Глава 2. Скверна (1/2)

Апрель 1934

Артур лежал, отвернувшись лицом к стене – плакал. Его худенькие плечи заметно дрожали, но он усердно сдерживал всхлипы, чтобы не издать ни звука. Джонни лежал за его спиной и смотрел в потолок, положив руки под голову. Два пятилетних мальчика на кровати, рассчитанной на одного. Чаще всего это даже нравилось им, потому что так можно было обниматься и лежать, прижавшись друг к дружке.

– А если мы будем молиться не два, а пять раз в день? – спросил Джонни, вынимая руку из-под головы и вытягивая ее вверх, будто даже не к потолку, а к самому небу.

– Не получится, – наконец, хлюпнув носом, глухо ответил Артур.

Все давно уже спали, так что можно было даже говорить вполголоса – в их спальне были одни малыши, которые еще не умели разговаривать, но зато носились днем так, что по ночам намертво отключались. Как лампочка – словно кто-то невидимый щелкал рычагом где-то в скрытой от глаз комнате. Щелк-щелк, и все спят. Ну, не кто-то – Господь. Господь за всем приглядывает и делает так, что детки по ночам спят.

Только на Артура и Джонни в этой спальне рычаги уже не действовали.

– Ты уже спросил у Няни? – удивился Джонни.

Он знал, что Артур был не из тех детей, что сдаются, так и не попробовав. Наверняка он уже спрашивал у Няни, можно ли вылечить скверну молитвой.

– Да, – ответил Артур, переворачиваясь на спину и судорожно вздыхая.

– Странно… она говорит, что Господь все может. Все-все.

– Она сказала, что мы болеем скверной, потому что нас наказали, – прошептал Артур. – Мы родились плохими. Когда мы были у мамочек в животиках, мы делали им больно, а когда появились на свет, им стало еще больнее. Когда появляются обычные детки, мамочкам не больно. Потому что детки хорошие. И они не болеют скверной. А нас Господь наказал, потому что мы были плохие. А раз сам наказал, то и лечить не будет.

– Но Фермер иногда наказывает, а потом сам же жалеет, – заметил Джонни.

– Господь не похож на Фермера. Фермер жалеет, потому что ошибается, а Господь не ошибается, – пояснил Артур.

– А если я буду очень-очень просить прощения? – спросил Джонни. – Может быть, Господь простит нас и вылечит?

– Нет.

– Тогда он плохой.

Глаза Артура округлились от страха, и он прижал ладошку к губам Джонни.

– Что ты такое говоришь? Нельзя так про Господа!

– Но я даже не помню, как я делал мамочке больно! – отлепляя его руку от своего рта, возразил Джонни. – И теперь мне надо много-много лет страдать? Я совсем маленький тогда был! Вон на них посмотри, – он ткнул пальцем в сторону сопевших малышей – они тоже дерутся, козявки на нас мажут, и вообще всякое делают, но мы же знаем, что они не со зла!

– Господь так сказал, – вздохнул Артур. – Значит, так правильно.

– Кому он так сказал?

– Никому. Няне, наверное.

Джонни донимал Артура вопросами, хотя и знал, что Артур не мог на них ответить. Просто было очень обидно. Почему они не здоровые, почему когда они станут большими, у них будут мокрые штанишки, а животики станут горячими и будут чесаться изнутри? Почему у других этого не будет? Стыдно-то как.

«Никому нельзя об этом рассказывать. Эта болезнь называется скверной, потому что она пошла от греха. Так что все вы болеете скверной, и другим лучше об этом никогда не знать. Никому-никому не говорите об этом, хорошо?»

Когда кто-то делает что-то нехорошее, его называют скверным человеком. Говорят: «Он скверно поступил». Это что-то плохое.

Было очень обидно и страшно. И что делать? Не будешь же целый день на горшке сидеть, чтобы эта скверна вытекала. Потому и штаны будут мокрые. И почему она будет из попы вытекать?

Потому что грязная. Это грязно и позорно – болеть скверной. Когда детки сходят в туалет, их потом отмывают, и они снова чистые. А когда пойдет скверна, ее даже отмыть будет нельзя, потому что она будет целыми днями идти. Хорошо еще, не всегда, а только раз в месяц.

Джонни прижал ладонь к своему животу, в котором, как он теперь знал, созревала болезнь. В пятнадцать или шестнадцать лет она должна начать истекать слизью, пачкая его не только внутри, но и снаружи. Это наказание. Но за что? Почему Артур должен болеть – Артур был самым добрым из всех, кого Джонни знал. Неужели Господь не мог хотя бы Артура простить?

Нужно было помолиться. Молиться много и усердно, честно-пречестно говоря все, что на сердце. Джонни слез с кровати и бухнулся коленками в пол, сложив сцепленные руки на край постели и уткнувшись в них лбом. Он молился за Артура, чтобы Господь вылечил хотя бы его.

«Прости его, Господи, хотя бы его прости, меня не нужно, я вредный и злой, я дерусь и ругаюсь с Няней, но Артур – он же хороший! Господи, прости его, пожалуйста. Если… если ты его простишь, если он перестанет болеть, я клянусь, я буду хорошим, я всегда-всегда буду слушаться Няню, буду делать все, что она скажет!»

Ласковая и теплая ладонь легла на его голову, и Джонни, наскоро сказав «аминь», поднял заплаканное лицо.

Артур протянул ему руку и помог влезть обратно на кровать, втащил под одеяло и обнял.

– Я посчитал, – шепотом сказал Артур. – Нам еще целых десять лет до того, как скверна начнет истекать. Может, за это время что-то изменится?

– Десять лет – это много? – спросил Джонни.

Теперь уже он хлюпал носом, и Артур провел собранным в кулачок рукавом над его верхней губой.

– Много. Очень много, – ответил он. – Так что давай будем спать.

Раз времени еще много, то, может быть, не так все и плохо. Джонни зажмурился и обнял Артура, прижавшись к его плечу.

– Артур, – уже засыпая, позвал он.

– Что?

– Ты мой друг. Ты очень хороший.

– И ты очень хороший, Джонни. Самый лучший на свете.

*

Февраль 1948

Однажды составив завещание, Томас ни разу его не изменил. Аккуратно заполненный лист с его последней волей хранился в сейфе, заверенная нотариусом копия покоилась в портфеле Гаспара уже вторую неделю. После похорон он только и делал, что ездил к наследникам Томаса, распределял имущество, проверял документы на подлинность и выражал соболезнования.

Они с Томасом никогда не были друзьями, но зато почти семнадцать лет проработали в соседних кабинетах, оставаясь очень верными друг другу деловыми партнерами. Гаспар знал наизусть завещание Томаса еще до его смерти, наступившей так внезапно. Не то, чтобы Томас очень тщательно готовился к смерти – просто в его семье было принято начинать заботиться о завещании после двадцати пяти. Гаспар, которого Томас назначил душеприказчиком, всегда понимал, насколько это важно. У него тоже было завещание, правда, он доверил его банковским работникам – оно хранилось в ячейке, а душеприказчика не было. Был юрист, который должен был огласить последнюю волю Гаспара. Но до этого, наверное, было еще далеко.

Все-таки Томас умер очень глупо – заснул за рулем, вылетел на встречную и утащил с собой влюбленную парочку, ехавшую в гостиницу. Угробил себя самого в тридцать восемь лет и раскрыл незаконную связь одного мелкого чиновника с официанткой из кофейни, работавшей при вокзале. Хорошо, что парочка умерла на месте – поднявшийся после их смерти шум уже никак их не задел. Вдова чиновника облила грязью любовницу погибшего мужа уже посмертно, а самого чиновника лишили каких-то там премий. Тоже посмертно.

А Томас… Томас тут был ни при чем. Но если бы не он, то эти двое доехали бы до гостиницы, провели бы жаркую ночь любви и назначили следующую встречу. И занимались бы сексом под прикрытием в течение следующих нескольких лет.

Гаспар припарковался возле заброшенной дачи Томаса – это была последняя недвижимость, которую следовало осмотреть и продать от имени старшего сына Томаса. За две недели Гаспар пережил много чего – помимо того, что ему пришлось носиться с соплями безутешных родственников и играть свою роль в спектакле похорон и поминок, он продолжал усердно работать и закруглять концы, образовавшиеся после неожиданной кончины делового партнера. Он страшно устал и благодарил небо за то, что в документах у Томаса был порядок, а все имущество переходило без неожиданностей в руки его жены и двух сыновей, между которыми и было разделено все состояние этого человека.

Томас женился в двадцать, и до двадцати пяти уже успел родить двух детей. Никаких неожиданностей в его жизни не было, и Гаспар думал, что ему еще повезло.

Отметив свой сорок первый день рождения, Гаспар и сам задумался о смерти. Он не рассчитывал дожить до восьмидесяти, так что вполне серьезно полагал, что уже прожил большую часть жизни. Теперь, выполняя указания, перечисленные в завещании неизменного делового партнера, Гаспар все чаще задумывался о том, что оставит после себя. У него не было жены и детей – даже внебрачных. Скорее всего, он мог бы оставить свое добро младшему брату, у которого дети как раз были.

Отсутствие собственной семьи не казалось Гаспару обременяющим – скромная внешность и невысокий рост не были причинами его одиночества, он, скорее, сам не хотел ни с кем себя связывать.

Невольно приходили мысли о бессмысленности работы и вообще получения такого большого дохода. Зачем все это нужно, если некому завещать? Гаспар и сам точно не знал, на что хотел бы потратить деньги. У него был скромный дом, средняя машина, часы с серебряной крышкой и портфель из кожи крокодила. Ни один из этих предметов не дарил ему радость и не был предметом гордости – он купил дом, потому что нужно было где-то жить, машину, чтобы на чем-то ездить, а часы – чтобы сверять время. Даже портфель из кожи крокодила он купил не потому, что хотел такую вещь, а потому что Томас как-то раз наорал на него и пригрозил, что выбросит его старый черный чемоданчик.

Занимаясь исполнением завещания, Гаспар сравнивал свою жизнь с жизнью Томаса, и думал, что они оба были довольно скучными людьми со стандартными решениями. Без неожиданностей. Без риска.

Он вынул из кармана пальто ключи и направился к дому.

У Томаса было пять загородных домов, и его старший сын, унаследовавший только два, пожелал продать эту долю наследства, чтобы купить просторную квартиру в городе, а оставшиеся деньги положить на счет в банке. Первый дом, который Гаспар осмотрел еще вчера, вполне тянул на приличную сумму, но в этом доме, где он оказался теперь, все выглядело гораздо скромнее. Небольшой коттедж на пять комнат с узкой террасой на втором этаже и легкой мансардой выглядел мило, но вряд ли его можно было продать подороже.

Гаспар открыл дверь и вошел в узкий коридор. Он никогда не бывал в этом доме – Томас не пользовался этой своей дачей для пикников, дружеских вечеринок или каких-то других мероприятий.

То, что произошло через секунду, показалось Гаспару сном или просто какой-то неудачной шуткой – из ближайшей комнаты навстречу ему вышел мальчик невысокого роста, закутанный в одеяло и пошатывавшийся на каждом шагу. Первая мысль, опередившая все остальные, призывала Гаспара вызвать полицию, поскольку в доме оказался посторонний, однако в этот же момент мальчик, который еще не разобрал, кто именно вошел в дом, почти с радостью спросил:

– Томас? Ты вернулся?

Теперь Гаспар был совсем сбит с толку. Он остановился в дверях, не говоря ни слова и рассматривая мальчика. Светло-русые волосы доходили почти до плеч и падали на лицо, но даже так можно было сказать, что этот паренек был необычайно красивым.

– Кто вы? – поняв, что перед ним был кто-то другой, парень отпрянул и прижался к косяку, словно желая за ним спрятаться.

– Томас умер, – ответил Гаспар. – Две недели назад.

Мальчик поднял голубые глаза и уставился на него так, словно ему сообщили, что завтра наступит конец света.

– Умер? – глухим, но приятным голосом переспросил он.

– Да, две недели назад, – повторил Гаспар. – Кто вы такой?

– Я… я Артур, – ответил мальчик. – Я живу здесь.

Гаспар никогда не слышал этого имени от Томаса – насколько он помнил, никаких Артуров не было ни среди родственников Томаса, ни среди друзей или даже одноклассников его сыновей. На вид мальчишке было не больше восемнадцати.

Отправляясь сюда, меньше всего Гаспар ожидал увидеть здесь какого-то незнакомого парня, завернутого в одеяло и задающего вопросы. Как это следовало понимать?

Стало быть, какие-то секреты у Томаса были. Однако если этот Артур прожил в этом доме две недели, и за это время никто ему не сообщил о смерти Томаса, значит, никто с ним здесь не связывался. Никто не сказал ему, что Томаса больше не было в живых, и все это время, пока другие оплакивали свою утрату на похоронах, приносили подарки и цветы вдове и сыновьям погибшего мужчины, этот парень сидел в загородном доме и даже в ус не дул.

Но он знал Томаса по имени, он ждал его и даже обрадовался, когда решил, что тот вернулся. Что за чертовщина здесь вообще происходила?

Между тем Артур опустил голову и качнулся так сильно, что Гаспару пришлось броситься вперед и подхватить его за локоть, с трудом нащупав его через одеяло. В доме было так холодно, что от его дыхания клубился пар, и эти белесые линии растворялись в полутемном пространстве между ними.

– Артур? Ты в порядке?

Артур поднял невидящий взгляд, а в следующий момент начал оседать на пол. Гаспар бросил портфель и схватил его уже двумя руками, чтобы тот совсем не грохнулся. Вопросы следовало отложить на потом – сейчас было просто необходимо уложить этого странного обитателя загородного дома в постель.

Оглядевшись, Гаспар понял, что постель наверняка находилась слишком далеко, гораздо проще было дойти до дивана. Поэтому он прижал к себе обмякшего Артура и потащил его в комнату, чтобы уложить на диван, с которого тот, очевидно, встал парой минут ранее. Справившись с этим, Гаспар решил поправить одеяло, и тогда его внимание привлек нездоровый румянец на щеках Артура. Одного прикосновения к горячему лбу было достаточно, чтобы понять – Артур страдал от жара.

Гаспар оставил его на диване и вышел из комнаты, чтобы осмотреться, найти кухню и хотя бы вскипятить чайник. Он думал, что должен был вызвать доктора, поскольку везти Артура в таком состоянии в больницу было просто неразумно. Фоном в голове вертелся и кружился целый рой вопросов, связанных с Артуром.

Как он сюда попал? Кем он приходился Томасу? Почему ему не сообщили о смерти Томаса? Кто он вообще такой?