Часть 22. Эрот и Психея (2) (2/2)

Эрик молча, с загадочной полуулубкой смотрел на нее.

– Что это было? – робко спросила она.

– Это те места, которые вы когда-нибудь увидите на самом деле. Вы не можете и не должны запирать себя в этом каменном мешке, Кристина. Мир полон красоты, несмотря на все человеческое уродство и на все наши потери. Завтра мы поднимемся вместе.

Но назавтра Кристина вновь отказалась последовать за ним наверх.

________________________________________

Эрик был раздражителен, что верно, то верно, но он был также и очень хорошим учителем. Как правило, два этих качества не сочетаются друг с другом. Он же представлял собой счастливое исключение.

Его безмерная педантичность и доскональное знание техники позволяли ему самому отходить от общепринятых в искусстве норм настолько, насколько это вообще возможно, не зная будущего наперед. В его музыке смело сочетались разные стили и жанры; он не добавлял ничего качественно нового, но играл с элементами уже существующей системы так, что из-под его пера выходило нечто совершенно необычное, не подчиняющееся диктату традиции. Только ему могло прийти в голову пригласить кастрата во французский театр, и только у него могло получиться примирить с этим выбором парижан.

Его преподавание было сродни ловкости его рук при создании живых картин: он безжалостно критиковал каждую ошибку Кристины и в то же время ухитрялся давать ей безграничную свободу. Именно благодаря этому она и смогла подняться оба раза – с сопрано и с меццо-сопрано – на вершины, которые он для нее уготовал. Другое дело, что задерживалась она на них недолго, но это уже никак не зависело от педагогических способностей Призрака Оперы.

Эрик как будто чувствовал, когда можно и нужно настоять на своем (и делал это в свойственной ему весьма жесткой манере), а когда нужно отойти в сторону и позволить Кристине взлететь самой. И вот теперь эта деликатность, которую прежде он проявлял только в обучении Кристины музыке, стала угадываться и в его отношении к ее выходу из подземелья. Если во всех остальных вопросах он продолжал обращаться с ней как с целиком и полностью подчиненным ему ребенком, то в этом плане давить больше не пытался.

– Эрик, скажите, почему вы опять обратились к мифу? Сначала «Орфей и Эвридика», теперь «Эрот и Психея»? – спросила она, бесцельно глядя на темную воду озера.

– Полагаю, миф помогает избавиться от поверхностной реальности, – ответил он.

– Что это значит?

– Представьте себе вечные, неизменные законы природы и людских стремлений как выложенные в определенном порядке деревянные палочки, на которые накинуто полупрозрачное покрывало. Палочки разноцветные, и их контуры приблизительно угадываются даже под покрывалом, но, чтобы точно определить цвет и расположение палочек, покрывало нужно снять. То же самое следует сделать и для того, чтобы верно описать внутренние законы природы и человеческой жизни.

– А что же тогда будет покрывалом? – удивилась Кристина.

– Покрывало – это все временное, наносное. Это могут быть общественные условности разных эпох, политические и религиозные взгляды, установления и законы…

– Вы не могли бы привести какой-нибудь пример, Эрик?

– Извольте, Кристина. Некогда служители Диониса разрывали на части человеческие жертвы, поедая плоть этих несчастных, чтобы прикоснуться к богу.

Она содрогнулась всем телом, но он невозмутимо продолжал:

– Сегодня же мы пытаемся прикоснуться к нему через искусство, но изменилась только форма – суть осталась той же. Мы по-прежнему стремимся проникнуть в природу бога, но постигаем ее через созидание, а не через разрушение…

– Значит, музыка – это тоже только покрывало? – прошептала она.

– Нет, сама музыка и составляет глубинную суть Диониса. Прикасаться к нему – значит прикасаться к ней. Но музыку можно исполнять по-разному…

– А вы когда-нибудь исполняли ее иначе, чем сейчас, Эрик? – с замиранием сердца спросила она.

– Да, очень давно, – отрезал он и замолчал. Она не видела его глаз, но по тону поняла, что последний вопрос явно был лишним.

– А зачем вам снимать покрывало? – быстро спросила она, желая отвлечь его от неприятных мыслей. – Зачем вам изучать то, что под ним?

– А разве неинтересно исследовать то, что лежит в основе человеческого поведения, глубже любой поверхностной условности или обряда? – ответил он вопросом на вопрос.

– Наверное, должно быть интересно, – задумчиво проговорила Кристина. – Но ведь вы презираете людей… зачем же вам знать больше об их поступках? Не все ли равно, какие причины движут теми, кто вам неприятен?

Эрик усмехнулся.

– Дитя мое, вы ведь тоже человек. Мне любопытно все, что имеет отношение к вам, а вы связаны с людьми в гораздо большей мере, чем я.

– Теперь уже нет, – без выражения откликнулась Кристина. – Теперь мы с вами в равном положении.

В следующее мгновенье она ощутила его пальцы на своем плече. Он осторожно развернул ее к себе и указал на лист бумаги в другой руке.

– Смотрите, Кристина. Смотрите сюда внимательно.

Она послушно склонилась над листом и увидела две фигуры – он и она. Карандаш Эрика воспроизвел все линии их тел и одежды, схватил кисти рук, очертанья плеч, изгиб шеи. Но на месте его лица зиял заштрихованный черным круг, а на месте ее лица была роза – изящнейшим образом выписанная роза с множеством миниатюрных лепестков.

– Вы видите теперь, в чем между нами разница? – тихо спросил он.

– Лишь на картинке, – с горечью ответила Кристина.

– Значит, милое дитя, вы так ничего и не поняли из моих объяснений, – заметил он. – Музыка одна, но способы исполнения разные. Ваша пустота благоухает, а моя смердит.

– Это только в вашем воображении, Эрик, – слабо улыбнулась она.

– Дорогая Кристина, и маска, и лицо суть формы, куда важнее то, что за этими формами стоит.

– Но если форма вообще отсутствует!.. – вскричала она.

– Отсутствие можно почувствовать только относительно чего-то, что может присутствовать, – произнес Эрик. – Отсутствие само по себе – уже есть печать присутствия. Но если присутствия не было изначально, то ни о каком отсутствии и речи быть не может. Вы всегда были прекрасны, и даже ваше нынешнее безобразие говорит о совершенстве вашего образа.

– Эрик, о чем вы…

– Тсс! – прервал он ее, приложив палец к ее губам. – Идемте со мной, Кристина. Хватит сидеть у этой мрачной лужи и дышать сыростью, вы простудитесь.

Внезапно в глазах ее потемнело, колени подогнулись, и он тут же подхватил ее.

Она не помнила, как оказалась в кресле у камина, укрытая теплым пледом. Эрика нигде не было, но, постепенно выходя из полудремы, она услышала пение.

Это пение вело ее за собой всю жизнь, поэтому ошибиться она не могла. На этот раз он не обманывал ее, не притворялся никем другим и пел только для нее.

За рассветной тишиной

Я узнала голос твой

В пустоте

Я ищу тебя давно –

Красоты взошло зерно

В темноте.

Я зажгу свою свечу,

Осветить твой лик хочу

До зари.

Чтобы в этой тишине

Бог любви явился мне –

Отвори

Отвори передо мной

Весь чертог незримый твой,

И прими

Ту, что любит, ту, что ждет

И, как смертная, живет

Меж людьми.

Кристина плакала так, как не плакала уже очень давно, с самого детства. Вместе со слезами из глаз как будто вытекали черные тени, мучившие ее изнутри, и оставалась блаженная, чистая, младенческая пустота. Она тряслась от рыданий, на лице ее намокли бинты, но она не обращала на это внимание, утирая слезы, пока вдруг его руки мягко не накрыли ее пальцы и не отвели их от ее лица.

Эрик склонился к Кристине, и она неожиданно перестала плакать и потянулась к нему. Не понимая, что делает, не думая ни о себе, ни о нем, она провела ладонью по черному шелку и внезапно тесно прижалась губами к его рту, который только что воспроизводил пение ангелов рая.

Она ощутила его вкус – вкус исходящей от него музыки – и соль от ее слез мешалась с горечью кипарисового дерева, мирта, лавра. На мгновенье она растворилась в этом аромате, закрыв глаза, а когда открыла, он уже стоял у камина и пристально смотрел на нее непонятным янтарным взглядом – как будто это ей приснилось, как будто он чего-то от нее ждал.

– Я… пойду с вами, Эрик, – тихо проговорила она.

Он молча кивнул и поспешно вышел из комнаты.