Глава 10. Змеиная ночь (часть вторая) (1/2)
Она много думала о Томе Реддле.
Не только в эту ночь – вообще. Слишком уж сильно ощущалось его присутствие в ее жизни. Хотя вернее было бы сказать, что присутствие Тома Реддла сильно ощущалось в жизни совершенно любого жителя Хогвартса – от студентов до привидений. Он был повсюду, на слуху и устах каждого: “Слышали, Том пригласил Элизу Макнейр на прогулку к озеру?”, “Мистер Реддл, к примеру с этим заданием справился за три дня, но обычно я даю студентам срок в неделю.”, ”Том Реддл сегодня не в духе, интересно, что у него произошло…”.
И, конечно, не замечать его было невозможным. Невозможно же, скажем, не замечать солнца, бьющего прямо по глазам.
И Джин Бонэм искреннее бы хотела тратить на него куда меньше мыслей и времени. Но то было выше ее сил.
Особенно сейчас.
И хотя несколько часов назад ей такое было бы сложно представить, но сейчас Джин Бонэм, отданная на растерзание слизеринцев, сырости и темноты, думала о нем даже больше, чем обыкновенно.
О Томе Реддле, что нашел ее, невесть как очутившуюся в лавке темных артефактов. Что там произошло? Что он мог знать?
О Томе Реддле, один взгляд на которого породил странные, болезненные видения за праздничным ужином. Почему она узнала его? Они были знакомы раньше?
О Томе Реддле, имеющем необъяснимое, но неоспоримое влияние на всю школу. Как у него получилось? Что он сделал?
О Томе Реддле, единственной, кроме нее самой, дикой лошадке, прибившейся к стану чистокровных и породистых. Что он предложил им? Что у него было?
“Вы пока еще не слизеринка, мисс Бонэм”.
Ей казалось, она помнит совершенно каждое из тех немногочисленных слов, что школьный староста сказал ей за эту неделю.
Каждый их маленький диалог. Она прокручивала их в голове невозможное количество раз.
Как он смотрел, как он держался. Во всем этом был смысл, во всем этом, в том числе, таился секрет успеха. И ей хотелось, нет, было жизненно необходимым разгадать этот его секрет. Как подмастерья великих художников разгадывают секреты своих мастеров. Сотни раз перерисовывают их полотна, чтобы, наконец, создать не отличимую, идентичную копию. И лишь после того великими художниками могли стать они сами.
К сожалению, Тома Реддла копировать было сложно. Его штрихи и полутона прописаны были так мастерски, что, вероятно, должны уйти годы, чтобы в них разобраться. Столько времени у Джин Бонэм, разумеется, не имелось. А потому требовалось еще глубже анализировать. Замечать. Думать.
Глаза, голос, жесты, осанка, слова, знания. Все имело значение. Все помогло ему здесь выжить.
Если смог он… сможет и она?
“Как же ты действовал?” – повторяла Джин про себя. – “Что ты делал?”
Даже сейчас, с поднятой палочкой, со второй рукой, мягко скользящей по сырому камню стены, она слишком много думала о Томе Реддле.
И должно быть слишком громко, потому что…
В конце концов услышала его приглушенный расстоянием голос. Где-то совсем далеко, на грани слышимости. Но заклинание не подвело.
Она ни с кем бы его не спутала.
“Не нужно…” – попытался вклиниться в ее мысли голос.
Но она почти не услышала его, слишком взбудораженная ощущением близости к предмету своих размышлений.
Она бесшумно пошла на его голос, словно мотылек на пламя свечи. Спешно, не в силах подавить растекшееся по жилам волнение.
Ее желудок стянулся узлом.
Том Реддл был все ближе. Ближе.
Ближе.
– … в ужасе. Ее невозможно успокоить!
Второй голос Джин не узнала. Тот был похож и на Блэка, и на Мальсибера, и на Лестрейнджа – обычный юношеский голос, не басистый и не глубокий. Это мог быть вообще совершенно любой слизеринец старше четырнадцати.
– Она не станет этого делать. – Зато этот ей было не спутать ни с чем.
– Но, Том…
– Она не станет ничего делать.
– Мы должны разобраться с бродячей сукой, иначе...
– Что случилось в Змеиную ночь, останется в Змеиной ночи. – прервал его Реддл.
Джин передернула плечами. Его тон не был ни холодным, ни дружелюбным. Он был спокойным, нейтральным. Никаким. Словно Том Реддл говорил о грядущем дожде, а не потенциальной расправе над ней – Джин Бонэм.
– Но Аретуса…
– Так почему бы вам не заняться делом? Еще есть время, найти ее. Если не ошибаюсь… – повисла недолгая пауза, затем Реддл продолжил. – Да, полтора часа.
– У нее палочка! Она Мордред разбери где!
Джин бесшумно попятилась.
“Черт! Черт! Черт!”
Слушать дальше нужды не было.
Слизеринцы нашли Валентину.
Слизеринцы в ярости.
Слизеринцы ищут ее с еще большим усердием.
“Куда уж большим?” – Джин в панике зажала рот рукой. – “Черт!”
Она развернулась и бросилась в противоположном от них направлении.
“Полтора-часа-полтора-часа” – стучало в висках.
Ночь почти подошла к концу. Джин осталось продержаться всего ничего.
И она продержится!
“Что случилось в Змеиную ночь, останется в Змеиной ночи” – так он сказал.
Что ж, это значило, что никто не посмеет устроить расправу над ней после. Обнадеживающе.
Никто не посмеет мстить за Валентину Гойл. Даже Аретуса.
Не посмеет же?
“Будем надеяться,” – сообщил голос.
Он звучал приободренным. Забавно, ведь она себя и близко таковой не чувствовала.
“Я схожу с ума…”
“Было бы с чего сходить”.
Коридоры слились в один. Она перестала разбирать повороты. Не понимала, куда бежит, в какие ходы сворачивает. Всегда ли это все еще было право?
Ей не было дела.
На несколько минут Джин Бонэм перестала даже прислушиваться.
“Соберись же!”
Да, верно. Он снова-снова-снова прав.
Джин заставила себя замедлить шаг. Ей нужно было собраться с мыслями. Отдышаться.
Хотелось выблевать собственное сердце, долбящее где-то уже едва ли не во рту.
“Мерлин…”
Она остановилась. Прислонилась лбом к стене. Прикрыла глаза.
Как же все это было… неправильно.
Кровь и фарфор. Бурая субстанция, блестящая на свету палочки вместо лица Валентины Гойл.
Джин вздрогнула.
Нет. Ей не нужно думать об этом.
Она отогнала прочь отвратительное, мерзкое воспоминание.
Нет.
“Я должна обойти их.” – велела она себе. – “Я должна победить”.
Джин Бонэм прислушалась. На многие футы вокруг стояла тишина – даже ее сдобренный заклятиями слух не улавливал совершенно ничего.
Слизеринцы были далеко. Она была далеко от них. И ей ничего не угрожало. Пока.
Полтора часа. Осталось продержаться всего полтора часа. Большая часть ночи позади – а значит… она непременно сможет.
Том Реддл тоже просто сумел найти место, чтобы отсидеться? Если у него не было влиятельной семьи, не было еще друзей или… вернее было сказать подчиненных – они не были похожи на его друзей. Даже Араминта, она словно бы – Джин не знала какое слово вернее подобрать. Быть может “боялась” его. Но вместе с тем, он не внушал страх. Не очевидно. Слизеринцы уважали его, но “бояться” – это что-то плохое, неверное. Лучше сказать “почитали” – странное слово, когда речь идет о студентах. Но оно, наверное, было ближе всего к сути.
Если у него не было никого и ничего, значит он просто сумел... не попасться.
Как и она.
А как с обрядом инициации справилась Араминта? Принцесса крови, ей помогло влияние семьи? Но ведь оно не избавило, к примеру, Роули от годичного заключения в рабство. Была ли Мелифлуа тоже в услужении кого-то из старших? Или и она не попалась?
Что значил “год рабства”? Что первокурснику предстояло делать? Носить письма в совятню или чистить вручную напомаженные туфли Эйвери? В последнем не было никакого смысла. Унижения ради унижений?
Мысли скакали в голове со скоростью ягуара. Джин дышала тяжело и рвано, словно не думала – а все еще бежала.
Они сменяли друг друга раскрученным, смазанным калейдоскопом, пока…
Мальчик, бегущий по темноте, не выглядел напуганным. Она удивилась, ведь будь она на его месте, боялась бы до одури. Совсем темно. Но в воспоминаниях, всех бело-черно-серых, она могла видеть и его и кусок каменной кладки под его старомодными туфлями, и пустоту вокруг. Где именно он находился? И почему?
Слизеринка резко распахнула глаза.
Перед ней была чернота. Она смутно видела силуэты камней, неровную кладку пола. Но это все равно преимущественно была темнота.
Мальчик, бегущий по темноте, словно знал куда ему нужно. Он искал что-то? Но почему в темноте? То, что его окружало, стало похожим на узкий ход. Коридор? Длинный, прямой. И совершенно точно темный. Но мальчик, как и она, следующая за ним по пятам, словно прекрасно видел дорогу. Уверенно двигался вперед. Но в его руках не было палочки. Он никак не мог чарами заставить свои глаза различать что-то в отсутствие света. Как же он сделал это? Быть может, наложил заклятие заранее? Она вот не знала таких чар вовсе. Умный ход – а ведь он выглядел не старше, чем она сама.
Она резко заморгала, пытаясь отогнать наваждение. Чувствуя, как всю ее колотит дрожь.
Мальчик, бегущий по темноте, остановился. Он оглянулся, посмотрел прямо ей в глаза. Он видел ее?
“Конечно, ведь это мое воспоминание” – услышала она его голос, но губы… его губы не двигались.
Мерлин…
Страх. Липкий страх стиснул ее горло.
“Чары ночного зрения. Тебе тоже стоит потрудиться их выучить. Программа третьего курса, но там нет ничего сложного”
Его лицо оставалось неподвижным. Ни один мускул не дернулся. А глаза… его темные глаза смотрели, изучали, буравили ее.
Хватит!
Он едва различимо склонил голову набок.
Хватит-хватит-хватит!
Убирайся из моей головы!
“Только вот, это ты в моей”
Прекрати!
Мальчик резко отвернулся. И снова побежал. Туда, вперед. В темноту. В никуда.
А в следующий миг она снова оказалась в своей спальне, и драпировки наглухо задернутого бордового бархата двоились и троились перед глазами. Тошнотворно. Быстро.
Она захлопнула тетрадь.
Джин шумно втянула воздух, сползая вниз по стене. Ее тошнило. Рвота обжигала горло, она чувствовала кислый привкус на корне языка.
“Черт!”
Щеки щипало. Словно разъедало чем-то. Они чесались! Чесались так сильно, что на мгновение ей захотелось разорвать их. Джин непроизвольно подняла руки, касаясь пальцами лица. Мокрая. Кожа под ними была мокрая.
“Черт! Черт!”
“Не призывай лучше, а то придут”
– Заткнись! – прошипела она.
Джин Бонэм точно знала, что увидела. Она сидела на ледяном каменном полу и не чувствовала ничего, кроме жара, разгоняемого по жилам сердцем. Бешено стучащим, словно обезумевшим.
“Мои… мои воспоминания…”
Она закрыла глаза. И вдруг снова резко открыла.
Тук-тук. Тук-тук.
Нет, это было не ее сердце. Не только оно.
Словно стрекот секундной стрелки в их с Араминтой спальне.
Тук-тук. Тук-тук.
“Самое время взять себя в руки, Джинкси…” – прокомментировало подсознание.
Она не стала ничего ему отвечать.
Она знала и так. Ведь она слышала шаги вдалеке.
Джин Бонэм подскочила на ноги. И бросилась бежать.
***</p>
”Не странно ли, что дети – самые уязвимые, самые наивные и непорочные из всех людей – так часто бывают такими… злыми?
На самом деле нет, не странно.
Они не заботятся о вежливости, не умеют держать язык за зубами, говорят, что думают, не усложняя себе жизнь мыслями о том, что могут причинить боль. Они далеки от морали, они делают или не делают что-то, в большинстве своем, не из-за воспитания, жалости или принципов. Чаще всего их поступки или бездействие мотивируется только одним – страхом. Дети боятся куда большего, чем взрослые. Дети в большинстве своем иррациональны.
Детство – самое животное состояние человека. Когда тот ближе всего находится к миру природы. Дети эгоистичны. Но ведь все живое эгоистично. Главное – выжить. Самому. Какой хищник заботится о душевном состоянии жертвы? Какой зверь озадачивается размышлениями о чувствах своего сородича? Какой ребенок способен предсказать реакцию на свои действия или слова?”
Джин Бонэм вычитала эти странноватые опусы в одной из книг в библиотеке, когда пыталась отыскать что-то о недугах, связанных с памятью. Какой-то совсем тонкой книжонке, сухой и малоинформативной – больше похожей на каталог со всеми этими высокопарными и поверхностными описаниями. Но с многообещающим названием “Волшебная голова”.
Там содержалось множество казавшихся Джин странными умозаключений. Про детей и животных. Про хищников и про жертв. И про человека, волшебника, как венца всего сотворенного природой и магией.
Они вспомнились ей теперь – в этом темном и сыром коридоре. И – как презабавно – больше странными не казались.
Одиннадцать лет – это много или нет? А тринадцать? Четверокурсник – уже взрослый или ребенок? Ни то, ни другое, вероятно. Так она думала. Или – и то и другое одновременно. Он все еще жесток – как в детстве. Но не иррационально. Он уже понимает последствия своих действий, решений. Но пока еще не привык этому пониманию. А это сложно – начать думать о других.
Змеиная ночь – она так думала – всего лишь игра уже передетей-недовзрослых. Интересная, благодаря азарту, темноте, страху. Жестокая, благодаря безнаказанности, обезличенности, близости к животному миру. Хищники и жертвы – самое правильное природное равновесие…
Джин Бонэм думалось – маски, пожалуй, были самым худшим в этой “игре”. Анонимность равна произволу, ведь так? Обезличенность – это инфантильность. То, что помогает уже не детям, но и еще не взрослым избавиться от ответственности. Возвращает в детство. В то самое животное состояние, когда мораль исчезает из головы за ненадобностью. Ведь если ребенок ничего не боится – он делает.
Джин Бонэм думалось, что самыми злыми в Змеиной ночи были второкурсники. Год батрачившие на старших. Еще помнящие тот свой страх, то унижение на собственном обряде посвящения. Им хотелось мести. Им хотелось власти. Иррационально.
Они были самыми злыми.
Но самыми не опасными.
Нет.
Куда больше следовало бы страшиться тех, кто ведом не местью и не обидой.
Тех, чья мотивация куда более взрослая. Осознанная.
Жестокая.
Не животная. Человеческая.
Том Реддл был взрослым. Араминта Мелифлуа была взрослой.
Джин Бонэм выдохлась.
Она плелась по темному узкому ходу, сама не зная куда идет. Она давно не придерживалась лишь одной стороны, сворачивала и направо и налево. Не запоминала и не считала повороты.
Она могла быть, наверное, где-то глубоко под замком – может, над ней Большой зал, а может, Астрономическая башня. Компас, который она призывала, теперь не помогал. Путал.
Она могла быть в двух шагах от Слизеринских гостевых залов.
И совершенно невозможным казалось определить, где именно она находится.
Это был так глупо – в спешке убегать, виляя из коридора в коридор. Не заботясь даже примерно наметить маршрут, который уже пришлось совершить. Так иррационально.
Так по-детски.
“Детство – самое животное состояние человека”
У нее все лицо было в крови. В запекшейся крови и каменной пыли. Она была почти уверена, что нос сломан. Но боялась править его сама. И хоть в ее руках и была палочка, она была чужой.
Она мерзла. Зубы клацали друг об друга, несмотря на согревающие чары. Насквозь промокшая на спине сорочка, пропитавшийся потом шерстяной сарафан – все это было высушено.
И все равно ей было очень холодно.
Она совсем выбилась из сил. Ноги гудели. Лодыжка, растревоженная быстрым бегом, ныла, хотя и не должна была уже. Костерост сделал свое дело, мази миссис Боунс – тоже.
Но она болела.
Как и голова.
Как и сломанный нос.
...Джин Бонэм загнали. Как загоняют охотничьи псы оленя. Она совсем выдохлась. И если придется бежать – когда на лай примчатся охотники – олень уже не сможет уйти далеко.
“Попытается, подгоняемый страхом. Болью от впившихся в ногу собачьих зубов. И не сможет. Выбившееся из сил животное не сможет тягаться ни с собаками, ни с охотниками. Но ему ничего больше не придет в голову, кроме как бежать.“
Это все тоже было в той престранной книжке. Как интересно были связаны “Волшебная голова” – Джин все же полагала, что речь идет о человеческой голове, вернее о том, что в этой голове – и охота на оленей?
“Разве охота не магловское занятие вообще?” – тогда отчего-то подумала она.
“Почему бы ей быть магловским занятием?” – насмешливо откомментировал голос.
“И олень в конце концов споткнется от усталости. И упадет.”
Жуткая и совершенно не относящаяся к голове волшебника фразочка. Как было возможно хоть что-то найти об интересующих ее недугах хоть где-нибудь, если даже труд с таким громким названием повествовал о чем угодно – детях, животных, охоте – но не о действительно происходящем в голове. Так думалось Джин, одиноко сидящей в самом темном уголке библиотеки.
Но голос… отчего-то был не согласен.
“Ты вечно глядишь лишь на форму!”
“А надо?” – раздраженно поинтересовалась она.
“А ты попробуй подумать. Полезно”
Она не стала утруждать себя этим.
А стоило, возможно.
“И хотя физически олень задуман природой куда быстрее и сильнее человека. Он проиграет ему.
Ведь человек умнее.”
– О, мисс Бонэм!
Джин застыла на месте.
”О, мисс Бонэм! О-мисс-бонэм-о-мисс-бонэм”
Ладонь ее так и замерла на выпуклом, гладком от времени камне.
– А вас уже все обыскались.
Она ведь... не слышала ничьих шагов. Но она ведь... прислушивалась – точно не было ни единого звука. Или быть может…
Выдохшийся олень стал слишком невнимательным?
– Как проводите ночь?
Этот голос. Его голос. Конечно его. Почему-то всегда это был он.
Как он нашел ее? Он не мог ее видеть. Ее, скрытую тройкой маскирующих чар… Он не мог ее слышать. Джин взглянула вниз, на свои ноги – нет, все еще невидимы. Так как же?..
Она повернулась медленно. Не резко и не стремительно. Устало. Обреченно.
Джин Бонэм выдохлась...
Она не увидела перед собой ничего. Только темную пустоту коридора.
Она вся одеревенела. Словно скованная неизвестным проклятьем. И только губы ее крупно дрожали. Да кровь стучала в висках.
– Невежливо с моей стороны, соглашусь. – Она почувствовала легкое колебание воздуха, едва различимое дуновение совсем рядом со своим лицом. А затем перед ней появился он. – Признаться, рассчитывал, что они справятся без моей помощи, но…
Джин опустила глаза – сама не зная почему, скорее интуитивно, чем осознанно. И поняла, что видимой стала и она.
“Вот черт…” – запоздалая и снова обреченная мысль.
– Вы заставили нас побегать.
“Что ты стоишь, Мордред тебя подери?! Беги!”
Голос донесся словно сквозь стену из ваты. Хотя был в ее собственной голове.
Палочка Тома Реддла смотрела прямо в лицо. Указывала туда – на ее покрытую кровяной коркой переносицу.
На нем не было маски. Не были ни в руках, ни сдвинутой на голову. Ее просто не было.
“Почему?”
– Признаюсь, Вы удивили меня, – слова означали одобрение, но голос Тома Реддла был беспристрастен, безэмоционален. Как и всегда. – Но недостаточно. Вы проиграли. В конечном итоге… я все же разочарован, мисс Бонэм.
”Приди в себя!”
Джин с силой ударила рукой по его палочке, действительно придя в себя. Резко, рывком, словно кто-то хлопнул в ладоши перед ее носом.
Джин бросилась бежать.
Из последних сил. Так быстро, как только может. Подгоняемая лишь одним – страхом.
Но, конечно, уйти далеко ей не удалось.
“Выбившееся из сил животное не сможет тягаться ни с собаками, ни с охотниками. Но ему ничего больше не придет в голову, кроме как бежать...“
Заклятье подножки настигло ее на повороте. Джин рухнула на каменный пол, и собственная палочка – палочка Валентины Гойл – со стуком запрыгала по полу.
Она даже не почувствовала, что камни стесали кожу с колен в тех местах, где задрался подол сарафана. Ужас, бурлящий в жилах, не позволял ощущать ничего совершенно. Не тактильно.
Она зашарила ладонями по полу в поисках палочки – это было иррационально – ведь она все еще отлично видела в темноте. Она должна была понимать, что раз палочки нет прямо перед ее носом, следует сперва оглядеться. Но она не понимала ничего. И руки двигались быстро-быстро. И не находили ничего.
“…Но ему ничего больше не придет в голову…”
– У нас ведь не так много времени, мисс Бонэм, – голос раздался совсем близко.
Прямо за ее спиной.
Она сорвалась с места.
Палочка оказалась позабыта.
Еще один очень иррациональный поступок.
Второе падение оказалось более ощутимым. На этот раз не помог и туманящий разум страх.
Боль в коленях была острой, а кровь горячей.
– Это весьма утомительно. – Том Реддл цокнул языком.
Он снова подошел со спины.
Рывок, и Джин Бонэм стоит на ногах.
Она едва могла дышать.
Том Реддл развернул ее в противоположную сторону и толкнул вперед. И ее непослушным ногам пришлось сделать пару неуклюжих шагов, чтобы она не пропахала носом пол.
У Джин Бонэм кололо в боку. А сердце не успевало прокачивать достаточно крови в ее глупую голову. Оттого в глазах двоилось.
Ей необходимо было что-то предпринять!
Джин резко обернулась, встречаясь носом с кончиком палочки Реддла. Краем глаза она заметила, что во второй руке его тоже зажата палочка. Ее палочка. Палочка Валентины Гойл.
– Я… – она отшатнулась, – Мистер Реддл, мы… мы могли бы договориться!
”Это глупо” – тем временем промелькнуло в голове.
– Думаете?
Он шагнул на нее, грозясь выколоть глаз. И она шагнула назад.
– Пожалуйста! Я сделаю что угодно!
Губы школьного старосты дрогнули. По лицу прошла тень улыбки. Лишь тень. А глаза оставались холодными и пустыми:
– Не думаю, что Вам есть что мне предложить, мисс.