Часть 6. Сломанный инструмент (2/2)

- Да. - Спокойно повторил он.

Ей стало досадно и почему-то немного стыдно от его слов.

- Учитель… Эрик… я, видимо, должна объясниться. Полтора года назад я ушла от виконта де Шаньи, так как меня мучили удушья. – Она взглянула на него, чтобы понять, не разозлило ли его упоминание о виконте, но он только пристально смотрел на нее своими янтарными глазами, и она продолжила – ей хотелось наконец выговориться, а на протяжении десяти лет она выговаривалась только с ним: - Я жила в его особняке, окруженная роскошью, к моим услугам там было все, в том числе… рояль. Виконт вовсе не запрещал мне… петь, даже напротив. Он знал, что мне хотелось этого, что я… привыкла к этому. – Она с вызовом посмотрела на него, но он по-прежнему не выказывал никакого раздражения. – В первый раз… В первый раз я вышла в музыкальный салон через неделю после… после…

- После премьеры «Дон Жуана», - подбодрил ее он. – Не смущайтесь, дорогая. Продолжайте. Что же произошло в музыкальном салоне?

- В особняке устраивали небольшой званый вечер… Было приглашено несколько близких друзей семьи виконта… Все они знали о роде моих… прошлых занятий. И вот мне предложили спеть. За роялем сидел приглашенный пианист. Я подошла к инструменту, приняла нужную позу, попыталась дышать, как вы меня учили, и… не смогла. – Она прервалась – на глазах выступили слезы.

- Что вы ощутили в тот момент? – отрывисто спросил он.

- Я… я почувствовала огромный ком в горле. Я очень испугалась, так как впервые в жизни мне до такой степени не хватало воздуха. Грудь стеснило больше, чем от корсета, я была близка к обмороку. Рауль подхватил меня и усадил в кресло; ни о каком пении в тот вечер речи уже, конечно, не шло.

- Виконт вызвал врача?

- Да, доктор пришел сразу. Он сказал, что это нервический припадок и что это пройдет… Он выписал мне какие-то капли. Я принимала их две недели, затем снова попыталась петь… С тем же результатом. У меня было чувство, что шею распирает, а грудь стягивает веревками, - беспомощно поглядела на него она. Он кивнул и спросил:

- А сон? Как вы спали?

- Плохо… Меня мучили кошмары. Я все время видела как наяву… - Она осеклась.

- Что вы видели?

Молчание.

- Что вы видели? Отвечайте! – потребовал Эрик. Он и сам прекрасно знал ответ; знал, что она видела его, заставляющего ее выбирать между кузнечиком и скорпионом; но хотел, чтобы она сказала это вслух, чтобы вызвала на поверхность мучившего ее демона, которым был он сам.

- Я видела, как срываю с вас маску на вашей премьере… - Прошептала Кристина, содрогнувшись. Плечи ее поникли, по лицу открыто текли слезы. Он вскочил и заметался по комнате.

- Мадемуазель Дайе, прошу вас, прекратите! Вы же знаете, что я не выношу ваших слез! – раздался почти гневный окрик. Он протянул ей платок:

- Вот, утритесь. Уж кому и следовало бы плакать, так это Эрику. Ведь маска была сорвана с него.

Она зарыдала еще сильнее, дрожа всем телом.

- Успокойтесь, сударыня, умоляю вас. Прошло два года… Неужели вам больше ничего не снилось? Будьте же откровенны! – вдруг воскликнул он. От неожиданности этого вопроса она вдруг пришла в себя:

- Нет, только это. И я… я чувствовала, как будто меня что-то душит, каждый Божий день, не только когда пыталась петь, но и когда слышала, как поют другие, и когда говорила с… Раулем, и с его родными, и знакомыми… Тогда я решила… нет, я была вынуждена уйти. Поймите, - посмотрела она на него покрасневшими глазами, - я действительно… любила Рауля. Но я не могла оставаться в его особняке – это было так, словно меня живьем закапывали в гроб.

Ему было хорошо знакомо это чувство, да он и предпочитал спать в гробу, чтобы не забывать о том, что было его природой – о смерти. Но Кристина…

- И спустя несколько месяцев этой пытки я ушла от него. Я хотела просто воздуха, я хотела дышать легко и свободно, как раньше, в детстве… Я уже смирилась с тем, что не пою… Почти смирилась… Но я больше не слышала вашей музыки, Эрик! И мне не хватало ее. О, мне не хватало ее, - прошептала она. – Но я хотела – и хочу - независимости. Я не хочу выходить замуж, я просто хочу быть собой, понимаете, собой, какой я была раньше!

- Но вы не были независимы раньше, - тихо проговорил Эрик, странно глядя на нее. – Вы жили и работали в театре и подчинялись мадам Жири… и моей музыке.

- Да, это правда, - кивнула Кристина. – Но у меня тогда не было ощущения, будто на меня что-то давит. Я была настолько свободна, настолько счастлива... Я думала, что у меня получится как-то вернуться к этому, но я не хотела печальных воспоминаний. Я попросила помощи у мадам Жири и устроилась работать у мадам Антуанетты…

- То есть как?? Вы работали все это время у Антуанетты Жири, и я об этом ничего не знаю? – разъярился он.

- Нет-нет, Антуанеттой зовут также ее кузину, - быстро проговорила Кристина. – Я устроилась работать в принадлежащей ей швейной мастерской.

Теперь уже настала очередь Эрика смотреть на нее, не веря своим ушам.

- Вы – швея? – наконец медленно произнес он. – Моя ученица работает в швейном ателье?

- Да, я шью мужские рубашки, - просто подтвердила она, приготовившись выдержать его гнев, но, к ее удивлению, он просто отвернулся и помолчал несколько минут, а потом так же просто сказал:

- Тогда, вероятно, вы шили и мои – я ведь отдаю заказы на свою одежду вместе с театральными заказами, через мадам Жири.

Ее глаза расширились. А он спросил, повернувшись к ней:

- Скажите, мадемуазель Дайе, чего вы хотите от меня?

- Как я говорила вам вчера, - повторила Кристина, - я хочу только одного – слышать вашу музыку и ваш голос. Петь я больше не могу… Но не могу и жить без вашего пения, без вашего органа, без вашей скрипки. Я не могу жить в этой паучьей глухоте.

Он встал у темного камина и скрестил руки на груди, глядя на нее сверху вниз.

- Как-то же вы жили без меня эти полтора года, после ухода от Рауля, и не думали возвращаться? – против его воли вырвалось у него, и он сам удивился своему полному почти детской обиды вопросу.

- Да, - признала она, - и мне почти удалось смириться с глухотой... и немотой. Я жила как бы в сером полусне, старалась ни о чем не думать и не вспоминать… Но несколько дней назад случилась странная вещь. Я услышала от мадам Антуанетты о постановке новой оперы «Орфей и Эвридика» композитора Дестлера – знакомо ли вам это имя? И меня почему-то – не знаю, почему – сильно поразили ее слова. Она нередко приглашала меня в Оперу, но я отказывалась пойти с ней… Но в этот раз я ощутила острое желание увидеть эту постановку, это желание жгло меня изнутри… А потом я еще и увидела эту афишу, этот странный рисунок, зову которого было невозможно сопротивляться… - Эрик прикрыл глаза. Как причудливо шутит судьба: при помощи нескольких небрежных мазков кистью ему удалось вернуть себе то, что некогда ускользнуло от него, несмотря на все сознательные усилия, подкрепленные навыками палача, чревовещателя и гипнотизера. Но нужно ли это ему теперь – вот в чем вопрос.

- И вчера, там, наверху… когда я услышала их… Особенно – Эвридику. Когда я услышала, как она поет, я поняла, что больше не могу жить без… без вашей музыки. Либо я вернусь к вам, либо… - она не договорила, но опустила голову, боясь сказать вслух о своем желании умереть.

Он молчал.

Прошло несколько минут.

Молчание в библиотеке под конец сгустилось так, что еще немного, и его можно было бы резать ножом.

Наконец она, не выдержав, прошептала:

- Вы… позволите мне приходить к вам?

- Да, – сказал он, глядя в сторону. – Да. При одном условии: вы должны снова захотеть петь.