Бездна №00 (1/1)

Было начало августа 199* года. С того момента, когда Эсист попала в деревню, прошло больше четырёх лет. Мало что поменялось с прошлого лета, и ничего не должно было меняться после этого. Оно не должно было нести после себя ничего странного и нового. Правда, в отличие от прошлого лета, это выдалось настолько жарким, что их кондиционер перегрелся от постоянной работы, а уровень воды в реке упал на несколько сантиметров. Прежде чем перейти к основному началу истории, рассмотрим одну небольшую странность, случившуюся в деревне. Деревня была разделена на множество районов, среди которых был район Ямаири. Он был с наименьшим числом жителей, проживающих в нём. Однажды, Сейшина вызвали туда по срочным делам, но, когда он добрался до Ямаири, всё, что он там обнаружил — это четыре трупа, два из которых были совсем свежими, а последние два настолько разложились, что остались в буквальном смысле ручки да ножки. Они были чёрных, коричневых и серых оттенков. Кожа еле держалась на конечностях, скрывая под собой мягкое, гнилое мясо, что отделялось от костей. В них поселились множество личинок, которые там быстро копошились, проедая себе новые пути. Вся странность этой ситуации заключалась в том, что один из свежих трупов обнаружили рядом с двумя гниющими, а, следовательно, несколько дней человек провёл бок о бок трупами и ничего никому не рассказал. Это информация разнеслась по всей деревне быстрее, чем чума и потому, уже через несколько часов, даже такой далёкий от новостей человек, как Эсист узнала об этом. Когда все были в полнейшем шоке от этой новости и недовольно морщились от подробностей, касательных трупов, она чувствовала себя абсолютно на другой волне. Её не пугала эта новость и не вызывала никакого отвращения. Единственное, что она сказала: ?Ну, бывает и такое....?. Через неделю одна богатая семья переехала из другого конца страны в деревню, а точнее, в единственную достопримечательность этой деревни — замок на холме под названием Канемаса. Этот замок был так же уместен в этой деревне, как Библия Сатаны среди книг для дошкольников, которая валялась в куче гнилых и заплесневелых книг в заброшенной церкви. Величественный, огромный, построенный из серых кирпичей и имеющий конусообразные вершины — он возвышался над всей деревней. Эсист не довелось увидеть даже машину, хотя во время их приезда, она отчётливо слышала гул, издающийся этой самой машиной. Это произошло в тот же день, когда Сейшин начал писать свою новую книгу. — Сейшин, — тихо сказала Эсист, осторожно открывая дверь. — Доброй ночи. На дворе было около трёх часов ночи. Всё ещё было темно и лишь небольшая, голубая полоска была на горизонте, но она была настолько слабой, что её было очень сложно заметить. Не ожидая услышать её голос в такую рань, он вздрогнул. — Ты почему не спишь? — спросил он. — Меня разбудил странный шум, — сказала она, поставив чашку с крепким кофе ему на стол так, чтобы она не мешала ему. — Я увидела, что ты не спишь, и решила принести тебе кофе. — Спасибо, — сказал он, положив карандаш и сделав большой глоток кофе. Эсист уже точно знала формулу идеального для него кофе. Одна чайная ложка кофе с горкой, две чайные ложки сахара без горки, половина стакана кипятка и половина стакана молока. — Тебе не обязательно было наводить его. — Да ничего, мне, правда, не трудно. Я всё равно уже не хочу спать, — Эсист села рядом с ним и положила голову на стол. Перед ними был открытый вид на улицу, и можно было видеть дорогу на холм, ведущий в Канемасу.Бросив взгляд на Сейшина, она смотрела, как его рука долго и не торопясь выводила каждую букву на листе бумаги. Было что-то отчаянное в его движениях. Однажды, она его спросила, нравится ему ли это — писать очередную книгу вручную, тратить на неё часы сна ради одной идеи, чтобы потом никто не обратил на неё внимания? На это он лишь ответил, что ему нравится процесс и стремление реализовать идею. Также, он в шутку сказал, что ему просто нравится таким образом мучить себя, после чего слегка покраснел. Всё же, было нечто грустное и неприятное в тот момент. Когда Эсист думала по поводу этого, его портрет начал складываться у неё в голове немного с другого ракурса. Пытаясь прогнать неприятные мысли, она решила нарушить молчание, которое до этого нарушало только скрипение грифеля карандаша об бумагу. — Что ты на этот раз пишешь?Его рука через какое-то время остановилась, и он посмотрел на Эсист слегка уставшим взглядом. — ?Шики? — так я хочу назвать свою новую книгу. Эта история о том, как человек бродит по бескрайней пустыне, на которой вымерло всё живое, — он снял очки и слегка потёр глаза, которые то и дело слипались. — Его изгнали за убийство своего младшего брата. Он не понимал причину этого поступка, и потому мучил себя в неведении. Но младший брат восстал из мёртвых и начал преследовать его. Каждую ночь он появлялся рядом с ним и наблюдал за тем, как души покойников мучают его и выражают своё презрение к старшему брату. Пока что — это всё, что я смог написать. Насчёт середины и концовки я пока не очень сильно уверен, но продолжаю много думать над ней. Эсист молча смотрела на него, воображая всё, что он сказал у себя в голове. Главный герой с растрёпанными длинными волосами и уставшими глазами. Красная от солнца и грязная от бесконечных скитаний по пустыни кожа. На нём такая же одежда, как у людей на картинках в библии, только уже не такая белоснежная, а грязная и порвана во многих местах. Младший брат является полной его противоположностью. Аккуратные волосы, бледная кожа, как у совсем недавно умершего человека. Безупречно чистая одежда, к которой почти никто не прикасался. Глаза абсолютно чёрные и засохшие, похожи на изюм. Глаза, в которых умерло всё живое, всё человеческое. Эсист встала и села за спиной Сейшина, положив свои руки ему на грудь и прижавшись к шее. Насколько бы часто он не повторял, что ему всё равно на тираж его книг и на то, сколько людей его покупают, Эсист видела, как его уверенность в своём хобби слегка падает. Поэтому, ей хотелось подбадривать его, как только можно. Слушая рецензии профессиональных критиков, она училась оценивать его книги, как самый настоящий профессионал, используя сравнения с другими авторами, метафоры и прочие прелести. Только слушая критиков, она понимала, насколько же их слова бывают пустыми. Одну и ту же мысль они постоянно помещают в новую обложку и показывают себя за самых умных. — Какая удивительная история. Я точно уверена, что ты сможешь довести её до совершенства, и она станет шедевром для тебя, — она сказала это сладким голосом, прижимаясь к нему всё плотнее. Эсист почувствовала напряжение и дрожь, что прошли по его телу. — Пока рано так говорить, — он положил свою руку на её руку и крепко сжал. — Но спасибо тебе за такую поддержку. Внезапно ночную идиллию нарушил громкий звук мотора. Несколько машин для перевозок ехали по дороге к замку. Эсист посмотрела в сторону окна, но даже не подняла голову, чтобы увидеть, кто решил проехать по шоссе в столь поздний час. — Что за машина едет в такой поздний час? — спросил Сейшин, который, наконец, отвёл взгляд от работы и посмотрел на улицу. — Неужели в этот замок поселились люди?— Почему ты так уверен?— По какому поводу ещё людям понадобился этот заброшенный замок с тремя грузовыми машинами в три часа ночи?Казалось бы, ничего особо странного, но именно после этого люди начали умирать. Вернее, прошло ещё несколько дней после их приезда и только потом, после смерти одной девушки, что была всё время белой вороной, всё и началось. Умирали сначала единицами, а затем десятками. Похорон стало во много раз больше, что стало большим грузом на их храм. Бабушки и дедушки на лавочках постоянного обсуждали ту или иную смерть члена какой-нибудь влиятельной семьи. По этому поводу в храме даже организовали небольшое собрание, где были Тошио и Ишида (служащий отдела здравоохранения администрации Сотобы). Вечером 25 августа, Мивако была на кладбище в родной деревне, куда она поехала с целью почтить своего умершего отца. Так, по крайней мере, поняла Эсист. Несмотря на своеобразную трагичность события, Мивако просто уехала, предупредив их о позднем возвращении домой. Эсист взяла на себя часть её работы, которая заключалась в приготовлении ужина с последующей уборкой. Сейшин на себя взял заботу об отце, за которым всегда нужно было следить и прибегать к нему по вызову. Когда отец уснул, Сейшин вышел на улицу и, встав у начала лестницы, устремил свой взгляд вдаль. В большинстве домов ещё горел свет. С каждой ночью домов со светом становилось всё меньше и меньше, будто с каждым умершим человеком, в доме умирает и частичка света. О чём в этот момент думал Сейшин? Можно сказать о многом. О смертях, о жизни, о дальнейшей судьбе деревни. Всё это соединялось в одну яркую кислотную палитру мыслей в его голове. — Мурой-сан.... — услышал он тихий звонкий детский голос вдали. Из темноты к нему навстречу поднималась девочка, которую он заметил, только когда она позвала его. — Что ты здесь делаешь? — спросил он, спускаясь к ней поближе. Она стояла и пристально смотрела на него, после чего улыбнулась и сказала, что является поклонницей его романов. — Ты их читала? — Конечно. Мне так сильно понравились ваши книги, что я сама не заметила, как прочитала их все. Шесть длинных романов и два сборника коротких рассказов, это ведь всё? Если да, то я всё прочитала. — Удивительно, впервые встречаю того, кто все их прочитал. Во время разговора выяснилось, что она, соединив факты его биографии, описания храма в недавнем эссе и места на карте, нашла его деревню, после чего переехала вместе со своей семьёй сюда. Подобный поступок заставил его сильно смутиться — чтобы богатая семья могла переехать в богом забытую деревню ради одного лишь него? Звучит, как какой-то анекдот. — Наверное, ты разочарована тем, что я оказался не таким, каким ты себе представляла?По её представлениям, он должен был выглядеть как чёртик или какое-нибудь другое существо, отверженное от этого мира. Подобная детская наивность не могла не заставить его улыбнуться и посмеяться над этим. — Чего ты? Это же полная фантастика. Она повернулась к нему спиной, не убирая рук с головы, которыми показывали рожки и сказала: ?Даже учитывая, что вы выглядите как обычный человек, я не разочарована. Ведь, пусть у вас нет рогов или хвоста, присущих демонам или другим существам, у вас есть....шрам....?Последняя фраза заставила его молниеносно схватить себя за левую руку. До него дошло, что он забыл надеть часы и теперь любой, кто мог его встретить, увидел бы этот шрам. По его телу побежали мурашки. Слова застряли в горле. Однако она не заметила его испуг, а потому продолжала улыбаться. — Кто ты?.... Как тебя зовут?Она спокойно назвала своё имя — Сунако — будто ничего неловкого для него она не сказала. Стоило ему прибавить к её имени частичку ?тян? — характерную частичку после имени, использованную в разговоре — она тут же взбесилась и даже пригрозила ему не называть её имя с этой частичкой. ?Запомните, Мурой-сан, если вы хотите умереть — порезать запястье будет недостаточно? — это была последняя фраза, которую она сказала, после чего начала прыгать через несколько ступенек вниз, пока её силуэт не растворился в темноте. Человек, которого он встретил несколько минут назад, узнал о его секрете, о котором многие знают лишь понаслышке. Он попросил своего редактора не писать факт о попытки самоубийства в его биографии, поэтому она никак не могла знать об этом. Пусть их встреча закончилась на странной для этой ситуации ноте, но он согласился с её последней фразой: ?Если вы хотите умереть — порезать запястье будет недостаточно?. На следующее утро, он рассказал об этом за завтраком Эсист и Мивако. Он не стал упоминать о том, что она знает про его шрам и что она сказала в самый последний момент. Их реакция оказалась абсолютно противоположной его реакции.— Сколько ей было примерно лет? — спросила Эсист, держа в руке остывший успокаивающий чай. — Примерно лет 13, если не меньше. — К тебе ночью пришла 13-летняя поклонница абсолютно одна? — спросила она. — И ты ничего не сказал ей об этом?— Всё произошло слишком быстро. Я даже моргнуть не успел. — Я знаю, что фанаты — страшные люди. Они способны на многое, включая убийство. Какую реакцию можно было ожидать на то, что ночью к нему пришла малолетняя фанатка без сопровождения взрослых? — Мама, а ты что скажешь? — обратился он к Мивако, которая до этого слушала их в пол-уха. — Я не доверяю всем людям, и они не исключение. Может быть, Эсист преувеличивает, но, пожалуйста, будь осторожен. ?И на что я надеялся?? — примерно эта фраза была написана на его лице. Даже Эсист, что почти ничего о ней не знала, прекрасно понимала, что Мивако не тот человек, который может сказать что-то воодушевляющее и успокаивающее. Увидев, как он поник духом и перебирал пальцами, Эсист сбавила свой негатив в эту сторону. — Извини, я, наверное, опять перебарщиваю и накручиваю себя, — она сделала длинную паузу, глубоко вздохнула и закрыла глаза. — Я очень рада за тебя. Если это прибавляет тебе уверенности, то тогда всё хорошо, — любой кошмар писателя или музыканта — это быть никому не нужным вместе со своим творчеством. Зная это, Эсист глубоко вздохнула и дополнила свою фразу. — Я не говорю, что они именно такие фанаты. Я просто говорю, что фанаты бывают разные. Переехать в деревню только ради того, чтобы встретится со своим любимым писателем. Это очень воодушевляет тебя, да? Если ты очень рад этому, то и я рада.Он посмотрел на неё.— Это просто греет мне душу. Возможно, у меня будет, что с ней обсудить. Внезапно в коридоре громко и звонко зазвонил телефон. Обычно звонят либо родственники умерших, договорившись о времени проведения похорон, либо просто ошибившиеся номером. Лишь изредка кто-то звонил по определённому личному делу: редактор книг Сейшина, обсудив ту или иную реплику или Тошио, договорившись о встречи с Сейшином. Редактор перебрался из их маленького города куда-то далеко-далеко, поскольку у него возникли финансовые трудности. Мивако встала из-за стола и, выйдя из кухни, подошла к телефону. — Алло, Мурой слушает. А, это вы. Здравствуйте. Как ваши дела? — голос Мивако звучал уверенно и даже намного бодрее, чем когда-либо. Заинтересовавшись такой внезапной сменой тональности, Эсист тихо встала из-за стола и подошла к ней поближе, встав за углом, — Я рада за вас. У нас? У нас в семье всё замечательно. Недавно Сейшин начал писать новую книгу, опять писал всю ночь. Хоть бы своё здоровье пожалел. В остальном же, у нас всё также как и всегда. Да, мне уже намного лучше, спасибо вам большое. У Шиммей-сана всё так же, как и всегда. Жалуется, конечно, на боль в ногах, но, в принципе, он всегда на неё жалуется. Хорошо, попрошу Сейшина купить эти таблетки. Нет, я и так запомню название, — Эсист была поражена. Никакой усталости в голосе, никакого безразличия в тоне. Она говорила весело и бодро, как самая обычная пожилая женщина. Перед ней был абсолютно другой человек, внешне донельзя похожий на Мивако, — Вчера? — её голос дрогнул и стал значительно тише, — А, вчера....я.....нет, со мной всё в порядке....просто... — она посмотрела в разные стороны, и Эсист рывком отошла в сторону, надеясь, что Мивако не заметила её. Поняв, что рядом никого не было, она продолжила говорить, только более тихим голосом, — Вчера на том кладбище я увидела брата. Ничего, у нас не вышел нормальный разговор, — раздалось продолжительное шипение, во время которого Мивако начала дрожать. Почти незаметно, но, всё же, дрожать, — Вот, поэтому, я и не захотела с ним говорить. Как он вообще посмел после стольких лет прийти туда и делать вид, будто всего того не было?! — её голос стал чуть громче обычного. Эсист могла чувствовать, как она бродит в разные стороны, говоря ей о своём брате, — Эти болезненные воспоминания должны сгнить там же вместе с цветами, — сказала она уже обычным голосом, сжав руку в кулак, — Мне.... — пауза, сопровождающаяся шипением в телефоне. — Нет, ничего.....до свидания...Когда она поставила трубку и повернулась в сторону кухни, то увидела за углом Эсист, которая не успела спрятаться и теперь старалась сделать вид, что ничего не слышала. — Кто это звонил? — спросила Эсист, поняв, что врать бесполезно. — Ты довольно долго говорила.— Ничего особенного. Просто мне звонила мать, узнать, как у нас дела. Она вновь говорила своим прежним голосом, полного безразличия по отношению ко всему. — Мать?! — изумилась Эсист. — Не думала, что ваши родители до сих пор живы. — Нет. Они мне не родные, они — родители моего мужа, но я жила у них с шести лет, поэтому, они мне как родные. У них даже документов на удочерение не было, — она говорила странным темпом голоса. Мёртвое спокойствие и странная задумчивость. Будто слова сами создавались и произносились голосом. — Они растили меня, чтобы после совершеннолетия отдать замуж за него.....не то, чтобы они мне не нравились....просто....мне сложно воспринимать их как своих родных...я ведь даже не знаю какого это — иметь нормальных родителей. В её поведении было нечто странное. Она...грустит? Сложно было понять, что она чувствовала сейчас, Эсист была слишком далека от неё. Мивако никогда ей ничего не рассказывала, никогда не говорила, что она чувствует или просто хотела с ней общаться. Именно поэтому, сейчас, когда она сама не знает, что чувствовать, девушка не могла её понять.— Ты....так радостно разговаривала, что я слышала даже с кухни, — сказала Эсист, выведя женщину из транса. — Ну, да. Они считают, что если я веду себя также как в последние десять лет — я в депрессии и меня надо отправить к врачу. Для них здоровый человек тот, который всегда улыбается и готов выслушать всех и вся. — Какое поверхностное мнение о людях, — сказала она. — А что ты имела в виду, говоря ?нормальная семья??. У тебя были проблемы с родными родителями?— Ты правда хочешь это знать? — угрожающе спросила Мивако. В её глазах начала гореть злоба и презрение, отчего Эсист чуть не вжалась в стенку. — Это действительно то, чего ты сильно хочешь, а не какая-то очередная секундная потребность, которую можно и не удовлетворять, умея контролировать своё любопытство? Ты готова слушать мой рассказ часами, зная, что в нём не будет ничего светлого и радостного, и в конце, возможно, весь твой день испортится из-за него?Эсист замешкалась. Она вообще не была уверенна, зачем вообще решила об этом спросить. Мивако всегда умела брать обычный вопрос и превращать его в нечто настолько странное и унизительное, что после разговора на душе становилось плохо. Она всегда вместо одного короткого предложения могла вытянуть много тягучих и вязких предложений, наполненных скорбью или душевной болью. Эсист лишь виновато опустила глаза, почувствовав, что готова была вот-вот заплакать. —Я просто хотела….узнать о тебе немного больше… — сказала Эсист, закрыв лицо руками.После этого ни Сейшин, ни Мивако не говорили об утреннем инциденте. Ни Мивако не говорила про свой телефонный разговор, ни Сейшин не упоминал про Сунако-тян. Эсист убеждала себя, что она — всего лишь малолетняя поклонница, которая не сможет ему причинить никакого вреда. Впрочем, эти мысли исчезали, как только начинались рабочие дни. Работала она в разных местах: в забегаловке на въезде в деревню, убирая за редкими гостями, что приходили сюда чем-нибудь перекусить, в винной лавке у старика Оокавы, таская ящики с алкоголем, в единственном кафе ?Creol?, также убирая за гостями всё. В каждом из этих мест девушка работала не больше месяца, а после получения зарплаты, уходила на другую работу и работала уже там до новой зарплаты.День был аномально жарким. Никто не хотел никуда идти в такую погоду. Пот стекал ручьями с лица, кожа была ледяной, однако, внутри плоть горела, как куриное филе в микроволновке. Как назло, именно в этот день, ей пришлось выполнять самую трудную работу из всех — таскать тяжёлые ящики с вином из подвала в саму лавку с расстоянием в десять метров под палящим солнцем. Старика не было в лавке, и поэтому ей приходилось работать до самого обеда, не зная ни сколько времени прошло, ни сколько она перетаскала этих ?сраных?, как многие иногда говорят, ящиков. Несмотря на жару, её подбадривали мысли ?Да ладно! Поработаю до пяти вечера и пойду домой. После трёх жара наверняка спадёт...?, но, когда она поставила очередной ящик, то поняла, что не различает ничего вокруг. Вся гамма цветов сменилась с невзрачных на кислотно-фиолетовые. Сама она чувствовала себя так, будто готова была упасть сейчас на грязный пол и спать до завтрашнего утра. Подобное заставило её до смерти испугаться и выбежать на улицу, по пути врезаясь во все столы, стулья и стены. Запнувшись об валяющийся стул, она врезалась сначала головой об косяк двери, потом грудью об ящик. Всё тело ныло и покрывалось потом, а в голове на всю катушку раздавался звук льющегося свежего пенистого шампанского. К ней подбежал мужчина, работающий вместе с ней в кафе ?Creol?, который с испугом смотрел на неё. Она даже не поняла, что к ней кто-то подошёл. Голова стала тяжёлой и болела так сильно, что Эсист всерьез думала о том, чтобы отпилить её. — Эсист-сан, ты в порядке?Она никак на него не реагировала. Он, понимая, что с ней происходит, увёл в лавку, где был кран и заставил её умыть лицо холодной водой, после чего сказал сесть в тенёк и пить воду. Оказалось, что у неё мог случиться солнечный удар из-за долгой трудовой деятельности под палящим солнцем. Ей сказали идти домой и на несколько дней забыть о любой работе, даже самой незначительной, при этом оповестив об этом и храм, дабы она не пошла на другую подработку. Весь остаток дня она провела в комнате Сейшина, сидя напротив вентилятора. Эсист сидела с таким кислым лицом, будто её заставили съесть килограмм нечищеного имбиря. Ноги её были скрещены, одной рукой она слегка прикрыла правую часть лица, при этом несколько пальцев были запущены в волосы, и этой же рукой она опёрлась на колено. Когда она шевелилась, чтобы сменить одну руку на другую, девушка чувствовала, как несколько литров воды булькают в желудке. Мивако достала радио, которое валялось в кладовке, и включила его, чтобы Эсист хоть чуть-чуть расслабилась. — Ты когда-нибудь умрёшь на работе, — сказала она. — Но так от меня будет хоть какая-то польза. По радио играла заводная музыка не самого лучшего качества. Вместо песни они лишь слышали посторонний шум, слабый звук и раздвоение голоса певца, который растягивал иногда ноты так, что это походило на помехи в радио. В какой-то момент, она спросила себя: ?Я работаю потому, что действительно хочу? Или потому, что хочу ?оправдать чьи-то ожидания?, как говорит Сейшин? Я ведь всё равно буду жить также как и всегда, если окажется, что из-за слабого здоровья, я не смогу работать??. Она повторила то же самое, что повторил когда-то и Сейшин — взяла на себя различные обязанности и теперь гадает, ради чего она их соблюдает. Эсист хотела поговорить об этом с Сейшином, но тот молился за покойника на очередных похоронах — слово ?очередные? она начала употреблять только с начала августа, когда в день умирало чуть ли не по несколько человек. К вечеру, на неё напало резкое желание выпить чего-нибудь холодного и закусить чем-нибудь. В храме ничего, кроме чая и кофе не было, поэтому Эсист, взяв деньги, уже хотела уйти, пока её не остановила Мивако. — Ты куда в такой поздний час? — спросила она. — Я ненадолго в магазин схожу.— Зачем?— Куплю железную баночку чего-нибудь холодненького и перекус. Чего-нибудь ещё купить?— Нет, не надо.... — она сделал глоток чая и сделала небольшую паузу. — ?Чего-то холодненького?...сама даже не знаешь, что хочешь, а всё равно идёшь....Эсист вышла на улицу, стараясь спрятать своё недовольное лицо. Под закуской она сразу решила понимать печенья или же какой-нибудь шоколад. На крайний случай, это могли быть чипсы. Благо, она взяла тысячную купюру, потому вопрос цены не был главным. Из-за этого она не стала мелочиться и купила железную банку апельсинового сока. Банка была настолько ледяной, что обжигала кожу, и держать её в одной руке дольше нескольких секунд было невозможно. Купив две пачки печенья с разными вкусами, она расплатилась в магазине и направилась домой, жалея, что не взяла сумку, куда можно было бы сложить всё. Ноготь большого пальца всё время дёргал открывашку, из-за чего она издавала тихое, но раздражительное ?дрынь?. Она хотела прямо здесь поднять открывашку на 90°, услышать тихое шипение и, поднеся к носу, почувствовать сладкий и пьянящий аромат напитка, после чего выпить его за один глоток. Эта идея взяла над ней верх в самом нужном месте. Она села на лавочку и сделала всё так, как это выглядело в голове. Частично она жалела об этом — что открыла её здесь, а не дома. Но с другой стороны, что плохого в том, чтобы выпить на улице, чувствуя ночные запахи и ночную прохладу после аномальной жары? Когда она распаковала одну пачку, она увидела, как к ней идёт супружеская пара с девочкой. Мужчине, одетому в пастельно-голубого оттенка костюм, было где-то 30 или 40 лет. Женщине, одетой в лёгкое платье с различными заурядными узорами, около 20-30 лет. Девочке было 12, если не меньше, лет. Они все дружно поздоровались с ней, улыбаясь широкими улыбками. Девочка даже сделала реверанс: взяла края своего бледного фиолетового платья, скрестила ноги и слегка присела. — Добрый...вечер... — невнятно сказала Эсист. Ей было настолько неловко от их аристократичного вида и реверанса от девочки, что язык провалился в горло. — Вы выглядите растерянной. Мы чем-то вас смущаем? — спросил мужчина, сев рядом с ней настолько близко, что их колени соприкасались. — Разрешите с вами посидеть? — спросила женщина, взяв её за руку и проведя длинными, накрашенными зелёным лаком, ногтями по ладони. Эсист даже не успела ничего сказать или сделать, как женщина села рядом с ней, прижав с другой стороны. — А то ночью не встретишь ни одной души. Это так грустно. Не можешь выйти днём, а ночью никого нет. — А почему не можете? — неловко спросила Эсист, мотая головой в разные стороны, смотря и на него, и на неё. Она неловко отвела взгляд в сторону, и в разговор вступил, судя по всему, её муж. — У моей жены и дочери чувствительность к ультрафиолету, если не использовать медицинские термины и говорить проще. Поэтому, им нельзя долго быть на солнце, так как это приведёт к ужасным последствиям. Появятся волдыри, начнёт краснеть кожа и всё в таком духе. Эсист крепче сжала баночку одной рукой и зажала рот другой. — Это довольно ужасно. И неужели вы сидите весь день дома?— Да. Иначе они могут умереть. Эта болезнь ужасна, но как быть иначе? Жить хочется, а подобные обстоятельства — испытания, проверяющие их волю к жизни. — Довольно хорошо сказано. Вы ведь переехали сюда совсем недавно? И как вам жизнь в деревне? Не соскучились по городской роскоши?Они дружно рассмеялись. Их смех был, как будто ненастоящим, наигранным. Обычно она слышала такой смех по телевизору, когда там показывали различные юмористичные скетчи. — Что вы! — в восторге сказал мужчина. — В деревне ведь так хорошо! Свежий воздух, приятные местные жители, природа, запах осины! Всё это несравнимо с городом, с его запахом бензина и ядовитых газов, выпускаемых из машин. Люди там такие не общительные! Всё время ходят и не замечают друг друга.— Ясно... — неловко сказала Эсист, сделав глоток сока, после чего повернулась к девочке. — А тебе как жить здесь?— Здорово. Я наконец-то встретилась со своим любимым писателем. Вы ведь живёте с ним под одной крышей, да?Она говорила так же восторженно, как и её родители. Постоянные жесты руками, натянутая улыбка и наигранный смех. Присмотревшись к ней внимательнее, Эсист увидела абсолютно чёрные глаза. Никаких очертаний радужки или зрачка — всё было полностью чёрным. В темноте это было бы очень сложно заметить, но сейчас, когда на них падал свет от фонаря, не заметить это было трудно.— Да...он говорил о тебе.....так вот почему ты пришла к нему посреди ночи...из-за своей болезни.... — сказала Эсист, когда девочка (Эсист старалась вспомнить, говорил ли Сейшин её имя или нет) заметила её взгляд на себе. — Да....но, как я вижу, он тоже иногда всю ночь может не спать....это немного радует....?Радует то, что он не высыпается? Радует то, что он пишет до онемения рук? Радует его истощённость??Это неприятное чувство, словно сердце сжимали со всех сторон. Ей хотелось прямо сейчас встать и уйти от них как можно быстрее. Даже несмотря на прохладу этой ночью, ей было жарко, а кожа на груди начала краснеть. Это означало, что она нервничает, а давление повышается. Стараясь успокоиться, она сделала глубокий вдох и выдох. Запах гнили, еле уловимый носом, запах сырой и ледяной земли почувствовала она рядом с ними. Эти запахи окутали её за то время, что они сидели вместе. — Мне хотелось бы ещё раз навестить его, — начала говорить девочка, спрятав руки за спиной. — Можно мне прийти когда-нибудь ещё раз? Когда ему будет удобно встретиться?— Извините, но нет. Творчество Сейшина очень плохо сказывается на его здоровье. Он либо пишет, и тогда его не следует отвлекать, либо спит крепким сном. К тому же, в последнее время у него днём очень много дел, связанных с похоронами, поэтому сон теперь ещё сильнее ему необходим. Мне очень жаль, но, к сожалению, пока что у него нет времени. На самом деле ей просто не хотелось, чтобы такие странные люди были у неё дома. Хоть её слова вовсе не были ложью, многое она предпочла оставить несказанным. Подозрение и презрение росли с каждой новой фразой этой маленькой девочки. Это чувство Эсист ещё не могла объяснить словами — оно было для неё чем-то новым. ?Отвращение?? ?Ненависть?? ?Презрение??. Постепенно они начали её трогать. Сначала просто брали за руки и проводили пальцами по венам и запястьям, а потом, в какой-то момент, рука женщины оказалась на её шее. По ощущениям это было так, будто она прижалась вплотную к холодильнику. Подобное Эсист не могла связать с тем, что на дворе ночь и температура падает. Её рука была неестественно холодной. Как будто к её коже приложили лёд. — А вы верите в вампиров? — спросила девочка, подойдя поближе. — Я не верю в мистических существ. Я не отрицаю, что, возможно, они есть, но не встречала их и, поэтому, не очень верю в это. — А зря...сейчас так много нечисти ходит ночью. Надо быть осторожнее, если не хочешь умереть раньше времени. Теперь Эсист не просто было некомфортно, а ужасно плохо. — С вами конечно весело, но мне пора домой... — сказала она, сделав пятый большой глоток, тем самым допив пол-литра. Она провела рукой по своей шее и достала из-под футболки крестик, который прилип к потной коже и врезался острыми концами в эту самую кожу. Как только он появился из-под футболки, женщина и девочка с ужасом на него посмотрели. Девочка продолжила стоять на своём месте, слегка дрожа, а женщина встала и отошла от Эсист. — Да, думаю нам тоже уже пора. Скоро рассвет, — старалась сказать это спокойно девочка, после чего удалилась вместе со своей матерью. Мужчина извинился и тоже удалился, оставив её наедине со своими мыслям. После, Эсист побежала настолько быстро, что чуть не врезалась в кого-то по пути. По приходу домой, она ничего не сказала и, упав на кровать, уснула, даже не раздеваясь. Эсист не стала рассказывать об инциденте с семьёй. Всё же, она не понимала многих деталей, которые могли бы объяснить происходящее. Подобное начало наталкивать на мысль, что с этой семьёй что-то не так. Причём это была проблема не в самой Эсист, а именно в этой семье, ведь иногда краем уха девушка могла слышать, как точно такие же подозрения высказывают и старики, сидящие на лавочках. У Эсист был отпуск на этой неделе, однако, когда она думала, что можно было бы сегодня сделать, в голове была одна лишь пустота. По словам Мивако, в их лесу очень сильный запах осины и можно было бы в качестве процедуры для лёгких, погулять по нему. Запах леса действовали на её мозг, как очень сильное успокоительное. Запах пленял и будто просил её остаться здесь подольше, что собственного, она и делала. Под ногами то и дело хрустели павшие листья и сухие ветки. Когда она нечаянно касалась стволов деревьев, липкая смола прилипала к коже, как почти застывший клей, не сбросишь. Также она находила здесь трупы различных животных. Например, трупы мелких котят, оставленных на гибель в пакете под большим деревом, или труп белки с простреленным глазом. На дворе был вечер — около шести-семи часов. Солнце вот-вот спрячешься за горизонт. Направляясь домой, она проходило мимо маленького кладбища. Полноценного кладбища со всеми, кто умер в Сотобе, не было. Можно было сказать, что весь лес, окружающий деревню, был одним целым кладбищем. Гробы с трупами можно было найти в каждом метре этой земли в лесу — старые сгниют и появятся новые. Они, в буквальном смысле, наслаиваются друг на друга веками. Именно подобное натолкнуло Сейшина написать небольшое эссе, в котором он так и написал: ?Смерть держит эту деревню в своих объятиях. Она окружает её и изолирует от всего остального мира?. Всё бы ничего, если бы не парень, копающий одну из могил лопатой. Копал он саму могилу, что заставило Эсист напрячься. Причём делал он это усердно, настолько, что выкопали уже добрых полметра. Стоя в зарослях кустов, он не мог заметить её с такого расстояния, в отличие от неё. Это был парень крупного телосложения, одетый в сиреневую рубашку, молочного оттенка коричневые брюки и ботинки. Его небесно голубые волосы росли ёжиком, а несколько более длинных прядей были уложены таким образом, чтобы они напоминали собачьи ушки. Раздался громкий стук. Видимо, край заточенной лопаты упёрся в крышку гроба. От этого громкого и внезапного звука Эсист слегка вздрогнула. Ветки куста, за которым она спряталась, зашуршали и треснули. Парень резко повернул голову в её сторону, и она замерла. Как он мог услышать этот еле заметный шорох с такого дальнего расстояния? Эсист рванула со всех ног. Ступня не успевала касаться земли, а вторая нога уже перемещается на метр вперёд, волоча её за собой. В итоге, у неё появилось больше вопросов, чем ответов. Сейшин пребывал дома не больше нескольких часов, если не считать ночь, когда он писал свой роман, оставляя на сон не больше 4-х часов. Всё остальное время он либо молился за покойников, либо помогал Тошио со смертями. Однажды, он на протяжении нескольких дней без перерыва посещал все семьи, в которых умерли родственники, расспрашивая каждого. Однако когда он отдал результат Тошио, тот не был особо доволен. —И какое отношение это имеет в эпидемии? Сейшин написал на листках список всех умерших за последний месяц людей, указав дату смерти. Почти все, кого он расспрашивал касательно их предположений по поводу смертей, те говорили почти всегда одно и то же. ?Он внезапно взял и уволился за несколько дней до своей смерти?. ?Эта семья переехала через пару дней после смерти члена семьи?. ?Сразу после того, как этот молодой человек уволился, его жена просто взяла и уехала от него, и он через несколько дней скончался?. — Но ведь это странно. Они делают это так быстро, те люди, которые жили здесь больше десятка лет просто взяли и уехали. Никто такое не стал бы делать.....— Не делай вид, будто ты бы тоже не переехал в такой ситуации. Люди просто рисковать не хотят. — Но....— Это ничем мне не поможет. Они переехали и на этом всё. Меня волнует только болезнь и её симптомы. Голос Тошио был раздражённым и ему никак не получалось это раздражение скрыть. Сейшин почувствовал это и спросил:— Я тебя разочаровал? Ты раздражён. Он злостно промычал и закрыл лицо рукой, потирая синяки под глазами. Другую руку он сжал в кулак и направил её в сторону молодого монаха, но тут же остановился и ударил по столу. — Люди умирают одни за другими.... — сквозь зубы говорил Тошио. Если бы Сейшин не видел его лица, то подумал бы, что он плачет. — Я врач и я ничего с этим сделать не могу! СТОЛЬКО ЛЮДЕЙ УЖЕ УМЕРЛО, ВЗРОСЛЫЕ, СТАРИКИ И ДЕТИ, А Я ДАЖЕ НЕ ЗНАЮ, КАК ИЗЛЕЧИТЬ ЭТУ БОЛЕЗНЬ! Он сжал кулак и так сильно ударил по сиденью, что деревянная доска хрустнула и слегка прогнулась в этом месте. — Ты ведь меня хотел ударить сейчас, да? — спросил Сейшин, чувствуя, что сейчас именно он является источником его раздражения. — Ударь меня тогда, если тебя это успокоит. На долю секунды его лицо исказилось в слепой злобе, которая заставила морщины стать ещё виднее. Не смотря на Сейшина, он медленно встал и пошёл в сторону дома, засунув руки в карманы медицинского халата, который уже имел пятна от пролитого кофе и лекарств. Подойдя к дому, он так ударил по его стене кулаком, что Сейшин мог слышать звонкий хруст его костяшек во время удара. — Привет Сейшин, — сказала Эсист, когда он зашёл на кухню. По звукам он изначально подумал, что это была Мивако, ведь обычно в это время (с двух до пяти часов) Эсист всегда была на работе. — Что-то случилось?— Да нет, ничего. Просто немного устал, — говорил он, закрывая рукой щёку. — Ты сегодня решила не идти на работу?Она заваривала кофе и какао, кладя не ложкой, а сыпая прямо из пачки, меря на глаз, сколько граммов насыпала. — Я хотела пойти, чтобы хотя бы немного поработать, в конце концов, я не работала уже несколько дней, но Мивако сказала, что из-за жары не пустит меня.— Понятно. Эсист посмотрела на него, оторвав взгляд от чашки и подозрительно на него посмотрела.— Почему ты прячешь щёку? Покажи.Она взяла его за руку, и, усадив на стул, заставила показать ей лицо. На его лица был яркий след от руки. Бледно-синего цвета пощёчина, из-за которой половина его лица опухла и больше теперь походила на большой синяк. — Кто это сделал? — спрашивала Эсист, доставая пачку льда из морозилки и прижимая её к щеке. — Я просто упал, — сказал он, недовольно поморщившись. Ему казалось, что волокна его плоти медленно начинают отмирать и становиться жёсткими от холода.— Думаешь, я в это поверю? Просто скажи правду, — Эсист говорила спокойно, но уверенно. По её тону сразу было понятно, что она не отстанет, пока не получит правдивый ответ. — Я сам. Я вывел Тошио из себя, он хотел меня ударить, но остановился...... — увидев на лице Эсист полное непонимание сказанных им слов, он остановил свой рассказ. — Не надо заострять на этом внимание. — Что? Это, по-твоему, правильно?Сейшин лишь слабо кивнул. — Ты странный. Я вроде бы знакома с тобой почти пять лет и должна знать тебя, но иногда мне кажется, что я вообще не понимаю тебя и не понимаю то, что происходит внутри твоей головы. — Думаю, не стоит держать лёд. В конце концов, это обыкновенный синяк, ничего серьёзного, — сказал он, взяв руку Эсист и отстранив её от своего лица. В этот момент ей стало неимоверно его жалко. Она хотела ему хоть немного помочь, но он каждый раз говорил, что в этом нет необходимости. Именно в этот момент Эсист чувствовала себя бесполезной. В начале октября одна старушка, постоянно подрабатывающая тем, что продавала наивным людям средства от сглаза и прочие вещи за большие деньги, начала ходить по всей деревне и орать на всех и нести всякую чушь. Она кричала, что семья из Канемасы — это окиагари. Люди, которые и так могли поверить во что угодно, охотно её слушали и некоторые пошли за ней по её маршруту. Самой первой её точкой стал храм, куда она, собственно, и направилась с небольшой толпой. Как бы сильно прихожане храма не пытались её остановить — всё было тщетно. Она размахивала перед ними руками, орала на них и выплёвывала в их адрес всевозможные оскорбления и даже находила в себе смелости хватать их за одежду и трясти. — Пожалуйста, успокойтесь... — просил Сейшин, выставив ладони вперёд, будто ожидая ударов с её стороны. Она вломилась прямо в его комнату, когда он разговаривал с кем-то по телефону. — Ты — влиятельная личность в деревне! Так какого хрена ты сидишь здесь?! И ты ещё называешь себя монахом!— Я собирался.....— Собирался, собирался! — грубо перебила его старуха. — А ты должен делать прямо сейчас! Ты и так почти ничего не делал эти несколько месяцев! — когда он попытался её успокоить, она лишь ударила его по рукам. — Ты — притворный монах! На всю шумиху пришла Эсист, но из-за толпы прихожан, монахов и просто зевак, она не могла пройти в комнату. — Что происходит? — спросила Эсист у одного из монахов. — Икуми-сан взбесилась не на шутку и говорит, что вампиры возвращаются из могил и убивают людей. Старуха всё кричала и кричала, а Сейшин стоял перед ней, опустив взгляд. Стоило ему только начать с ней спорить и стараться защитить самооценку и честь своей семьи, как она заводилась по-новому. — Ты живёшь здесь беззаботной жизнью, не работаешь и, к тому же, получаешь деньги, так почему ты не хочешь оказать нам хоть какую-нибудь помощь?! Твоя задача — молиться за души умерших и успокоить их навсегда. Это ты виноват в том, что они возвращаются из своих могил. Мицуо, что был самым частым прихожанином и ставший частью их семьи, старался оттащить поехавшую старуху подальше от них. — Ты хочешь ударить меня, ДА?! — закричала Икуми, отбиваясь от него. — УДАРИТЬ, ДА?! Все вы такие — собираете со всех нас пожертвования, а потом отбрасывает наши просьбы, как ненужный мусор!! И этого человека мы называем монахом! — она грубо указала своим полусгнившим указательным пальцем на Сейшина, будто тот был последним козлом отпущения. — Все говорят, какой он хороший, как он помогает другим и как кропотливо выполняет свою работу.... — она говорила это с издевательской нежностью, карикатурно изображая всех жителей деревни. — А ведь он хотел бросить нас, решив повеситься!Невольно, будто по инстинкту, Сейшин схватил себя за левое запястье. Кровь начала бурлить по его венам. Кожа на шее покрылась красными пятнами, а руки стали, наоборот, трупного оттенка, покрываясь чёрными пятнами. Это Эсист называла ?наивысшей точкой стресса?. Мицуо старался всеми силами заткнуть ей рот, но она то царапала его, то кусала за пальцы, если он закрывал ей рот. Эсист протискивалась между людьми, чтобы оказаться в комнате, но последние слова Икуми заставили её остановиться:—Ты думаешь, тебе не придётся расплачиваться за все эти смерти?! Ты ошибаешься! Или для тебя в самый крайний момент убить себя — самое правильное решение?! НА ЧТО ТЫ ВООБЩЕ ТРАТИШЬ СВОЮ ЖИЗНЬ?! НА НАПИСАНИЕ ПАРШИВЫХ ДЕШЁВЫХ РОМАНОВ, В КОТОРЫХ ТЫ ОПИСЫВАЕШЬ СВОЁ НЫТЬЁ?! СКОЛЬКО ОНИ ВООБЩЕ СТОЯТ?! ЛУЧШЕ БЫ ПОМОГ МНЕ СПАСТИ ЭТУ ДЕРЕВНЮ, ЧЕМ ПИСАТЬ НИКОМУ НЕ НУЖНЫЕ РОМАНЫ!?Что эта карга себе позволяет?!? — подумала Эсист, с силой раздвинув толпу и врезав ей в лицо костяшками своих хрупких пальцев. Она упала на пол и начала вытирать рот от крови, но, тем самым, она марала своё лицо ещё сильнее. Почти все были удивлены её появлению и её действию. Сейшин посмотрел на неё пустыми глазами, за тонкой пеленой слёз. Видя его красные пятна на шее, бледный оттенок рук с яркими чёрными венами и влажными глазами, Эсист боялась представить, что творилось у него сейчас в голове. Даже не зная, насколько сильно её слова могли его задеть, она чувствовала, насколько слова этой старухи были отвратительными. — Ты что творишь! — закричала она, вставая с пола и отряхивая свою длинную юбку. — Кто тебе давал права приходить сюда и говорить такие вещи? — со злостью сказала Эсист, готовясь придушить её, однако Сейшин схватил её и не отпускал. Дрожь в его руках передалась ей и прошлась по всему телу. — Эсист, успокойся... — тихо прошептал он, чтобы никто не услышал. — Ты только сильнее её злишь. — Правильно, успокой свою слугу, — она отряхнула свою юбку ещё раз. — Когда вы уже все поймёте, что эти приезжие окиагари?!Его руки, что держали её, ослабили свою хватку и просто обнимали её, чувствуя, как Эсист более-менее успокоилась. Когда она посмотрела на его лицо, то увидела в нём настолько сильную тоску и безнадёгу, что он был готов вот-вот заплакать. Икуми не заметила этого, так как теперь объектом её ненависти стала Мивако, которая вышла на весь этот шум из кухни, оставив таблетки и ложку лекарства на кухне. — Чёрт, да хватит говорить такие глупости. Не стыдно, хоть, играть сумасшедшую? — сказала она, находясь за толпой. В тот момент, когда она это сказала, наступила гробовая тишина. Все разошлись, чтобы, не дай Бог, эта старуха не ударила их. Между Икуми и Мивако было пустое пространство. — Нельзя верить? Тогда посмотрим, как ты будешь себя вести, когда и у тебя вся семья помрёт. Ты сама приползёшь ко мне за амулетом.— Зачем мне идти за амулетом, если я и так буду мертва?— Мама.... — сквозь зубы процедил Сейшин, сильнее сжав Эсист. — Какое право ты имеешь умирать раньше, чем тебе положено!? — спросила Икуми. — Мы умираем только тогда, когда Бог решит нам умереть. Хотя, конечно, ты же у нас ни во что не веришь, — Мивако молча слушала её, не показывая ни единой эмоции. Чувствуя, что этих слов было недостаточно, чтобы достучаться до неё, Икуми продолжила. — Как тебя вообще решили выдать замуж именно за нашего настоятеля?! Жена настоятеля должна улыбаться и приветствовать людей, а ты выглядишь так, будто пришла с похорон. ИМЕННО ТАКИЕ, КАК ВЫ — ОВОЩИ, НЕ ЖЕЛАЮЩИЕ ЖИТЬ, РАЗРУШАЮТ ВСЁ И ВЕДУТ НАС В ПУЧИНУ ДЕГРАДАЦИИ, — она уже не просто билась в истерики, а захлёбывалась пеной и дёргала руками так, что кисти болтались в разные стороны, растопырив пальцы. — ДА ПОДОХНИТЕ ВЫ ВСЕ! ЧТО ТЫ, ЧТО ТВОЯ ВЕСЁЛАЯ СЕМЕЙКА!Она замолкла. Рука Мивако резко схватила её за лицо, сжимая руку так сильно, что щёки лезли между челюстями в рот. — Какое право ты имеешь приходить сюда и вести себя, как дома? Пришла, орёшь, говоришь гадости и хочешь, чтобы тебя после всего этого слушали? — это был тот самый тон Мивако. Этот тон заставлял язык упасть в горло. В нём была адская злоба, с которой не сравниться даже гнев Бога и Сатаны вместе взятые. — Я ненавижу таких людей, как ты. Приходите в чужой дом, кричите на нас и втаптываете самым унизительным способом в грязь. Вы забываете о своих словах сразу же, минут через двадцать или тридцать, а такие, как я, живут с ними годами и десятилетиями. Ты хоть понимаешь, скольким жизнь загубила своими резкими словечками? — все стояли и молча слушали Мивако. Никто не хотел и близко к ней подойти из-за чувства неописуемого страха, который она вызывала. Даже Икуми вяло висела и испуганно смотрела на неё. — Если ты гордишься всеми теми мерзкими словами, которыми закидала мою семью и хочешь закинуть ещё столько же — просто возьми и сдохни. Всем будет только лучше без таких животных, как ты. По крайне мере, мне. Мивако отпустила её лицо и ушла, не бросив на старушку даже взгляда. Придя в себя, прихожане храма с силой вышвырнули Икуми из храма, хоть она и сама не сопротивлялась. Сейшин так и продолжил стоять неподвижно. — Как ты? — спросила Эсист, стараясь ослабить его хватку. — Не принимай её слова близко к сердцу. — Я в порядке. Просто.... — он, наконец, выпустил Эсист. — Пожалуйста, попроси маму прийти сюда. Эсист кивнула и быстро побежала её искать. Оказалось, что Мивако была на кухне и, пока женщина не заметила присутствие Эсист, она ложками глотала странную чёрную жидкость с синим оттенком. Девушка видела до этого эту бутылку, из которой она сейчас пила жидкость, но никогда не интересовалась, что это такое. ?Наверное, ещё одно из тысячи лекарств, что Мивако употребляет каждый день по рекомендациям врачей? — думала Эсист. — Мивако, с тобой всё в порядке? — спросила Эсист, положив руку ей на плечо, из-за чего она испугалась и подавилась. — Да... — еле выговорила она. — вполне...мне не очень сейчас хорошо. Когда она убирала бутылку, Эсист краем глаза заметила, что из банки таблеток исчезла добрая треть всего объёма, хотя они только неделю назад её купили. — Можно задать вопрос? — спросила она, после чего получила одобрительны кивок. — Кто такие окиагари?...мне просто интересно. Мивако молчала, закрывая дверцы шкафа, после чего ответила:— Окиагари.... это, якобы, ожившие трупы, выходящие из своих могил и забирающие непослушных детей, которые гуляют по ночам.... эта легенда или скорее страшилка... — по голосу казалось, что ей было очень трудно говорить, но она продолжала. — .... была создана, чтобы дети по ночам не гуляли....ты же знаешь, что тут в лесу есть дикие собаки и тут можно легко заблудиться....— Почему эта старуха связывает смерти людей с этой легендой? Какая здесь связь?— Я не знаю...лучше спроси у неё самой, если она вообще тебя будет слушать... Как Сейшин? Эсист только сейчас вспомнила, что Сейшин просил её позвать Мивако. — Он звал тебя. Просил прийти в его комнату. Её глаза расширились, и она плавно пролетела мимо неё, словно призрак и скрылась за углом. — Ты не должен был всё это слушать, — сказала она, когда увидела его лицо. Девушка встала за дверью и могла слушать каждое их слово. — Вежливость — это не наш случай. Если не ставить таких людей на место, то они в конец обнаглеют. — Я хотел закончить всё это мирным путём. Твоя грубость сильно всех шокировала. Ты ведь понимаешь, что после этого, все ещё сильнее убедятся в том, что ты...— Странная и сумасшедшая? — закончила за него Мивако. — Даже если начнут думать, мне то какая разница? Моя жизнь заканчивается там, где заканчивается храм, я даже на улицу, почти что, не выхожу. — Это самая неправильная позиция. Ты гордишься этим или хвастаешься?— Нет. Я не умею делать ни первое, ни второе. Я просто говорю тебе то, о чём думаю. Именно после этого, Эсист начало казаться, что их семья медленно разваливается. Не в прямом, конечно, смысле, а скорее в косвенном. В чём-то эти мысли имели долю правды, но пока они были лишь мыслями, а не нечто большим. Глава семейства — Шиммей — всегда казался призраком в этой же самой семье. Сколько Эсист помнила, он ни разу не повышал никогда голос, ни разу не показывал свои эмоции и всегда говорил в одной манере речи и одним темпом голоса. Да и выглядел он совсем обычно: белые волосы, которые были коротко пострижены, коричневые глаза, обычное телосложение, слегка темноватый оттенок кожи по сравнению со всеми остальными членами семьи.... Единственная деталь его портрета, которая бросалась в глаза — небольшой шрам на шее сбоку. После его прошлогоднего инсульта, из-за которого он не мог ни ходить, ни нормально двигаться, Шиммей окончательно превратился в ненужную вещь, за которой всё равно продолжали ухаживать чисто из вежливости. Однако, как только выяснилось, что загадочной болезнью заболел один из давних его приятелей, он не просто начал настаивать на том, чтобы навестить его, а начал двигаться, из-за чего часто падал с койки. Эсист, которая в это время чистила метлой коврики для машины, впервые за два года прибежала в его комнату, услышав громкий звук удара чего-то тяжёлого об пол. Там ей открылась следующая картина. Отец Сейшина лежал на полу, ползя к выходу. Так как ноги были парализованы, он использовал только руки. Его выпученные глаза с одержимостью смотрели на дверной проём, а точнее на Эсист. Все в комнате были будто парализованными этим зрелищем. Позже, Мивако сказала ей, что подобного никогда не была за все 36 лет их совместной жизни. Её глаза постоянно смотрели в разные уголки кухни, будто где-то должен был быть ответ на все её вопросы. После этого прошло чуть больше недели. Эсист сказали, что она больше не будет работать в закусочной. Никто ей не объяснил почему, но чётко дали понять, что сюда она может не приходить. — У неё недавно мать умерла....может быть, она всё ещё не отошла.... — сказала Мивако. Она что-то вязала спицами, и потому еле собирала слова. Она делала это настолько медленно, что казалось, она просто сидела со спицами в руках. — С тобой всё в порядке? — спросила Эсист, смотря на её глаза. — Ты выглядишь как убитая, — не дожидаясь комментария со стороны Мивако, она вздохнула. — Впрочем, как и всегда...— Я просто не выспалась. Кстати, сколько времени? Эсист сказала, что время было 11 часов дня, после чего она вскочила и направилась в комнату настоятеля. Через несколько секунд Эсист услышала, как Мивако на весь дом позвала Сейшина, в результате чего, тот в ту же секунду прибежал. Когда они забежали в комнату, то увидели застеленную кровать, в которой никого не было. Мивако была на коленях и прижалась руки к груди, не сводя взгляд с кровати. — А где он? — спросила Эсист. — Он ведь не мог далеко уйти..... — предположил Сейшин, но Мивако тут же его перебила. — Он ведь такой шум устроил в прошлый раз, а сейчас так быстро и незаметно ушёл?Сейшин предлагал поискать его, но даже для него самого это было бы очень тупым поступком. Не могло быть такого, что никто из монахов или прихожан не увидел медленно ползущего по храму старика. Полиция не откликались на их звонки. Единственное, что они могли сделать — это ждать его возвращения. Никто не отреагировал на его исчезновение так остро, как могли бы. На следующий день все вели себя так же обычно, как и всегда. Мивако сказала ей, что это довольно иронично, ведь настоятель в этой деревне по своему влиянию равен Богу, а что это тогда за Бог такой, на исчезновение которого всем плевать? Всю последующую неделю все вели себя обычно, пока не исчез и Сейшин. Сначала Эсист подумала, что он просто в той церкви, но, когда прошёл день, а его не было дома, Мивако уже не на шутку нервничала. Она ничего не разбивала, не рвала и не рассыпала, но в её глазах постоянно была тревога и отчаяние. Казалось, ещё чуть-чуть и она сломается. Эсист старалась всеми силами её успокоить, если бы ей самой не было тошно. Мысли, что если бы она лучше старалась понять, что происходит в деревне, то точно знала бы, где он, разрушали мозг. Эсист взяла на себя готовку и уборку, понимая, в каком состоянии была Мивако. В этом ей помогали и оставшиеся прихожане, что стали жить с ними под одной крышей. Мивако сидела в своей комнате, просто смотря в пустоту и выпивая огромное количество таблеток в сутки. Она ничего не ела, напрочь отказываясь от еды. Однажды в ванне, взяв из мусорного ведра мешок, из которого всё падало, Эсист увидела несколько пакетиков слабительного, на которого она не стала обращать много внимания. Ей не хотелось думать о том, кто и с какой целью их пьёт. Эсист чувствовала, что начинает раскалываться на мелкие кусочки. Несколько месяцев, всего несколько месяцев назад всё было также хорошо, а что теперь?...что пошло не так? Что она сделала не так?... Однажды Мицуо ушёл за пределы храма и вернулся оттуда весь испуганный и встревоженный. Он сказал всем не выходить из храма, после чего тут же удалился. Эсист последние несколько дней расспрашивала его, но единственное, что ей удалось выдавить из него: ?Там началась серьёзная бойня?. Если его слова были правдой, то это значило, что бойня придёт и в их дом. ?Я ведь думала, что мне больше не придётся этого делать...? — думала Эсист, взяв их топор и отнеся к себе в комнату. Это было единственное стоящее оружие в храме. Однажды, за день до трагедии, она вышла за пределы храма, чтобы удостовериться в его словах. Когда она вышла на главную улицу, она увидела следующую картину: толпа людей в грязной от крови одежде бежала с топорами в руках за человеком, чья кожа горела и лопалась. — Пожалуйста, остановитесь! — кричал в панике он, прикрывая своё лицо. Кто-то из толпы бросил в него топор, и тот не очень глубоко врезался ему в спину, из-за чего тот упал на землю, разбив себе лицо. — Дайте мне кол! — завопил старик, держа в руке деревянный молоток. Несколько людей держали за руки и за ноги беднягу. Взяв из чьих-то рук заострённый кол, он вбил его в грудь молотком так, что кровь фонтаном брызгала из груди. Какое-то время он дёргался и кривился от боли, но после замер и стал лежать в застывшей позе. Никто не обратил на Эсист никакого внимания. Все просто побежали и скрылись за углом. Труп продолжал гореть, пока не покрылся твёрдой и чёрной корочкой. Девушка не смогла дотронуться до него. Что-то говорило ей: ?не надо...не стоит?. Пройдя по деревне, она видела эту же самую картину как минимум ещё пять раз, причём эти пять раз были с одними и теми же людьми. Её спрашивали, не хочет ли она присоединиться к ним, но она лишь мотала головой в знак отрицания. Получив то, что она хотела, Эсист ушла обратно в храм. Эсист была нужна храму. Она нужна Мивако. Здесь и сейчас. Когда наступила ночь, Эсист зашла к Мивако в комнату и увидела, что та лежала на спине, сложив руки на животе, как покойник. Глаза смотрели в пустоту на потолке. Она моргала редко и медленно. — Эсист, это ты? Эсист молча подошла к ней и легла рядом, поверх одеяла. — Тебе не лучше? — спросила она. — Мне также плохо, как и всегда, но теперь меня ничто не сможет успокоить. Он ведь точно знал, что я не переживу этого...прекрасно знал и всё равно ушёл. Если бы я знала, что он бросит меня...я бы сломала ему шею собственными руками. — Не говори так. Ты и так меня иногда пугаешь, а такими резкими высказываниями ещё сильнее напрягаешь.— Извини, такой уж я человек. Я порчу тебе настроение, не так ли? Если да, то можешь просто не разговаривать со мной.Она говорила это спокойно, без каких-либо упрёков или злобы. — Нет, просто иногда ты меня пугаешь. Только и всего. Она уже хотел пойти спать в свою комнату, чувствуя, что разговор зашёл в тупик, как вдруг, Мивако взяла её за запястье и крепко сжала его. — Останься со мной на одну ночь, — попросила она. — Мне немного тошно.....и одиноко.Боясь ей перечить, Эсист быстро залезла к ней под одеяло, стараясь не приближаться к ней слишком близко. Накрыв себя тонким одеялом, Эсист лежала на спине, боясь пошевелиться. — Мивако, почему у тебя такой сложный характер? — спросила Эсист. — Я правда хочу это узнать, даже если мне не понравится ответ. — А какой у меня характер? — без иронии спросила она. — Как я могу ответить на твой вопрос, если даже сама этого не знаю? Я не знаю, кто я есть...я не знаю, что я из себя представляю, кроме куска мяса, который был предназначен для рождения наследника. Кто я без титула ?настоятельница?, ?жена? и ?мать??Эсист хотела ответить на её вопрос незамедлительно — всё, казалось бы, было на поверхности. Образ Мивако был гротескным, создавая отдельные свои образы, которые можно было как-нибудь охарактеризовать. Так, по крайне мере, думала Эсист все эти годы. Сейчас до неё дошло, что она даже не знает, что сказать. Слова постоянно вертелись на языке, но они были мутными, а сами буквы расплывчатыми. Эсист молча смотрела на Мивако с испуганными глазами, понимая, что ей абсолютно нечего по этому поводу сказать. В голосе женщины звучало отчаяние, от которого нельзя было скрыться. Отчаяние было таким огромным, словно Мивако была на самом дне мирового океана в окружении постоянных негативных мыслей и эмоций в лице морских чудовищ. — Я ничего больше не могу. Все мои действия и умения — это лишь повторение за другими. Я повторяла слова за окружающими меня людьми и так научилась говорить. Повторяя за матерью, я научилась готовить, вязать и убираться. Всё это делаю не я сама, а моё тело....если в моих руках будут спицы и клубок ниток, я буду вязать. Если их не будет, то буду делать что-нибудь другое....— Так не надо говорить. Все люди что-то из себя представляют. Так, по крайней мере, считает Сейшин... — Эсист заткнулась, вспомнив, что его здесь нет и подтвердить её слова больше никто не может. — ...а я ему верю...его вера и мировоззрение — истины для меня.— Тогда ответь на мой вопрос. — Ты...ты отдалена от истинного понятия жизни...ты живёшь, но абсолютно не как все остальные. Ты похожа по образу жизни на улитку — скрываешься в своём ?доме? и медленно идёшь по жизни, оставляя после себя лишь мимолётную слизь, которая скоро засохнет. Мне всегда кажется, что ты уже ничем не отличаешься от трупа. Я хочу знать, почему ты так сильно отстранилась от людей. Эсист сама была удивлена этим словам. Они моментально сорвались с её губ, когда её нынешний разум даже не подозревал, что они уже зарождаются и медленно превращаются в нечто стоящее. — Я просто слишком часто встречала плохих людей. Я всегда думала, что лучше бы я умерла ещё в утробе. Все вокруг хотели убить меня, сожрать, растоптать всё, что только могло мне принадлежать. Когда это закончилось, из меня сделали больную на голову женщину и подсадили на таблетки, которые медленно меня убивают. Я слишком долго терпела всякие унижения и издевательства. Сама я уже давно умерла, а единственное, что у меня есть — мой собственный сын. Я просто готовлюсь и жду своего конца, который должен вот-вот прийти. Из-за того, что я уже сделала то, ради чего родилась, мне незачем жить. Я из того самого поколения женщин, которые должны быть ходячими матками. По одному виску Эсист медленно потекла слеза, которая была настолько неощутима и незаметна, что девушка её не замечала до тех пор, пока Мивако не стёрла её с виска. — Не надо так говорить, — еле выдавила из себя Эсист. — Это нехорошо...это очень грустно и ужасно...— Сама жизнь грустная и ужасная. Смерть — всего лишь освобождение от всего этого. — Но, ведь у тебя есть семья...любящий и хороший сын...ненадоедливый муж.....я....огромный храм....тихая деревня....— А что из этого мне принадлежит?! — Мивако ввела Эсист в ступор этим резким вопросом. Настолько сильно, что девушка даже не знала, что вообще ответить на это. — Это всё не моё. Я ничего из этого не хотела. — Мивако неожиданно приблизилась к Эсист слишком близко. Положив голову ей на грудь, женщина могла спокойно чувствовать, как ещё молодое и неиспорченное таблетками и вредной едой сердце бьётся об внутренние стенки тела. Эсист затаила дыхание. Мивако была слишком близко — осталось только слиться воедино. Она не могла больше спокойно дышать и шевелиться. Чувствует ли тоже самое Мивако, подумала Эсист, пока та молчала. — Сложно любить то, что тебе насильно навязали. Так они и продолжили лежать. Тесно прижатые друг к другу, слышащие собственные и чужие дыхание и сердцебиение и чувствующие тепло. Возможно, подумала Эсист повернувшись, наконец, к Мивако лицом, она сможет как-нибудь помочь ей, хоть немного. Что, если одиночество порой бывает настолько мучительным, что ты, сам того не понимая, приближаешься к другим людям слишком сильно? Лицо Эсист приближалось к Мивако до тех пор, пока губы не коснулись слегка шершавой поверхности щеки. — Чего ты хотела этим достичь? — спросила Мивако, резко открыв глаза. — Поверь, даже молчание с твоей стороны было бы гораздо полезнее, чем это. — Прости. Я просто подумала....— Лучше не думай тогда вообще. Иногда мне кажется, что думающие люди ещё опаснее и ужаснее не думающих. Люди думают, что тратить усилия, деньги и время на меня приносит только пользу, но я знаю, что это не так. Вместо того, чтобы помочь тому, кто действительно нуждается в помощи, они помогают тому, кто хочет умереть. Забавно, не правда ли?Всё-таки, нет, решила Эсист, она ничем не поможет ей.На следующее утро она проснулась одна. Мивако была на кухне и готовила завтрак. Когда Эсист пришла на кухню, женщина закрыла глаза и слегка наклонила голову вниз в знак приветствия. — Доброе утро, Эсист, — сказала она. — Как спалось?— Неплохо.... — ответила она и села за стол. На часах было десять часов утра. Сегодня на завтрак был омлет, политый сверху соусом, который уже лежал на тарелке. — Осторожно. Я его только что сделала, поэтому он очень горячий, — предупредила её женщина, когда та разделила его на части. Омлет получился мягким и будто таял во рту. Несмотря на предупреждения Мивако, та всё равно съела кусочек, из-за которого обожгла себе язык. Они молча позавтракали, выпили чай и вымыли посуду, проронив лишь несколько фраз. После завтрака, каждый занимался своими делами. Мивако собиралась убраться в своей комнате, где, по её словам, был полный беспорядок. Эсист предлагала свою помощь, но Мивако лишь сказала: ?Я сама справлюсь?. Бродя по храму, её ноги привели в комнату Сейшина, в которой уже четыре дня никого не было. Стол, на котором он писал все свои романы и сборники рассказов, был сложен пополам и спрятан в стене. На огромных стопках черновиков и романов, которые никогда не будут закончены, был виден слой пыли. Без Сейшина, его столика с большой стопкой бумаги и кучей остро заточенных карандашей эта комната была лишь квадратным и пустым пространством. Сейчас, в абсолютной тишине, храм перестал, будто бы, жить. Думая обо всём этом, Эсист продолжала сидеть в его комнате, смотря в пол. Внезапно она услышала крики и звуки ударов. Медленно встав, она, прислушиваясь донельзя, направилась к двери. Громкие и быстрые шаги пробежали прежде, чем она успела открыть дверь. Мельком промелькнула испачканная в крови одежда и блеск топоров. Они вошли в одну из комнат и начали громить все вещи там.— Что происходит? — спросила она у одного из них, но он только оттолкнул её и направился вперёд. — Что они здесь делают?Топоры и молотки были у каждого жителя деревни, даже у её семьи, но огромное количество крови на их одежде ввело её в ступор. Что могло случиться такого, из-за чего они решили прийти к ним в храм и начать громить его? Взяв из своей комнаты топор, который она специально спрятала, Эсист направилась к входу в храм. Когда коридор закончился, Эсист замедлила шаг, а потом и вовсе остановилась. Впереди, в нескольких шагах, была лужа крови. Рука ослабила хватку, и топор с грохотом упал к её ногам. Она сглотнула и продолжила идти вперёд, повторяя себе: ?нет....нет...нет...?. Каждый новый шаг становился тяжелее предыдущего, а когда вся картина предстала перед ней, она и вовсе грохнулась на колени в эту самую лужу. Пришлось приложить немало усилий, чтобы осознать, что этот огромный, избитый и изрезанный кусок мяса, завёрнутый в порванную ткань — это и есть Мивако. Она неподвижно лежала, смотря на Эсист. Девушка надавила пальцами на её грудь и, к её ужасу, ногти втолкнули ткань в расщелину, которую создал топор. Девушка начала тяжело дышать, из-за чего голова начала кружится. Всё вокруг казалось чем-то нереальным. Закрыв испачканными в крови руками глаза, она не слышала ничего вокруг. Перед глазами всё ещё был труп Мивако. Кровь...разбитая голова...мясо...органы... Стоило ей вновь посмотреть на неё, Эсист тут же стошнило. Все колени вместе с шортами оказались в блевотине. Кровь Мивако текла по её лицу вниз вместе с переваренным завтраком.— Нет...нет....нет...нет...нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет... — говорила Эсист . Она не хотела верить в то, что перед ней лежит труп Мивако. Какой угодно, но только не её труп! Она отчаянно начала проверять, нет ли у настоятельницы хоть каких-нибудь признаков жизни. Эти отчаянные попытки и призрачные надежды на самое лучшее ещё сильнее вводили её в отчаяние. Нет пульса, нет дыхание, тело всё ещё было тёплым, однако, это был лишь вопрос времени. Лицо застыло в ужасе, на глаза набежали слёзы, которые начали падать на лицо Мивако, растворяясь в крови. Она закрыла глаза. В её голове появилась эта же комната, в которой не было всего этого....а сейчас.... Она начала кричать во весь голос, схватив руками свою голову и чуть ли не вырывая себе волосы. Отцепившись от волос, она начала со всей силой бить по полу руками. Она наклонилась над трупом и, положив свои руки на её щёки, заметила, что они стали холодными. Слёзы капали на её лицо, смывая следы крови.— ПОЧЕМУ? ЗА ЧТО? — неразборчиво кричала Эсист, обняв труп и прижав его к себе, как можно сильнее. Запах крови и блевотины пропитал воздух вокруг неё. Её футболка теперь была вымазана в крови, однако Эсист этого не замечала. Она не могла вытерпеть то, что человек, который учил её готовить, был огромной частью её счастливой жизни и делился интересными мыслями...был зверски убит... Даже её крик в итоге стал обычным хриплым стоном. Сейчас до неё дошло, что убийцы всё ещё были здесь, в её доме, и громили всё подряд. На крик начали бежать люди, и Эсист, услышав это, доползла на четвереньках до оружия, вытирая слёзы. Старик Оокава вместе с тремя людьми позади, заслонили собой весь проём. — ...зачем....вы это сделали? — еле слышно спросила она, после чего швырнула в них кусок от разбитой вазы, который пролетел между ними. — ЗАЧЕМ?! ЗАЧЕМ ВЫ ЭТО СДЕЛАЛИ?!— Где-то здесь они прячут молодого настоятеля. Они были на стороне шики и поэтому считаются предателями. Эсист смотрела то на Мивако, то на них. Одна лишь мысль, что её убили так жестоко из-за бредней сумасшедших, вывела её из себя. Сжав топор, она рванула на них и по случайному совпадению, именно в этот момент один из них набросился на неё. Острый конец топора врезался в лоб и раскроил ему череп, намертво врезавшись в него. В попытках вытащить топор, Эсист пнула человека ногой, и тот упал на пол. Девушка уже была готова броситься на второго с топором, как Оокава схватил её за руку и потянул вверх. Он так крепко сжал её руку, что та хрустнула, словно засохшая ветка. Второй рукой, он начал наносить сильные удары осколком вазы, который он подобрал, на её вены, ладони и пальцы. Кожа лопалась, вены вскрывались, кости ломались. Она кричала и плакала, всеми силами стараясь высвободиться от его руки. Когда на руке не осталось ни одного места, которого он ещё не задел, Старик отпустил её и, наступив своей огромной ногой на её спину, начал давить на неё. Она всячески дёргалась всеми конечностями, кроме порезанной руки, которая иногда шевелилась, но это приносило ей сильную боль. Кровь тонкими струями текла из всех порезов сразу. — Справедливость должна восторжествовать, — сказал он и приказал всем продолжать обыскивать храм, а сам он продолжал давить на грудную клетку. Из глаз Эсист текли слёзы вперемежку с кровью. Ей было больно, страшно и противно. Изо рта начала течь кровь. От невыносимой боли её стошнило на пол, а от того, что она не могла пошевелиться и вдыхала запах рвоты, её тошнило снова и снова. Он раздавливал её грудную клетку вместе с рёбрами, превращая её в кровавую кашу. Острые концы рёбер впивались в раздавленные лёгкие и другие органы, которые были рядом. Она начала задыхаться и, когда хоть какие-либо сопротивления пропали, он убрал с неё ногу и ушёл туда, куда пошли все остальные. Эсист чувствовала себя так, будто все её внутренности смешались друг с другом и превратились в один сплошной фарш. Рука болела, зудела и заливала кровью всё вокруг. Как только она захотела позвать хоть кого-нибудь на помощь и открыла рот — из неё вылился фонтан крови. Девушка не могла пошевелить даже пальцем на руке. Она чувствовала, как её тело тяжелеет и, начиная с самых пяток, заканчивая головой, медленно умирает. Даже когда перед глазами всё начало темнеть, девушка продолжала смотреть прямо в глаза Мивако. Мёртвые, пустые, пропитанные болью глаза. Эсист хотела дышать, но кровь вместе с желчью полностью заполнили собой её дыхательные пути. В ушах раздавался её собственный пульс. Шум в ушах всё нарастал и нарастал и, в какой-то момент, она ничего не видела и не слышала. От этого ей стало ещё страшнее. Эсист чувствовала, что умирает. Это было неизбежно. Её душа чувствовала неописуемую лёгкость и успела покинуть тело прежде, чем пульс остановился. ............................................................................................................................................................................................................................................