничный и жестокий, просит спасти кого-то для него. Он просит помочь.

Так просит…

Уже тогда ему было не всё равно!

Не было же!

Очнувшись на миг, придя в себя, сжимаю руку в кулак и что есть сил впечатываю его в пол. Сдираю, карябаю, провожу в сторону, надеясь ещё и нацеплять заноз.

Так лучше, так больше реального почувствую!

ЕМУ НЕ БЫЛО ВСЁ РАВНО!

Хочется закричать, и тут же новая судорога.

Выкручивает и швыряет вперёд на полкорпуса. Толкает, как червяка без рук и ног. Тащит к рюкзаку и палит меня изнутри.

Жжёт все прочие мысли и меня вместе с ними.

Два метра ещё — и всё.

Два метра по полу — и добрался. А там узел и защёлка плёвые. Там внутренний карман наверняка, и всё. Если открою, то…

Сглатываю, медленно дышу, останавливаю себя, как только могу торможу, за щеки изнутри кусаю и всё равно ползу вперёд.

Продвигаюсь на коленях, волоча за собой правую руку, и понимаю, что всё.

Не справлюсь.

Понимаю, что не могу больше.

Слишком неожиданно это всё.

До этого было плохо.

Тошнило, болела голова, ломило хребет и просто спину, а теперь вот после того, как промёрз… Это будто затаилось и набросилось. Это словно живое и вознамерилось добить меня, дождавшись, когда останусь один.

Когда стану особенно уязвим.

Прикрываю глаза, прячусь в темноте под веками и не сразу понимаю, что так нельзя. Понимаю, только когда пальцы левой касаются прохладной кожи сумки монстролова, и отдёргиваю их.

Отдёргиваю и тут же снова тянусь ими назад.

Тянусь и судорожно впиваюсь в откидывающуюся назад крышку.

И без того на коленях, подтаскиваю рюкзак поближе, долго вожусь с простым узлом, который бы давно победил, если бы не бесполезная правая, и, надо же, только расслабляю туго стянутый верх, только развязываю, как возвращается!

Открывает дверь, когда я нащупываю пальцами ампулы!

Не оборачиваюсь, не трачу на это время, хватаю свою добычу, хватаю СВОЁ и не глядя, просто повернув нужным концом, замахиваюсь, метя в напряжённое бедро.

Успеть бы, и всё!

Не перехватывает руку, отбивает её, ударом колена отводит в сторону и меня тащит тоже. Хватает за волосы и плечо, волочит назад, к кровати, а я выбиваюсь и шиплю.

Пытаюсь, толкаюсь, пытаюсь укусить его, босой ступнёй цепляюсь за лямку и пру и сумку за собой.

Пытаюсь ухватить её и забраться внутрь.

Кое-как выкручиваюсь, выскальзываю, падаю на пол и изгибаюсь, чтобы снова вернуться назад.

Отползти, но куда там.

Хрустит стекло, когда наступает на отскочившую ампулу и случайно на выкатившуюся соседнюю.

Наступает, и непонятного в темноте цвета жижа медленно просачивается в половые щели.

Наблюдаю за этим, замерев, как змея перед броском, а после натурально ору от боли.

Снова судорога.

Снова сдавливает голову и будто выкручивает всё, что в ней есть.

Выкручивает, выжимая, как мокрое полотенце.

Заваливаюсь на бок, хочу сжать виски, но ничего не выходит одной рукой. Стараюсь хотя бы как-то прикрыть лоб, но и тут пальцы крючит, выгибая в обратную сторону.

Кажется, что внутри кто-то дохнет.

Кажется, что и я вместе с ним.

Не понимаю уже, кричу или нет.

Не слышу.

Понимаю только, что стало как-то выше.

Голова не на полу. И держит её что-то. Понимаю, что есть теперь за что ухватиться своей левой, и делаю это.

Колотит и колотит.

Колотит так, что, дёрнувшись ещё, выдыхаю кровью и, выгнувшись в последний раз, затихаю.

Заканчивается так же резко, как и началось.

Заканчивается так же стремительно и оставив меня в полном непонимании.

Только сердце колотится быстро-быстро, словно на грани, и это единственное напоминание.

Анджей так и не сказал ничего.

Не сказал, не обвинил, не натыкал носом в разбитые ампулы.

Поднял только с пола и, придерживая за плечо, довёл до кровати.

Вернул в постель и остался с краю.