Рождественский подарок для Макса Тански (2/2)
Идиот! Кретин! Тысячу раз тебе было сказано — ОК-РУ-ЖИ ЕЁ ЛЮ-БОВЬ-Ю И ЗА-БО-ТОЙ! БУ-ДЬ-С-НЕЙ!!! А тебя, как магнитофон, заело — Мик, Мик, Мик, Мик, Мик, Мик… В чём проблема-то?! Глухой?! Тупой?! Ну ты даёшь, ты уже в который раз Гэндо Икари с Габриэлем Агрестом просто эпично уделал, ничего не скажешь! Знаешь, как беды с башкой-то лечить, или престижную психушку подыскивать будем, где стеночки помягче?!
— Отъебись, внутренний голос. Я над собой работаю, — Джиген все еще держал всхлипывающую дочь в объятьях.
***</p>
— Ради Бога, простите, — Саша, уже умытая и относительно спокойная, сидела за кухонным столом, — я сама понять не могу, что это на меня такое нашло. Как игла в сердце… и приятно, и одновременно ужас как больно!
— Не бойся, это у тебя нервный срыв был, — сказал Дайсуке, а Эмма его поддержала, — а Мику просто надо побыть одному, ты не сердись на него за это. А вечером приедет Макс.
Прежде чем уйти к себе, Сашенька… подошла к отчиму, да так и встала перед ним, переминаясь с ноги на ногу.
— Пообнимаемся?
— М-можно? — тихонько пискнула Саша, чуть разведя руки в стороны.
— Конечно, и не надо спрашивать разрешения. Ты моя дочка, а я — твой папа.
— Просто… последний разочек на сегодня. Я так волнуюсь и ничего не могу с собой поделать… И я потом потерплю до следующего года, честно слово. Сейчас — и пока до следующего года всё…
— Солнышко, — Дайсуке умиленно посмотрел на доченьку и крепко её обнял, — хочешь обниматься — обнимайся, не спрашивай разрешения. Хорошо?
***</p>
А тем временем.
Мик вернулся на работу, но первый, кто его увидел, был его непосредственный начальник.
— На тебе лица нет, — осуждающе покачал он головой, — отправляйся домой, и чтобы до завтрашнего утра я тебя в участке не видел.
— Но, лейтенант… — попробовал возразить Мик.
— Если что на горизонте возникнет, пошлем Роджера. Обвинения с него сняли, потому что в зале суда он умудрился обнаружить трех человек, в том числе и самого судью, которые проходили по прошлогоднему делу о педофилии. Лучше быть избитым, чем убитым. Вали уже.
Вот так детектив оказался дома.
А дома была Снежана. Она в белом платье и розовом в красное сердечко переднике (подарок любимого мужа на прошлый день Святого Валентина) жарила оладушки.
— Мик? — серые глаза удивленно поднялись от сковородки к вошедшему, — что случилось?
— Плохо всё, — глухо пробормотал тот, проходя в гостиную, — больно…
— Умойся и приходи есть, любимый.
— Ладно. А где Шарлотта?
— У дяди Наруто, — звонким голосом откликнулась миссис Меллоун, — рассказывает верно о бабушке Эмме и дедушке Дайсуке, и о старшей необыкновенной сестренке.
— Понятно, — отозвался мистер Меллоун из глубины гостиной.
Минут через пятнадцать, освеженный горячим душем и переодевшись в вытянутые бриджи и майку неопределенного цвета, Мик появился на кухне и принялся есть оладьи с клубничным джемом.
Некоторое время он ел молча. Снежана закончила стряпать и посмотрела на своего супруга.
— Ты неважно выглядишь, — после нескольких минут разглядывания выдала девушка, — тебе больно…
— Я сделал то, что велит мне сердце, — Мик откусил оладью, — но мне больно до такой степени, что я, верно, не выдержу и пойду в разнос…
— Шшш, — Снежана обогнула стол и подошла к мужу, — расскажи мне.
Мик обнял её за талию и уткнулся ей в живот; плечи у него внезапно затряслись.
— Я не могу быть с ними. не могу… они могут пострадать от того, что я рядом, — забормотал Меллоун, — только так я могу спасти их от грядущих бед… но они не понимают… не хотят понимать это…
— Тихо, — Снежана легонько освободилась из рук супруга и присела рядом; глаза Мика были сухими, но в них была такая черная тоска и боль, что миссис Меллоун поняла — пришло время для откровенного разговора, — поднимайся в спальню, — велела она ему, — прими еще душ, а я приготовлю тебе успокаивающее питьё на травах и подымусь тоже. И ты мне всё расскажешь.
— Ты заметила, что среди героев нет ни единого счастливого человека, — начал Мик, лежа на кровати. Рядом с ним пристроилась супруга.
— Ты прав.
— Да. Я совершил обмен — теперь официально сын супругов Джиген — Макс Тански. Он будет искоренять меня из их сердец и душ. Но, спланировав всё это, я даже не представлял, какая бездна боли меня ждет. Понимаешь, я люблю их, но чтобы их счастье было настоящим и полным, я должен уйти из их жизни. Пропасть. Самоуничтожиться. Самоликвидироваться. Но они не хотят этого понимать. И не желают. При этом я чувствую скуку и раздражение от Эммы. Каждый день видеть морду человека, которому ты благодарен за спасение жизни дочери — это слишком. Да, они обе мне благодарны, но их благодарность… — Мик замолчал, всхлипнул, но продолжил, — искусственная. Когда-то она была настоящей, но потом раздражение убило её. Саша меня боится. Она некоторое время назад видела сон — я отчаянно стучался к ней в дверь, весь окровавленный, изувеченный, умирающий, умоляя свою названную сестру о помощи. Но она кричала мне по ту сторону двери, чтобы я уходил, исчез, не тревожил её, так как брата у неё нет и не может быть.*. Она уже тогда предчувствовала, неосознанно. Я — не её брат. Я — черный кот, приносящий лишь несчастья…
— Ты несправедлив к себе, — промолвила Снежана, — ты подарил мне счастье…
— А какой ценой оно нам далось?
— У любви не названа цена…**Не правда ли?
— И только жизнь одна, жизнь одна… — напел Мик, — но остальным я приношу лишь горе.
— Нет. Дайсуке обрел счастье с милой Эммой. Макса усыновили…
— Но Саше больно… И мне больно, — выпалил Меллоун, — я не могу быть с ними… Это может убить их. И Дайсуке должен выбросить меня из сердца и души. В них должна быть только Эмма, Саша, Майкл и Софи, а теперь еще и Макс. Не я. Да, мы с ним пережили чертову прорву приключений, сражались спина к спине, нанюхались пороху… он меня понимает, но ВСЁ. Ему пора зачеркнуть прошлое и жить настоящим. А он… не может…
— А я с Шарлоттой смогу посещать Дайсуке и Эмму?
— Конечно, — Мик слабо улыбнулся, — проблема только во мне… А не в вас. Единственное, что — не упоминайте обо мне и все.
— Это трудно выполнить, — задумчиво произнесла молодая женщина и поцеловала мужа в кончик носа, — но мы с дочерью понятливые.
— Эх, — детектив беспомощно вздохнул, — что бы с ними было, не случись я в то время в Детройте, одной Джо ведомо, но теперь мне расхлебывать придется всю жизнь.
— Все пройдет и устаканится, — Снежана склонила свою серебристую голову на грудь мужа, — только будь помягче к судьбе…
— Не знаю я. Многое тебе хотел сказать, а получилось нытье бессмысленное.
— Я всё поняла, не беспокойся. И я ценю твою жертву ради друзей. Ты у меня — самый храбрый, отчаянный, ранимый, сильный и бесконечно нежный. Они поймут, дай им только время…
— Поймут ли?
— Поймут, — успокоила его Снежинка, целуя своего детектива в губы, — эта жертва не из сиюминутных, она должна быть ими понята и осмысленна. Всё будет хорошо, я обещаю.
— Да?
— Да. Первым, я думаю, осознает Дайсуке, потом Эмма, а уж потом Саша… Спи, — Снежана вновь поцеловала Мика, соскочила с кровати, накрыла мужа одеялом и ушла.
Мир и покой воцарились в комнате.
***</p>
Вечером в доме семейства Джиген.
За ужином Макс был представлен Саше.
Она не высказала особого интереса к новоприобретенному брату; Макс понял, что его миссия практически невыполнима, но становиться весьма интересной.
После ужина Дайсуке, под предлогом загнать машины в гараж, поманил за собой Макса.
Придя в сад, мужчины остановились в беседке.
После минутного молчания Джиген пристально посмотрел на Макса.
— Ему больно, — ответил Тански на безмолвный вопрос.
— Я знаю, — стрелок отвел взгляд на силуэты гор, — зачем?
— Он вас любит. И хочет для вас счастья.
— А его счастье?
— Ему будет больно, но… — Макс посмотрел на темную громаду дома, — придется смирится с его решением, отец. Чтобы не сделать ему еще больнее.
— Хорошо, сынок. Пошли в дом, холодает.