Часть 2. Глава 9 (2/2)
Закатываю глаза.
Ну просто прекрасно. Всё заново.
Собираюсь свалить на улицу, во внутренний двор, и, уже махнув на них обоих рукой, выхожу из гостиной, дверной проход в которую тролль расширил просто до неприличия, но у лестницы сталкиваюсь с растрёпанной взвинченной ведьмой. И она совершенно точно не пользовалась входной дверью.
Как тогда вошла? Что-то подсказывает мне, что лучшее вообще ничего у неё сейчас не спрашивать, а просто бесшумно раствориться в воздухе или улизнуть наверх, но, увы, она цепко хватает меня за здоровую руку и тащит назад.
Начинает, едва переступив порог комнаты, даже не думая присесть, чтобы отдышаться:
— За Даклардена потребовали выкуп.
Но ни на Анджея, что так и не перестал задумчиво поглаживать рукоять меча, ни на Луку, по новой вытягивающего свои длинные ноги, её слова не произвели особого впечатления. Наёмник откидывает со лба приставшую прядку и проходится по остальным волосам пальцами, прежде чем заговорить:
— И? Тебе-то что?
Анджей выражает своё согласие коротким кивком и терпеливо ждёт дальнейших разъяснений.
— И то, что его отец не понимает, какой именно платы требует похититель. А просят-то всего ничего. Безделицу да какого-то мальчишку.
Вот и потолок поплыл… Сам не понял, как оказался усаженным на всё тот же диван и со стаканом терпко пахнущей мятной настойки.
— Откуда ты знаешь?
— Ты можешь сколько угодно шутить по поводу моего возраста, но как ведьму оскорблять не смей. Если Йен бродит в своих снах не вполне осознанно, то я всегда знаю, куда направляюсь. В доме Дакларденов полный хаос. Послание проступило прямо в главной зале на потолке. И написано оно отнюдь не писчими чернилами. Полная бессмыслица, но только не для того, кто знает, о чём идёт речь. Итак, она или оно, чёрт его разбери, хочет «юный источник и безделицу, что оставила на нём магический след». В противном случае обещает начать с Максвелла и явиться за всем их семейством. И вроде бы чёрт с ними, но если оно действительно смогло вышвырнуть Йена из его сна, то и почувствовать сможет тоже. Ночь, может, ещё одна — и оно явится сюда. А после укажет на нужную дверь Дакларденам и всем тем, кому они платят. Положение незавидное, как ни посмотри. С этим нужно что-то делать, Анджей, и делать быстро, пока за нами всеми с факелами не пришли. Я, знаешь ли, уже не девочка, чтобы пускаться в бега.
— И у тебя есть предложения? — Чистильщик говорит медленно, весь в себе, всё ещё переваривает услышанное и то и дело косится на Луку, который едва заметно пожимает плечами, вмиг растеряв напускную отстранённость.
Я же предпочитаю свести всю свою деятельность к тому, чтобы не забывать вовремя втягивать в себя воздух. Просто тихонько существовать, надеясь на то, что в этот раз они смогут разобраться без меня.
Спасибо, хватило по горло. И мёртвых ведьм, и троллей.
Тайра колдует, пару раз проводит пальцами левой руки по ладони правой и извлекает из ниоткуда уже знакомую мне безделушку. Тот самый артефакт, что Дакларден так легкомысленно пообещал за лжеприворот.
Мне становится ещё хуже. Желудок сжимается. Дышать приходится глубоко и редко, запрокинув голову, чтобы не вывернуть содержимое на чистенький, выдраенный магией пол.
Знаю, что она предложит, ещё до того, как разомкнёт губы. И всей душой надеюсь, что ошибаюсь.
— Разве что попробовать выманить тварь. Привести на место, где она сможет материализоваться, и убить. Всё-таки одна выигрышная карта у нас есть.
На этот раз тоже Лука подаёт голос первым. Устало потирает глаза и глядит на ведьму так, словно она только что предложила ему сразиться с волком, имея в руках одну лишь трухлявую палку.
И, признаться, я согласен с ним. Думаю об этом ещё раз и решаю, что с волком он, пожалуй, справился бы и без палки. Но вот с разъярённым, разбуженным посреди зимы медведем?
— Да? И какая же, позволь спросить? Если это практикующий некромант, то я не уверен, что смогу хотя бы приблизиться к нему.
— Оно не знает про Анджея. На приёме его не было, в доме, когда ожил тролль, тоже. Оно видело в деле только тебя и Йена.
Лука, помедлив, кивает и, быстро глянув в мою сторону, снова поднимает глаза.
— И верно. Но для чего этому твоя безделушка? Нет, я знаю, для чего она тебе, но… этому? Разве новые знания — это не всё, что их интересует? Для чего какой-то, пускай и достаточно мощный, но явно не усиливающий своего владельца артефакт?
— Для того чтобы бродить среди людей, конечно же. Чёрная магия забирает годы жизни у того, кто её использует. Колдуны, связавшиеся с ней, тлеют, как огоньки. И чем старше становишься, тем тяжелее поддерживать облик юной прелестницы, а моя «безделушка» существенно помогает с этим. Но меня беспокоит другое. Жёлтый глаз. У некромагов глаза чёрные, равнодушные и пустые, это же — иное существо. Нежить, если вернее. Энджи? Ты говорил утром, будто никогда не встречался с настоящим личем, а теперь, скорее всего, тебе представится такая возможность. Всё это похоже на одну большую случайность. Роковое стечение обстоятельств. Дакларден стащил у меня кулон, столкнулся с этим существом, и оно, почуяв остаточные чары, разобралось, что к чему, а тут так кстати эта дурацкая влюблённость. Почему бы не воспользоваться шансом? Подобраться к искомому оказалось просто, а вот укокошить конкурентку — нет. Оно или она — тут как угодно — хотела забрать вдобавок ещё и мою силу, но не подумала о том, что в доме может быть кто-то ещё, владеющий магией. Поэтому заклинание и сработало так грубо, и теперь она знает о Йене. Видимо, решила начать с него.
— Тогда ты права. Выманить её и прикончить до того, как она доберётся до малышки-княжны. Но это было бы слишком хорошо. В чём подвох?
— В том, что любой тёмный колдун сильнее и вместе с тем уязвимее всего на мёртвой земле. На погостах и кладбищах. Кто бы оно ни было, оно не сможет улизнуть, растворившись в воздухе. Но подумай только, сколько мертвецов может успеть поднять. Оно и сейчас наверняка на одном из кладбищ. Чтобы прятать гниль под личиной молодой женщины, требуется чудовищно много энергии, а значит, ей нужно место, чтобы её восполнять.
Карта оказывается разложенной прямо на полу. Карта, которой только что вообще в комнате не было. Карта, которой я не хочу касаться даже пальцами ног и потому поджимаю их под себя, когда все остальные, даже Анджей, что после единственной скупой реплики так и не проронил ни слова, склоняются над потемневшим от времени полотном.
Отворачиваюсь. Неловко обнимаю себя рукой. Прячу сломанную, прижимая её к груди.
Не хочу.
Не хочу!
Не хочу вообще переступать через порог или даже касаться холодного пола.
Не хочу продираться через лес к старому и, судя по тому, что я слышу, давно брошенному кладбищу, что находится даже дальше предместий.
Не хочу мёрзнуть и глотать дождевые капли вперемешку со снегом.
Не хочу бояться!
Обрывки фраз как сквозь сон.
Не понимаю даже, кто первый, а кто второй.
— Думаешь, там?
Анджей.
— Если и нет, то она, почуяв искомое, заявится. Да и Даклардена на её месте я бы припрятал где-то вот тут. Болота кругом. Чаща.
Лука.
— И ты пойдёшь со мной?
Вопрос столь же очевидный, как и ответ на него. Он мог бы не спрашивать и знает это.
Вопрос столь же очевидный, как и то, что Анджею он нужен. Нужен в слишком многих смыслах. Но всё-таки произносит вслух, чтобы вместо утвердительного короткого кивка нарваться на шпильку в ответ:
— О, даже не знаю. Как думаешь, у этой твари сохранилось достаточно волос, чтобы я смог заплести ей косу?
Мне хочется хмыкнуть, да заморожен рот. Мне хочется влезть, брякнуть, что они слишком предсказуемы, да не слушается язык.
Кружится, кружится, кружится…
Вот-вот свалюсь на пол и голову себе разобью. Ещё раз.
Задыхаюсь, но даже Анджей не замечает.
В этот раз никто не спрашивает, хочу ли идти я. В этот раз всё складывается так, что единственное, куда я смогу зарыться, подобно маленькой трусливой мыши, — это сырая кладбищенская земля.
***
Я снова жду, когда он придёт. Жду, меряя шагами комнату, огибая то место, где раньше стояла кровать, и спотыкаясь о неровно брошенный на пол матрац. Только на этот раз полностью одет и почти что в панике.
Ведовских снадобий во мне, должно быть, больше, чем крови, и рука, всё так же безжизненно повисшая на перевязи, почти не болит. Немного ноет, но это ничто по сравнению с тем, что происходит внутри моей головы.
Ушибленных рёбер не чувствую вовсе. Ничего не чувствую, помимо проклятого вернувшегося страха.
Страха перед тем, что мне придётся увидеть, что может произойти. Страха перед тем, с чем я неизбежно столкнусь, но прежде замучаю себя ожиданием.
Не хочу! Не хочу. Не хочу…
Останавливаюсь, чтобы продышаться, запрокинув голову, гляжу в потолок и волей случая нашариваю глазами именно то место между балками, где мне впервые привиделся жёлтый глаз. В первую же ночь после того, как мы вернулись с побережья. Тогда я не придал этому значения, но сейчас…
Закусываю губу и невольно задумываюсь. А действительно ли дело в стечении обстоятельств? Что, если всё это не было ошибкой с самого начала? Что, если…
Бросаюсь к двери, цепляюсь ступнёй за край матраца и, лишь чудом умудрившись сохранить равновесие, проворачиваю дверную ручку.
Как и всегда, словно только этого Анджей и ждал, притаившись по ту сторону двери, врезаюсь в его плечо, больно стукнувшись носом. Охаю и хватаюсь за лицо.
Мягко заталкивает меня назад в комнату и щёлкает замком.
— Почему ты постоянно пытаешься убиться раньше времени? — Говорит негромко и так ласково, что у меня на глазах тут же наворачиваются слёзы. Порыв пожалеть себя становится так силён, что попросту выметает из моей головы всё остальное.
Гляжу на него с расстояния в несколько шагов и, не сдержавшись, шмыгаю носом. Выходит совсем по-детски и глупо.
Но я просто не могу, не могу, не могу затолкать это назад. Оно меня душит. Ожиданием даже больше, чем страхом перед возможной болью, холодом и смертью.
— Я… — запинаюсь, потому что горло предательски сжимается, и приходится продышаться немного, чтобы подавить спазм, — не хочу быть приманкой. Я вообще не хочу быть там!
Вываливаю на него всё разом, с каждым новым словом забываясь всё больше и почти переходя на крик.
И реакция монстролова вовсе не та, что я ждал. Ни намёка на смазанную саркастичную усмешку. Ни намёка на раздражение.
Он лишь отводит взгляд и говорит необычайно ровно, да только обращается почему-то к комоду и моему валяющемуся сапогу.
— С тобой ничего не случится, просто делай всё, как я скажу. Так надо, Йен.
«Так надо, Йен»?!
И что, вот это всё?? Это всё, что я должен услышать? Всё, что должно меня успокоить?
А что, если эта мёртвая тварь притащит с собой ещё парочку мерзких гадин, подобных той, что едва не разорвала меня на части и имела все шансы перекусить кисть, как полую соломинку?
— Ты себя слышишь?.. — теперь, напротив, шёпотом спрашиваю и в попытке защититься вытягиваю неповреждённую руку, словно проверяя, насколько безопасно вокруг. — А меня слышишь? Я не напрашивался в этот раз. Я не хочу.
— Вопрос не в том, хочешь ты или нет. Тут не из чего выбирать. Она нацелилась на тебя, а значит, рано или поздно явится сама. Мёртвые мыслят иначе живых. Она не передумает, не устанет бегать следом. Она хочет забрать твою магию, искру, зачатки способностей или умение подглядывать за другими, находясь во сне, — неважно. Она хочет тебя.
— И потому, что она хочет, нужно швырнуть меня ей, да?! Под самый нос!
— С тобой ничего не случится, — терпеливо повторяет уже во второй раз, но так и не поворачивается ко мне. Комод, чёрные матовые носы сапог, половицы, да даже пыль по углам. Куда угодно. Только. Не. На. Моё. Лицо.
— Да как же это?.. — на грани слышимости, осторожно подходя ближе, обнимая себя поперёк живота и приближаясь к нему слева, так чтобы посмотреть на лицо. — Как же ты убьёшь её, если собираешься присматривать за мной?
Вот теперь усмехается. Натянуто и словно через боль. Словно враз прочувствовал всю одному ему понятную иронию.
— Я и не собираюсь. Лука присмотрит за тобой.
Это, кажется, уже входит в привычку. Дурная закономерность. Порочный круг, на новом витке которого я неизменно оказываюсь вытолкнут за его пределы, а неспешно вращающаяся в центре мясорубка перемалывает другого.
Не надо. Не хочу больше. За предыдущие два раза слишком много должен.
— А за ним кто присмотрит? Это… Это глупо. Он ранен. Вымотан. Он не может…
— Отдохнёт. Выступим завтра ближе к ночи. У него будет достаточно времени.
— Ближе к ночи?! Да вы сбрендили оба! Пожалуйста, придумай что-нибудь другое! Если бы мне было чем, я бы заплатил тебе, клянусь! Заплатил бы чем угодно, только бы ты сделал это без меня!
— Без тебя нельзя. Просто верь мне — и ничего не случится. Просто поверь нам.
Возражения застревают, распоркой встав посреди глотки.
Наконец-то в глаза мне смотрит. Смотрит своими пустыми зрачками, и я не могу прочитать в них ни черта. Ледяное спокойствие и чернота.
— Так ты и он уже… «нам»? Вместе?
— Это безумно глупо, Йен. Ревновать сейчас глупо. Перестань.
— А если меня убьёт он, а не эта ваша кладбищенская тварь? Ты почувствуешь что-нибудь?
— Если бы он хотел, то давно бы сделал это. Не дал бы мне возможности помешать.
— Он мне то же сказал. А ещё то, что дело вовсе не во мне. Не в том, есть я у тебя или нет. Что не важно, существую ли я вообще.
Делает глубокий вдох и широкий шаг в мою сторону, да так решительно, что я невольно пытаюсь отшатнуться в сторону, но он не позволяет мне, ловко придержав за плечо, а после и вовсе обхватив лицо ладонями. Привстаю на носки и, покачнувшись, невольно цепляюсь за его запястье пальцами.
— Просто не слушай его. Всё это пустой трёп.
— Ну конечно… — Окончание фразы бормочу куда-то в уголок его рта.
Подтаскивает меня поближе и, вжав в себя, наклоняется так, чтобы своим прохладным лбом прижаться к моему. Тут же трусливо жмурюсь и, когда он, проведя носом по щеке, целует, только поддаюсь. Расслабляю губы, позволяю ему неторопливо прижиматься к ним, вместе и по очереди. Сухо, до странного целомудренно. Не то для того, чтобы успокоить, не то для того, чтобы напором не сломать.
— Выброси из головы. Это лишнее. — Цепочка поцелуев начинается с уголка рта и медленно уходит за правое ухо. Становится приятно и щекотно. — И пустое. Ничего не случится, он не подведёт меня.
Сейчас уже просто обнимает, обхватывая за плечи и пояс, и я, несмотря на то что так и не стало легче, понимаю, что уже готов согласиться.
Привкус обречённости на языке.
Я сделаю, как он скажет. Как попросит или прикажет — без разницы.
Потому что это он, а это слабый и такой глупый я.
— Не очень-то ты был уверен в нём какую-то пару часов назад, — напоминаю про не слишком радушную встречу и чувствую, как напрягается. Спина, шея, грудь и руки.
Становится каменным и снова, как бы я ни пытался заглянуть в его глаза, прячет их. На этот раз за так вовремя упавшими на лицо прядками.
— Это другое.
— Ага…
Конечно же. Другое.
Сначала ты едва не ломаешь ему руку, потому что он не послушался тебя, а сделал всё наоборот, а после легко вверяешь ему меня.
Меня, который ему поперёк горла, хоть и отнекивается, прячась за напускным равнодушием.
Меня, которого он ни во что не ставит и если и считает помехой, то так, незначительной.
Тогда почему возится? Демонстративно? И, самое важное, что между ними произошло? Что?
И вопросы эти снова по кругу. Далеко не по десятому уже.
Что? Что? Что?
А Анджей всё ещё рядом, всё ещё очень и очень близко. Всё ещё придерживает за подбородок, вторую ладонь заводит за мою спину. По пояснице гладит.
Шаг назад, пятясь.
Шаг назад, неловко ударившись о чужой сброшенный рюкзак.
Шаг назад, изогнув спину и смотря только перед собой, в чёрные как ночь, сейчас внимательные и вовсе не пустые глаза.
Шаг. Шаг. Шаг.
Уцелевшую руку пристроив на лёгшие на пояс пальцы.
Шаг…
Упереться пятками в матрац и, закусив губу, стать необычайно серьёзным.
Потому что я больше не хочу, чтобы меня поимели.
Я хочу, чтобы он любил меня. Любым из способов. Не пользовался, не механически трахал, а…
Колени подгибаются сами. Послушно опускаюсь вниз, сделав ещё полшага назад, почувствовав, как под моим весом прогибается этот самый матрац. Послушно опускаюсь вниз, но вместо того, чтобы уцепиться за ремень его штанов и дёрнуть, отползаю назад и опускаюсь на лопатки. Пальцы левой руки немного неловко развязывают узел на перевязи, что поддерживает мою пострадавшую руку. Выпрямляю её, отпихнув чёрный платок в сторону, и жду.
Жду. Того, что он сделает или скажет. Уйдёт или останется. Отвернётся или хмыкнет.
Улыбается. Грустно, ломано из-за изуродовавшего его рот шрама, и словно не зная, что же со мной делать, проходится пальцами по волосам, зачёсывая их назад. А после замирает, вспоминая, и я, прежде чем вернёт всё, как было, чтобы прикрыть правую сторону лица, опережаю его:
— Оставь.
Вскидывает бровь, и насмешки в этом жесте столько же, сколько и вопроса.
Объясняю, успев лишь укусить себя за щёку изнутри, чтобы голос не дрогнул. Чтобы боль, пускай и секундная, взять себя в руки помогла.
— Он мне нравится.
— Нравится? — переспрашивает и, помедлив, всё-таки опускается сверху. Медленно, сначала на колени становится, а после, подавшись вперёд, переносит часть веса на вытянутые руки. Нависает надо мной.
Утвердительно киваю и в подтверждение своих слов оглаживаю мёртвую загрубевшую кожу. От уголка рта к уху.
— И я думаю… — сказать это даётся непросто, сама мысль, озвученная или нет, кажется неправильной и дикой, но, закравшись в голову, уже не отпускает, — что тебе тоже.
Хмурится, но опускается ниже, подставляясь под мои пальцы.
— И почему же?
— Потому что попроси ты — и Тайра бы от него избавилась. Она же может, я уверен. Но ты не просишь.
— Ты прав. Не прошу, но вовсе не потому, что он мне нравится.
— Тогда почему?..
Очередной вопрос в пустоту. И от этого поцелуй, как и прочие, нежный, выходит горьким на вкус, как если бы он любил жевательный табак или другую гадость. Коротким настолько, что успеваю только крепко зажмуриться и вновь с силой распахнуть глаза.
— Ты расскажешь мне. Когда-нибудь, — заполошно. Со свистом. И гладя, гладя по плечам, напряжённым и ледяным даже больше, чем обычно.
Анджей склоняется ниже, касается головой моей в который раз за вечер и, становясь серьёзным, кивает:
— Да. Наверное. Когда-нибудь расскажу.
«Когда-нибудь…» Не сегодня. Не скоро.
«Когда-нибудь», равносильное никогда. «Когда-нибудь», до которого я могу и не дожить.
Слова, что я не раз слышал раньше, становятся более чем материальными сейчас.
Слова становятся весомыми и давящими.
Реальными.
«Когда-нибудь…»
Губами по моему носу мажет. По скуле и подбородку. Перемещает руку в сторону так, словно готовится оттолкнуться и подняться на ноги.
Перехватываю за плечо и сжимаю его, потянув на себя.
— Не уходи, — прошу так же отчаянно, как и в прошлый раз.
Как и в прошлый раз, после которого мы больше не спали вместе. Как и в прошлый раз, когда он лишь покачал головой и ушёл. К Луке.
Мотает головой, коленом касается моего бедра, качнувшись вперёд, и с сомнением косится на мою руку.
— Тебе нужно поспать, бестолочь.
Уговаривает, а сам без боя отступает. Сдаётся, расслабляется и, кажется, не очень-то хочет со мной спорить.
— Мне нужно знать, что если я умру завтра, то не просто подстилкой.
— Йен…
Йен. Да. Я знаю, как меня зовут. Повтори это ещё раз. Чуть позже. Повтори шёпотом мне на ухо.
— Пожалуйста, — выходит напряжённо, с нажимом, вовсе не так, как я изначально собирался. Ни тебе круглых обиженных глаз, ни дрожащих губ.
Пожалуйста.
Выбери меня на этот раз.
— Ты не умрёшь. — Раз — и сдавленно охаю, потому что вес его тела — это вовсе не то, что сейчас могут выдержать мои ушибленные рёбра. Это вовсе не то, но терплю и, более того, пальцами правой, дрожащей и онемевшей, неуклюже зарываюсь в его волосы. — Не завтра.
— Не завтра… — повторяю эхом и осторожно, проверяя, скинет или нет, провожу ногой по его лодыжке, а после, медленно сгибая её, закидываю на его бедро. — Так останься со мной.
— Тебе слишком досталось.
Улыбаюсь, принимая это возражение за проявление грубоватой заботы.
— Досталось. Но ведьминские зелья всё делают лучше. И потом, — глажу его по щеке, но, скорее, чтобы не позволить отвернуться, если вдруг ему вздумается снова спрятаться, — тебе же не хочется спустить с меня шкуру.
Смеётся. Смеётся открыто и без намёка на злость. Смеётся так, что у меня внутри всё медленно и сладко умирает.
Сдаётся. Уступает мне, когда, перехватив ладонь, подносит её к своим губам и коротко целует. Сдаётся, когда обнимает и на краткий миг расслабляется, вдавливая меня в матрац и утыкаясь лицом в открытую шею.
Тихонько умираю. От прикосновений, от того, как осторожно перехватывает мою руку, ту, что стянута плотной повязкой от запястья до самого локтя, и, удерживая за ладонь, укладывает её наверх. Рядом с моей головой.
Губами снова. По подбородку. Шее. Ямке между ключицами.
Берётся за завязки на рубашке. Распускает их, потянув за одну. Целует в плечо, мимоходом мажет по груди и, выпрямившись, садится в моих ногах.
Долго смотрит, прежде чем взяться за мои бока и, расстегнув незамысловатую пуговицу, потянуть за штанины вниз. Помогаю ему, приподнимая таз.
И смотрю, смотрю, смотрю.
Только на его лицо. Только в глаза. Что такие же чёрные, как и всегда, но больше не источают тьму. Чёрные, но вовсе не холодные.
— Сделаем всё по-моему, княжна, — шёпотом, шутливо погрозив мне пальцем, проговаривает, и я согласно киваю, уже догадываясь, к чему это обращение. Догадываясь, о чём он попросит. — Не шевелись, ладно?
Ещё один кивок.
Он остаётся в одежде, только ворот всё той же короткой безрукавки чуть оттягивает вниз и, вернувшись назад ко мне, позволяет обнять себя. Вцепиться ногами, обхватить за шею и зарываться пальцами в волосы.
Сам же гладит везде, где дотянется, холодит кожу своими широкими ладонями и, кажется, будто оставляет метки. Ожоги от холода, о которых я лишь слышал. Только кажется, потому что меня трясёт вовсе не поэтому. Не потому, что трогает, а потому как.
Чувствую себя не только влюблённым, но и любимым в этот момент. И плевать на всё то, что он говорил. Плевать на то, что отмахивается от этой самой любви и готов бежать, как от чумы.
Чувствую себя так, как если бы наконец нашёл то, чего мне всегда не хватало. Недостающий компонент до того самого, что принято называть счастьем. То самое, что я не мог получить, без разбору меняя постели одну за одной.
И от этого захватывает дух. От этого больно дышать в разы сильнее, чем когда от резкого движения, словно стальным обручем, сжимает рёбра.
От этого страшно и хочется плакать. Хочется вцепиться в него, зажмуриться и так и остаться, на этом самом матраце. Навсегда.
Вспоминаю, как впервые увидел его, и не могу сдержать немного истерический смешок.
— А если бы и вправду… я оказался княжной. Оказался девушкой. Что-то бы изменилось?
Он размышляет несколько секунд и хмыкает прямо мне на ухо. И не повышая голоса, так, что мурашки разбегаются по коже, шепчет, касаясь губами мочки:
— Тебя бы уже выдали замуж, Йенна.
— Нет, я бы всё равно сбежал с тобой.
— Тогда не изменилось бы.
Большего и не нужно. Ничего. Кроме этого момента и этих слов.
Жмурюсь, а Анджей, отпустив меня, одним плавным движением перемещается ниже. Мою рубашку вбок тянет, оголяя кожу до верхнего свода рёбер, и медленно ведёт губами вниз. Коленки оглаживает ладонями и, сжав их, вперёд толкает, сгибая, а после и вовсе разводя в стороны.
Я не помню, был ли когда-нибудь таким послушным. С другими точно не был. И будь я на месте проклят, если мне не хочется сейчас, до крика и боли в сведённых судорогой мышцах, чтобы этих других никогда не было. Ни одного.
Целует левое колено. Оглаживает бёдра. А я в кои-то веки боюсь открыть глаза. Боюсь потому, что это, оказывается, очень страшно — чувствовать. Ощущать не только кожей, но и чем-то, что запрятано глубоко внутри.
Касается моего живота, проводит поверх рубашки и, скомкав ткань в кулаке, задирает её, таща вверх.
Оглаживает, дразнит, кончиками пальцев ведёт, словно вырисовывая что-то. Выписывая круги.
Ниже, ниже, ниже.
По выступающей тазобедренной косточке, легонько нажимает на неё. После ладони — сразу же губами.
Ниже…
Прикусываю язык, стараясь оставаться неподвижным.
Ведёт от колена до лодыжки, легко обхватывает её пальцами. Сжимает, и я почему-то думаю о том, что он может её переломить. Раздробить пальцами.
Такой сильный. И такой нежный сейчас.
Такой, каким никогда не был с тем, другим.
Или же был? А если и был, то помнит ли об этом? Или обиды и недоговорённости — это всё, что у них осталось?
А что останется после нас?
Мыслей много. Панических. Роем. Путаются.
Мыслей много, но стоит ему только коснуться внутренней стороны бедра своими прохладными пальцами, как все они испуганно затихают.
Растворяются.
В прикосновениях.
Поцелуях.
Осторожничает со мной, словно я действительно маленькая напуганная девственница в её первую брачную ночь. Словно мы не спали вместе десятки раз.
И это неожиданно злит.
— Я не развалюсь, — Анджей замирает, уже почти что дыханием коснувшись головки моего всё ещё мягкого члена, — если мы начнём сегодня.
Хмыкает и, выпрямившись, неожиданно сильно стискивает мои бёдра пальцами и дёргает на себя, протащив лопатками по перекошенной простыне.
— Надо же тебе было всё испортить.
Возвращаю ухмылку и привстаю на локтях.
Смущение отступает, и провалиться под землю хочется всё меньше.
Такого себя я прекрасно знаю. Такого, которого куда больше интересует хороший трах, а не какие-то там чувства.
— Так сделай с этим что-нибудь.
Сделай что-нибудь.
Сделай.
Сделай.
Сделай.
Сделай со мной всё.
Хорошее и плохое.
Сделай сейчас.
И он делает, демонстративно оглядевшись по сторонам и пожав плечами. Делает, глядя мне прямо в глаза. Разводит мои ноги ещё шире и ладонью проходится по моей промежности. Небрежно задевает член, куда более заинтересованный в происходящем, чем минуту назад, надавливает на мошонку и замирает, почти что упёршись указательным пальцем во вход в моё тело.
Почти не дышу в предчувствии боли, предвкушении скорее даже, но он почему-то передумывает в последний момент:
— Нет.
— «Нет»?! — переспрашиваю, едва не подавившись вдохом, и пытаюсь поставить ступню на его плечо. Тут же небрежно сбрасывает её. — Как это «нет»?
— Я не знаю, где масло. Хочешь, чтобы тебе вставили, так наколдуй его, маленькая волшебница.
— Что? — Ослышался наверняка. Ослышался, потому что все нервные окончания ведёт, а во рту очень сухо. Потому что, несмотря на свои слова, он делает наоборот. Дразнит меня самыми кончиками пальцев, надавливает, легонько тянет, но не проникает. Горячо становится крайне быстро. Горячо настолько, что, откинувшись назад, я прижимаю ладони к щекам. — Я не умею.
— Считай, что пора начать учиться. Давай, Йен, просто представь то, что хочешь найти, и выдерни.
— Чудесный ты выбрал момент…
— Заткнись и сделай это.
О да, сосредоточься. Сосредоточься, когда тихонько плавишься, а стоило ему прикрикнуть, как и вовсе внизу живота всё сладко сжалось.
Сосредоточься, Йен. Сосредоточься, пока я медленно, по миллиметрам нанизываю тебя на свои пальцы.
Сосредоточься Йен…
Языком по губам, опустив веки. Языком по кромке зубов, прочищая мимолётной тупой болью разум.
Пытаюсь сделать то, что он хочет, но, сколько холодные грани флакона ни представляй, не выходит. Сколько ни думай о сколе на крышке, ни вспоминай едва уловимый запах. Никак. Не то.
— Не выходит…
— Ты недостаточно хочешь.
Разумеется, дело в этом. Я недостаточно хочу. Именно поэтому тягучая капля, скатившаяся с головки моего члена, размазалась по животу, и всё так мучительно тянет внизу. Именно поэтому мне хочется плавно насадиться на его пальцы. Два, а лучше сразу три. Именно потому, что я не достаточно хочу, я пытаюсь сжать себя ладонью, но он отбивает её звонким шлепком.
— Знаешь, вообще-то… — Говорить подобное просто страшно, но я отчаянно рискую, сам не очень-то понимая, откуда подобной мысли взяться в моей голове. — Ты не единственный, кто может трахнуть меня в этом доме.
Реакция мгновенная. Боль, сковавшая поясницу, когда он рывком дёргается вперёд и складывает меня напополам, вспыхивает тоже сразу же.
Нависает надо мной и, кажется, примеривается для того, чтобы вцепиться в горло. Глаза расширившиеся и страшные.
Затихаю под ним и в последний момент, когда его угрожающее «повтори» замораживает меня, ощущаю, как нечто продолговатое и тяжёлое оттягивает ладонь. Нечто, чего абсолютно точно ещё секунду назад не было.
Осторожно поднимаю руку и помахиваю появившейся из ниоткуда склянкой перед его лицом. Улыбаюсь и надеюсь, что не слишком жалко и виновато.
— Видишь, у меня получилось… — шёпотом прямо в его лицо. Шёпотом и потянувшись к сжавшимся в обескровленную линию губам. — Не злись.
У меня получилось, что само по себе уже невероятно, но ни радости, ни удивления не испытываю. Только лишь страх. Страх, что перегнул и он уйдёт.
Но, не отводя взгляда, забирает склянку, медленно вытягивая её из моей ладони, и, кажется, я только что действительно выпросил. И, боги, одного этого хватает, чтобы почти кончить.
Но в который раз удивляет меня, когда, расслабившись и, махнув головой, заставляет волосы упасть, как обычно. Прячется так, что я не вижу ничего, кроме его ухмыляющегося рта.
— Ты слишком зелен для Тайры. — Имя с нажимом. Опасно и предупреждающе.
И мне хватает ума не перечить ему. Мне хватает ума согласиться и не возражать. Хватает ума стать мягким и покладистым. Ласкаться и жаться теснее. Елозить под ним, то и дело протаскиваться пахом по твёрдому животу и жёсткой бляхе ремня.
— Зато для тебя в самый раз.
В самый раз…
Скрещиваю лодыжки за его спиной, ладонью тянусь вниз, чтобы расстегнуть его штаны наконец и пробраться в них пальцами. Чертовски непривычно делать это левой, но ощущение каменной напряжённой плоти затирает весь дискомфорт.
Обхватить, сжать, проехаться вверх-вниз…
Глядя в глаза. Не моргая, пока не начнёт печь роговицу. Не моргая, выдерживая почти столько же, сколько и он. Сколько и он, демонстративно сжавший зубами пробку и выдернувший её из флакона.
Отодвигается только для того, чтобы, перевернув склянку, небрежно выплеснуть всё её содержимое на мой живот и зад и, отбросив, тут же забыть о ней.
Отодвигается только для того, чтобы молча, не меняя выражения лица, отпихнуть мою руку и, сжав себя пару раз, куда быстрее, чем он мог бы, вторгнуться в моё тело.
Сжимаю зубы так резко, что они клацают. Сжимаю так сильно, что прихватываю кончик языка, и от этого на глазах выступают слёзы. Упорно убеждаю себя, что от этого.
Жжёт. Тянет. Больно.
Совсем так, как должно.
Совсем то, на что я его провоцировал и к чему привык.
Легче становится далеко не сразу. Легче становится спустя несколько томительных минут и несколько десятков шлепков кожи о кожу. Шлепков болтающегося ремня о моё бедро.
— Сможешь без рук, дрянь? — шипит мне на ухо, и это сильнее, чем струёй кипятка. Это сильнее, чем ласковые неторопливые поцелуи и трогательные грубоватые проявления заботы.
И это настолько неправильно, что хочется, чтобы он был ещё грубее.
— Смотря насколько глубоко ты будешь.
Тут же показывает мне «насколько». Подаётся назад и входит так резко, что искры из глаз.
Мой крик тухнет в так вовремя подставленной ладони. В ладони, которой он зажимает мой рот. И долбит, долбит-долбит-долбит.
Цепляюсь за его спину, впиваюсь в неё ногтями даже через ткань и всё больше гну спину.
Наши тела так близко, что мне и не нужны руки. Мне нужен только его оголившийся из-за задравшейся безрукавки живот и холодная гладкая кожа, о которую так приятно тереться мокрой головкой.
Мне ничего не нужно, кроме него.
Ничего, что могло бы сделать боль более терпимой. Ничего, что могло бы помочь мне дышать.
Потолок кружится.
В лёгких словно слой свинца. Тяжеленные. Отказываются работать.
Вперёд-назад, да так, что скрипит пол.
Вперёд-назад, пружины матраца не особо-то прочные оказываются, гнутся.
Вперёд-назад… И искры из глаз.
Я могу без рук.
Я могу как угодно, только если ты попросишь.
Я могу на грани гипотетической смерти от удушья и слишком сильных эмоций.
Я могу кричать абсолютно беззвучно и до крови прокусить твою ладонь.
Я могу кончить, дёргаясь, словно в посмертных конвульсиях, и сжимать тебя так, что ты не сможешь удержаться от возгласа.
Я могу чувствовать тебя всего, целиком, будучи лишь натянутым на твой член.
Я могу чувствовать, как ты распадаешься внутри меня, содрогаясь в сладких спазмах, и пережить это, всеми, даже той, что сломана, конечностями вцепившись.
А ещё я могу затихнуть после и ничего не говорить, потому что ты молчишь, тоже приходя в себя.
Так много всего могу…
— Ты всё испортил, — повторяет куда-то в мою ключицу, и его дыхание кажется куда теплее, чем обычно. Повторяет так, будто бы жалуется, и мне становится смешно. — Ты невозможный, Йен.
— Да, — отвечаю и, перехватив его ладонь, ту, на которой теперь красуется отпечаток моих зубов, целую появившиеся ранки. — Да, всё так. Я испортил.
Какое-то время просто лежит без движения, а после приподнимается и, выскользнув из меня, укладывается рядом.
Тут же перекатываюсь на бок и, стараясь не обращать внимания на то, что становится просто ужасно мокро между ногами, укладываюсь прямо на его спину. Щекой жмусь к лопатке и запускаю пальцы под его безрукавку. Бездумно вожу по коже, выискивая шрамы и восстанавливая дыхание.
И все полоски грубые, толстые. Стянувшиеся крайне быстро и уродливо. Кроме одной. Ровной и узкой. Ближе к левому плечу, почти у самой руки. Подушечками пальцев нащупываю ещё и мелкие, едва заметные углубления рядом. По обе стороны.
Швы. Которые самому себе не наложить. Не на спине.
Любопытством прошибает, совсем как испариной пару минут назад.
— От чего это?
Анджей замирает, словно задумавшись, а после неопределённо отмахивается рукой.
— Так. Ерунда.
— И всё-таки?
— Ты думаешь, я про все царапины помню? — Звучит желчно и вроде бы с ленцой. Как если бы ему не хотелось не только шевелиться, но и разговаривать тоже.
— Но про ту, что на лице, наверняка.
Шумно вздыхает и, подтащив подушку поближе, зарывается в неё лицом, всем своим видом показывая, что это последнее, о чём он намерен со мной разговаривать.
Беззвучно закатываю глаза и укладываюсь назад.
— У меня получилось. Со склянкой. Стоило тебе психануть — и у меня получилось. Это странно. И здорово. Но всё же больше странно.
— Перестанет быть странным, когда Тайра тебя обучит.
О да, она обучит. Жаль только, что терпение не относится ко всем многочисленным талантам ведьмы, а моя твердолобость иногда просто феерична.
— Ты бы тоже мог. — Пожевываю губу, ощущая, как та зудит. Мне отчаянно хочется прихватить складку на его безрукавке и продырявить её зубами. Или же просто хочется целоваться. Не разобрать. — Мог бы немного поучить меня.
— Чему? Нарываться и подставлять зад тебя научили задолго до меня.
— Защищать себя! — прикрикиваю на него, несмотря на то что знаю, что специально задевает меня, выводя на конфликт.
Но уж чёрта с два. Нет. Никуда не денется, не уйдёт ни от этого разговора, ни от ответа. Не на этот раз.
— И от кого же? Для того чтобы не получить от разъярённого пьяного мужика в трактире, достаточно держать язык за зубами, а против нечисти не поможет нож. Каким бы способным ты ни был, это всё напрасная трата времени. Ни одному человеку не выстоять против горного тролля или оборотня.
— Один всё-таки выстоял, — напоминаю неохотно, и сейчас мне хочется цапнуть уже его. Как можно сильнее, желательно ещё и прихватить кусок как памятный сувенир о чужой грубости. — Твой бывший любовник. Лука. Помнишь его?
Дёргается так, что сбрасывает меня. Скатываюсь набок и отползаю к краю матраца.
Анджей ворочается, тащит подушку следом, складывает её напополам и пихает под подбородок. И во взгляде его даже не жалость, а нечто куда более тухлое.
— Что это тебя так перекосило? От любовника? Или от бывшего?
— Тебе это надоест когда-нибудь?
— Не передёргивай и отвечай на мой вопрос. Почему другим не дано, если смог он?
— Потому что он — злобный, больной на голову психопат с атрофированным инстинктом самосохранения и многолетней выправкой. Потому что это он, Йен. И как бы он ни пришёл к этому, я не хочу того же для тебя. Я не хочу ломать тебе пальцы или бросать зимой посреди леса с одной стрелой. Я не хочу и не могу учить тебя так, как пришлось ему. Не можешь спрятаться или использовать свою проснувшуюся магию — беги.
Смотрю прямо на него, но расплываются черты. Вместо глаз — тёмные пятна. Вместо бледной кожи и шрамов на ней — какие-то неровно слепленные серые лоскуты.
Я слышу его и вместе с тем нет. Я слышу то, что он произносит, и то, что таится за его словами на самом деле.
Сглатываю и пытаюсь проморгаться, чтобы наваждение ушло.
— Если он так плох, то почему…
Не выдержав, протягивает руку и, схватившись за ворот моей распахнутой почти до половины рубашки с перекосившимся на одну сторону шнуром, тянет на себя.
— Хватит. Просто перестань. Он — моё прошлое, ты — в настоящем. И прекрати копаться во всём этом. То, что умерло, уже не оживёт.
Киваю, неловко улыбаюсь и, подобравшись ближе, целую его.
Целую неторопливо, закрыв глаза и упёршись подбородком в его ключицу.
Целую, раздвигая языком губы, лаская нёбо, то и дело позволяя ему так же лениво отвечать, проникая в мой рот.
Целую и не верю.
Потому что вижу, как они смотрят друг на друга порой. Вижу, как Анджей на него злится и ничего не может с этим поделать. Вижу, как пытается заботиться, скрываясь за грубоватой необходимостью. Слышу, как говорит о нём и при этом смотрит куда угодно, только не в мои глаза.
Но зачем? Зачем врёт?
Пальцами неторопливо проходится по моей щеке, обхватывает ими же шею сзади, легонько давит, понукая перекатиться поближе, и наконец обнимает за пояс, а через мгновение и вовсе укладывает на спину, подминая под себя.
Дверь в комнату открывается абсолютно бесшумно. Настолько, что даже чистильщик вздрагивает, когда слышит грубоватое покашливание из-за своей спины. Неужто тоже увлёкся?
Оборачивается через плечо, и я чувствую, как его мышцы каменеют. Сам я не вижу вошедшего, но и по реакции монстролова угадать не составляет особого труда.
— На два слова. — Голос Луки равнодушный, просто потрясающе деловитый и пустой.
Радуюсь даже, что не вижу его лица. Радуюсь потому, что не представляю, как он справляется со всем этим. Как справляется, если даже не отрицает причины, по которой вернулся.
Анджей коротко кивает, но прежде чем подняться, возвращается ко мне, проходится ладонью по моим волосам, отводя со лба выбившиеся из косы прядки, и целует снова. Всё так же неспешно. Раз, два или, может, все десять.
— Поспи, ладно?
Слабо киваю и, несмотря на то, что в его голосе звучит неподдельная нежность, ёжусь.
Накидывает на меня валяющееся тут же на полу одеяло и выходит.
Я же медленно перекатываюсь на бок и согласно новой привычке прижимаю повреждённую руку к груди. Перекатываюсь на бок и пытаюсь вспомнить, когда это я научился чувствовать не только свою, но и чужую боль.