Часть 2 (2/2)

— У нас с ним была одна игра, смысл которой я в детстве не понимал.

Сатору замирает, прикусывая язык, пальцами впивается в предплечье Мегуми в немом предостережении: пожалуйста, если это то, о чём я думаю, то не рассказывай мне, я не хочу смотреть на тебя иначе, а у меня не останется выбора, подобные рассказы никогда не заканчиваются хорошо.

Цокнув, Мегуми отпихивает его, вздыхает тяжело. Он спокойный и какой-то сонный, голос звучит умиротворяюще:

— Он оставлял меня на улице одного.

Японские дети очень самостоятельные, если ребёнок умеет бегать — Сатору уже знал, что у Мегуми с навыком проблем не наблюдалось, — то всё у него будет в порядке. Относительном.

— Даже игрой это не называл, напрямую точно. Мы так, кажется, объездили больше станций, чем я мог тогда запомнить. Приезжали, выходили на улицу, погода не играла роли, он доводил меня до улицы, выбирая наугад, и говорил, что сейчас уйдёт, а я должен оставаться на месте.

Рассказ прерывается, у Сатору сердце бьётся в районе глотки, хочется пить, и рассмеяться — нервы. Его за подобную реакцию не раз словесно костыляли, стало привычным. Мегуми в первые месяцы пытался успокоить или обвинить Сатору, пока не распознал причину появления подобного смеха.

Удаётся сдержаться, Мегуми, закончив с передышкой, дающей силы и Сатору тоже, продолжает:

— И я стоял там, ко мне периодически подходили полицейские. Я каждый раз отвечал, что не потерялся и помощь не нужна, но, знаешь же, что они не сдаются просто. Некоторые оставались рядом, некоторые отходили и продолжали следить за мной.

— В чём, — он опять сипит, — в чём смысл игры?

Мегуми двигает головой, притирается затылком к Сатору. Не кот, где-то близко. Уже в состоянии ни в ком не нуждаться. Тепла всё равно хочется, Сатору гладит его по плечам и спускается на грудь, где останавливает ладони — сердце бьётся быстро. У них одинаковая реакция, надо же.

— В проверке, уйду я или нет. Заберут меня или нет. Буду отбиваться или позволю увести себя.

— Это не игра, — издевательство. Вот верное название.

— Игра, если ты получаешь вознаграждение.

— Мегуми.

— Один раз полицейских не было поблизости, это случилось в Синдзюку. Ко мне подошёл странного вида мужик, вроде потрёпанный, при этом в костюме и галстуке, попытался посюсюкать со мной, блин, я не отвечал, потом что-то рявкнул ему, не помню, он возьми и подхвати меня на плечо, я ничего и сделать не успел.

За всю жизнь у Сатору было всего-то несколько панических атак, первые из которых он охарактеризовал как нервное перенапряжение.

Сейчас что-то похожее, намного тише и увереннее.

— Стоило заорать, начать вырываться. Я ничего из этого не сделал.

Мегуми вертится, укладывается боком, Сатору теперь может закинуть на него только одну руку; проводит успокаивающе по спине, несмотря на сопротивление спинки дивана — она не оставляет места для нормальной ласки. Хотя бы так, даже так сейчас лучше, чем ничего.

— Я просто увидел отца, он был так близко, точно никуда не уходил. И я тогда подумал, что он реально никуда не уходил, ныкался где-то поблизости и всё.

— Если бы он не успел, — его, ставшее тревожным, воображение рисует нечто стрёмное, противное, вызывающее отторжение и ничего больше. Из-за этого хочется защитить Мегуми, нынешнего Мегуми, только сильнее. И попозже побиться головой о стену, за пределами квартиры.

Так ли требовались рассказы о прошлом? Сатору никогда не сможет повстречаться с той версией Мегуми. Ему достаточно этой. Достаточно и без подобных признаний...

— Только один раз что-то пошло не так. И я никогда не оставался один надолго. И тому мужику он врезал, нос разбил, свою руку тоже.

— Что значит это твоё «надолго»?

— Не успевал замёрзнуть или проголодаться, захотеть в туалет? — Мегуми задирает голову и смотрит Сатору в глаза. — У детей хорошее воображение, я сам делал момент ожидания веселее, считал машины или людей. Думал, что попрошу потом.

— Что ты просил?

— Почти ничего, на самом деле. Пару раз были игрушки и что-то из фломастеров, у него не было много денег, не думаю, что и сейчас ситуация изменилась.

Сатору вспоминает Тоджи: костюмчик по фигуре, не изношенные ботинки, спокойный и немного острый взгляд, хитрая улыбка. Он чувствовал себя на своём месте, отец Мегуми, не витало вокруг него ауры человека, зашедшего на празднество по ошибке.

— Ты ведь мог попросить... перестать делать это?

Закрыв глаза, Мегуми улыбается, Сатору знает приём — так не видно степень фальшивости улыбки. И больно подобное, перед кем играть и зачем? Сатору всё поймёт и примет, даже если тяжело.

— Мне нравилось, сначала я не понимал, — говорит Мегуми всё тише, — это ощущение, когда ты вот-вот провалишься в темноту и тебя ловят за руку в последний момент. И ты доверяешь после подобного только сильнее.

— Нет, нет, — раздражение усиливается, Сатору не хочет поднимать эту логику, в ней всё пусть и работает, а неправильность не скрыть. — Если ты был ему нужен, он не стал бы так делать.

— Я и не был, — Мегуми прижимается к Сатору, закидывает ногу, никакой попытки соблазнить, лишь желание комфорта.

Они молчат, Сатору грустно.

— И с каждым следующим разом это менялось.

Сатору сжимает Мегуми сильно, тот кряхтит и просит успокоиться.

— Ты сам хотел услышать, зачем остро реагировать?

— От ужаса.

— Со мной ничего не случилось.

Внешне, конечно, а внутри? Сатору целует Мегуми в лоб, вдыхает знакомый запах волос, самого Мегуми, чего-то домашнего, того, что сложно связать с услышанным.

— Время истекло, — бурчит Мегуми и подставляет губы, — пора возвращаться к известной программе.

Трахаться не хочется, как и признаваться в этом. Если Мегуми в настроении, то сейчас упустить момент, значит задеть его честь.

Продолжая поцелуй, Мегуми залезает на него и стаскивает очки, хотя те никогда особо не мешали. Сатору закрывает глаза и не думает, тело реагирует само, как десятки раз до этого.

Мегуми срабатывает всегда, как сигнал, и ни одна поломка в системах Сатору не заставит сбиться с курса.