12. Ужас без конца (2/2)

Грудь на мгновение тянет болью под бинтами, но меня это не волнует. Точные движения пальцев врача и падение в небытие. В тишину и покой. Без снов, без тьмы. без галлюцинаций, воспоминаний и миражей.

Спокойный сон. Что может быть слаще?

***</p>

Правильно люди говорят. Что имеем — не храним, потерявши — плачем.

Много ли людей в мире верят в дружбу между мужчиной и женщиной? А сколько тех, кто проверил это на практике? Думаю, немного.

Татч… Татч был видным мужчиной. Красивым, по-своему милым, сильным, очаровательным, остроумным. Перечислять его достоинства можно было долго, но опыта моей жизни хватало, чтобы разглядеть под всем этим такие качества, как эгоизм и чуть-чуть мудачество. Не по отношению ко всем и всему, совсем нет. Просто в момент, когда ты понимаешь, что нет абсолютно безгрешных, добрых и святых людей, считай, что ты повзрослел.

Быть плохим человеком совсем не плохо, нет. Главное понимать и принимать это в себе. И относиться к своему темному и злому «я» с пониманием и спокойствием. И уметь тормозить себя в своих «благостных намерениях», всегда помня, что они, бывает, ведут прямой дорожкой в Ад.

Пираты такими были. Татч был таким — заботливым, милым и добрым, — но готовым убить за дорогих ему людей без капли сожалений. Эйс был таким, только моложе и потому яростней, жёстче и злее. Суровее и бессердечнее в своих поступках.

Харута. Марко, Лили, Мими…

Глупо было считать пиратов добрыми, но…

Но руки у Татча теплые. И быть под его крылом и защитой приятно. Без всяких пошлых подтекстов, без намеков, просто…

Просто.

Просто у пирата, командующего другими пиратами, теплые руки. И потрясающе вкусные блюда. А еще он любит детей и, как бы ни кричал на корабельного пса Стефана, все равно припрятывал для него самые вкусные кусочки.

Татч был теплом. Уютом. Какой-то неуловимой опорой, за которую хотелось держаться, несмотря на знание и понимание, что он далеко не безгрешен. Но это и подкупало. Никакая монашка не сможет понять, принять и успокоить тебя так, как человек, который является точно таким же мудилой по жизни, который не раз делал эгоистичный выбор и отрицал мораль. Который оправдывал свои поступки. Который принимал жесткие решения. Спасти одного дорого тебе человека или тридцать других.

Своя рубаха ближе к телу.

У Татча теплые руки. Я долго держала его большую ладонь в своих, после чего прижалась к ней лбом, тяжело вздыхая, думая, что он все еще спит.

В отличие от меня, ему явно хватало ума, а точнее не хватало сил встать с койки. Я же сбежала сюда тайком посреди ночи, словно вор или еще какой преступник, прекрасно зная, что все, кому надо, знают, куда я пошла.

— Будешь так тяжело вдыхать, решу, ты не рада, что я очнулся.

Сидя у его койки, переплетя наши пальцы в замок, прижалась к ним еще крепче, поставив острые локти на кровать, слабо улыбнулась.

— С возвращением.

Рука Татча на моей макушке такая… тяжелая. Сильная, но такая ослабшая. Неуверенная.

Под его глазами тени, лицо бледное, а губы слегка отдают синевой. Он исхудал, осунулся, но все так же улыбался, пусть улыбка была кривоватой и измученной.

— Не реви.

Легко сказать.

— Прости.

Паузы между нами долгие, тяжелые.

— Это я должен прощения просить.

— А ты-то за что? — вот уж точно Татч передо мной ни в чем не виноват.

Кок как-то вымученно улыбается, отмалчивается и приглашающе хлопает рядом с собой.

Я колеблюсь недолго. Скидываю с ног сапоги, ложусь рядом поверх одеяла, утыкаясь носом куда-то ему в бок в районе подмышки.

— Я живой, Улик. Так что успокойся уже.

Цепляюсь за чертово одеяло руками, что, казалось, вот-вот порву хлопковую ткань на клочки.

— Ты даже представить себе не можешь, насколько я этому рада, Татч.

— Спи. А после я тебя снова буду откармливать — всю работу насмарку. Как тебя замуж такую выдавать, а, сестренка?

— Я уже там была. Ничего интересного.

Смех у Татча слабый, через силу. Вероятно, и рад бы расхохотаться, да больно.

С Татчем спится на удивление спокойно и уютно. Без снов. И без каких-либо неудобств. Без крупицы интимного подтекста.

Просто спать, притаившись под его боком. Как будто тебе снова восемь лет и ты, придя после школы, прокралась к папе, отвоевав у него добрую часть дивана и почти весь плед.

Утро начинается с чужих тихих разговоров, запаха лекарств и тяжелой руки на спине, мешающей дышать, как и одеяла, в которое меня Татч, видимо, решил укутать, пожелав удушить во сне во имя мести.

— Татч. Она умирает.

Голос Марко был спокоен и безразличен. Сквозь дрему прислушалась, вываливаясь из сна.

— Если мы убьем Тича? — голос Татча пусть и слабый, но от его вопроса и тона по спине бегут мурашки и сердце пропускает удар.

— Не факт.

Движение было непроизвольным. Вывернуть неудобно лежащую руку, закинуть аккуратно Татчу на живот и тяжело вздохнуть под одеялом, прижавшись к теплому боку щекой.

— Эй.

— В случае моей смерти предпочитаю кремацию и…

Рука Татча безошибочно сквозь одеяло нашла мой затылок.

— Раньше меня ты не помрешь.

Я хотела ответить, но внезапно провалилась в сон. Несмотря на то, что чувствовала себя вполне выспавшейся.

***</p>

Татч шел на поправку.

А я — нет.

В день, когда он самостоятельно встал с койки, закатили пирушку. Мрачную атмосферу Моби Дика наконец развеял свежий морской бриз и солнечный Татч, раздающий указания на кухне под смех своих товарищей, разъезжающий по камбузу на Джозе. Ходить Мими ему запретила, как и сильно напрягаться, но друзья не были бы друзьями, если бы не нашли выход из положения. И вот «Спящая красавица» Татч разъезжал под хохот команды на командире третьей дивизии пиратов Белоуса.

У Брильянтового Джоза широкая добрая улыбка и жуткий взгляд. Испытывающий, пронзительный. Острый и непробиваемый, как его бриллиантовая кожа.

Это было смешно и радостно, но чувства, которые раньше бушевали во мне вулканическими взрывами, устраивая эмоциональные качели… потухли. Все чаще нападала апатия, пропадал интерес к чему-либо, и долгие минуты я могла сидеть, смотря перед собой в пространство. Мыслей не было. Просто пустота.

Мими материлась. Проводила тесты, взяв на себя роль то ли психолога, то ли психотерапевта, и мрачнела каждый раз, когда я говорила, что не чувствую пальцев. Иногда на руках, иногда на ногах.

А однажды я сидела на койке в лазарете и сверлила взглядом правую ногу. Ее я тоже не чувствовала.

В конце концов, проблески ярких эмоций мог вызвать только Татч. Но мое нездоровое состояние уже было очевидно просто для всех.

«Тихая смерть».

Человек утрачивает интерес к жизни, теряет эмоции, чувства, желания. И просто засыпает.

Я стащила у Адо блокнот и карандаш и рисовала Маринфорд. Записывала информацию, мучительно пыталась вспомнить мультик и все доступные мне детали. Благо читать и писать я научилась довольно быстро в первый же месяц пребывания на корабле пиратов Белоуса.

Начинала это дело и забрасывала. Продолжала и вновь бросала.

Зачем, если все бессмысленно?

А однажды ночью уже самостоятельно ходящий Татч выдернул меня с койки, всучил в руки какой-то мешок и потащил на палубу «покурить». Я послушно тащилась следом, пребывая в очередной раз не здесь.

На палубе нас ждал Марко Феникс, как всегда спокойный как удав.

— Порядок?

— Да. Верни только в целости и сохранности, — хохотнул Татч и, потрепав по голове, толкнул зависшую меня в спину в сторону моего личного кошмара.

— Не обещаю. Ты же понимаешь?

— Понимаю, — взгляд у Татча серьезный, хмурый. — Но тебе я доверяю, Марко.

В себя я пришла моментально, оказавшись слишком близко к мужчине, и едва не шарахнулась прочь, но меня схватили за плечо.

— Татч, что за дела? — взбрыкнула я.

— Небольшая прогулка, — ответил мне Марко.

«И ужас сковал его члены<span class="footnote" id="fn_25615410_0"></span>» — мелькнула в моей голове цитата, кажется, из книги «Тарас Бульба».

— Я не…

— Лезь, — от холодного приказа стало совсем не до взбрыков. Вот только сидеть на фальшборте это одно, а спускаться вниз среди ночи в море, где при свете корабельного фонаря в темных водах болталась у борта огромного корабля шлюпка…

Высота, Ктулху, боязнь открытой воды — комбо просто.

— Я…

— Лезь в ялик. <span class="footnote" id="fn_25615410_1"></span>

Татч, зараза, широко улыбался, пока я, бесконтрольно выдавая в скачущем ритме «блядь-блядь-блядь», пыталась не смотреть вниз.

Два мудака тем временем о чем-то еще напоследок разговаривали.

Над головой сверкнула вспышка синего пламени, и, пискнув, вцепилась в несчастные канаты еще сильнее, сверля древесину перед собой глазами, мысленно уговаривая себя успокоиться.

— Быстрее, — донеслось снизу.

Воистину, это было моей ошибкой — смотреть вниз. Внизу стоял Марко, мать его, Феникс. И ладно свет фонарей, пугающее темное море, так у него еще пиздецки стремно светились глаза зловещим голубым цветом.

Ктулху, блядь, тут не я!

— Улик, ну ты чего тормозишь? — сверху раздался веселый голос Татча, и он свесился с фальшборта, широко улыбаясь. — Не бойся, никто тебя не…

— Мудилы, — прошептала я себе под нос.

Татч, расслышав мои слова, весело заржал.

Феникс ждал, выражая всем своим видом вселенское спокойствие.

Сглотнув вязкую слюну, закрыла глаза.

Уж лучше ужасный конец, чем ужас без конца.

Нужно напоминать себе об этом почаще, милая.