Глава 1 (2/2)

Словно призванные его мыслями, двери в студию в конце коридора распахнулись, и на пороге стоял Густав Швагенвагенс. Его силуэт был освещен огнем камина за спиной, а тень тянулась по мраморному полу к ногам Себастьяна.

— В студию. Живо, — сказал он, прежде чем развернуться и скрыться внутри.

Склонив голову, Себастьян покорно прошел через фойе, его маленькая фигурка затмевалась массивными масляными картинами, которые нависали над ним с обеих сторон.

Обрамленные в роскошные золотые рамы, работы его отца изображали королевские портреты безымянных предков и пышные празднества аристократов ушедшей эпохи. Они были выполнены в изысканном реализме, и Себастьян мог почти ощутить мятый бархат вечерних платьев, почувствовать запах духов от уложенных париков и услышать звон столового серебра, пока дворяне наслаждались своими богатствами.

Самым выдающимся произведением Густава Швагенвагенса, однако, был семейный портрет, в два раза превышающий его рост. Выполненный еще до рождения Себастьяна, он изображал отца, мать и юную Лидию в мельчайших деталях, вплоть до их каменных лиц, которые смотрели на Себастьяна сейчас с тем же презрением, что и в реальной жизни.

Это произведение может и вызвало восхищение у всех, кто его видел, но Себастьяну оно лишь напомнило о том, что ему еще предстоит заслужить свое место в семье.

Когда он проходил мимо, из гостиной доносился «Гавот в форме Рондо» Баха, и он мельком увидел мать, сидящую за роялем, и Лидию, аккомпанирующую ей на скрипке. Они, казалось, были так далеко, и Себастьян позавидовал им в этот момент, жалея, что не занялся музыкой вместо изобразительного искусства. По крайней мере выступая в оркестре, музыкант мог скрыть свои недостатки благодаря остальным участникам ансамбля. Художник же, тем временем, был один у своего мольберта. Спрятаться было негде, и все недостатки были выставлены на всеобщее обозрение.

Если бы только он взялся за скрипку, а не за кисть, возможно, все сложилось бы иначе. Возможно тогда он избежал бы презрения отца за то, что никогда не оправдывал его ожиданий, за то, что никогда не был достаточно хорош. Что его никогда не было достаточно.

В студии, несмотря на теплый вечер, пылал камин, и на линии волос Себастьяна тут же выступил пот, пока он закрывал за собой двери. Мимо кучи незаконченных картин, загромождавших комнату, его отец стоял перед пылающим камином, сложив руки за спиной. В одном кулаке он держал деревянную линейку.

— Ну и как прошел итоговый проект, сынок?

Пальцы Себастьяна автоматически вцепились в край холста. — Успешно. Я в числе лучших, отец, — в камине громко треснуло полено.

Отец протянул руку, и Себастьян послушно подошел к нему, сдавая картину. Осталось дождаться приговора.

— У меня был небольшой телефонный разговор с профессором Гансом. Он сказал, что эта работа… — это слово вполне могло бы быть «гадость», с таким отвращением оно сорвалось с его губ. — … получила вторую по высоте оценку в классе. Это правда, Себастьян?

Себастьян еще сильнее расправил плечи, повторяя: — Да, отец. Одна из лучших.

— Есть разница между тем, чтобы быть одним из лучших и быть лучшим. Или ты такой же ничтожный в языке, как и в искусстве? — не говоря больше ни слова, он бросил картину в камин.

Глаз Себастьяна дернулся, пока он наблюдал, как языки пламени нетерпеливо кинулись, чтобы поглотить свою последнюю пищу: работу целого семестра, в мгновение ока превращенную в хворост.

— Мольберт, — прорычал отец.

Себастьян хорошо знал этот ритуал, но его рука все равно не переставала дрожать. Он прижал ее к своему боку. — Отец, пожалуйста…

— Мольберт, — снова приказал отец, и запах виски в его дыхании напомнил Себастьяну, что спорить было бессмысленно. — Тебе явно требуется повторить основы.

В дальнем углу студии был сложен мольберт Себастьяна, у ножек которого на полу были разбросаны использованные холсты. В отличие от величественных шедевров его отца, на них были изображены лишь ряды идентичных кружков, выполненных черной тушью. Пока пламя лакомилось «Лимонами и Вазой», Себастьян взял кисть и макнул ее в бутылочку с тушью суми, стоявшую на подставке мольберта.

— Ты хоть знаешь, сколько я в тебя вложил? — начал отец, обходя Себастьяна и мольберт, как стервятник. — Этот костюм. Эти материалы. Это время, что я трачу на такую бездарность, как ты.

— Да, отец, — машинально ответил Себастьян. Заставив свою руку замереть, он сделал вдох и поднял кисть к холсту. Щетинки протащились по кругу и сформировали первую петлю. Она была ровной. Идеально. Слава богу.

— Так ты хочешь мне отплатить? Потратить весь семестр в моем альма-матер впустую? Опозориться самому? Опозорить меня?

— Нет, отец, — еще один мазок кистью, еще один круг.

Ритмичный шлепок линейки по ладони отца совпадал с его размеренными шагами, и он приступил к следующему этапу ритуала. — Каковы семь основных элементов искусства?

— Линия, форма, объем, пространство, цвет, тон и текстура.

— Что такое золотое сечение?

— Эстетически привлекательная пропорция с соотношением 1 к 1,618…

Проверенные временем уроки повторялись без паузы, пока Себастьян работал, едва дыша, и все его внимание было занято непрекращающимися движениями руки. Макнуть, провести, повторить.

Он не хотел этого делать. Ничего из этого. Он был уставшим и измотанным, а его рука начинала ныть, сжимая кисть в мертвой хватке. Он уже шел по шаткому лезвию, в ожидании боли и насмешек, которые вонзятся в него при малейшей оплошности.

То, что должно было быть медитативной практикой, превратилось в эту извращенную форму пытки, заставляя Себастьяна быть собственным судьей и палачом, пока он отвечал на вопросы отца. Он не испытывал никакой радости от того, что находится перед мольбертом. Искусство всегда было лишь показателем, по которому измерялась его самооценка, чем-то, что нужно было делать под пристальным надзором других. А сейчас оно служило инструментом для его наказания.

Он взглянул сквозь полные слез глаза на безобидные кружочки, которые вскоре будут свидетелями его навлеченного увечья. Это был лишь вопрос времени. Он только закончил седьмой безупречный круг…

И тут деревянная рама «Лимонов и Вазы» наконец прогнулась под воздействием жара и громко треснула, словно выстрел. Рука Себастьяна дернулась на пути.

Нет.

Жирная черная слеза теперь стекала из кривого глаза на холсте. Его творчество снова предало его.

— Ничтожество. Не можешь даже нарисовать простой круг, и еще называешь себя художником? — слова отца, как кислота, капали ему в ухо. — Руку! — прорычал он.

Себастьян вздрогнул, оттягивая правый рукав и обнажая потемневшие полоски плоти, пересекающие его запястье.

Следующий треск камина был поглощен звонким ударом линейки.