Двадцать девятая притча: Любовь небесная и Любовь земная (1/2)
***
Раскалённому полудню радуются только дураки и влюблённые. Первые, потому что рады всему, вторые, потому что не замечают ничего. Так уж вышло, что по периметру палаццо Ребекки и первых, и вторых было предостаточно.
Дочь в красном шёлке и с диадемой, наспех воткнутой в волосы, из которых Мими и горничная Лукреция попытались соорудить кудри, со стороны могла показаться шедевром. У неё идеально прямая, танцевальная спина, увенчанная кровавым шлейфом, подбородок высеченный из мрамора, и ни малейшего намёка на хищный, острый Беккин нос, проигравший в генетической выборке.
Но этот взгляд Виктории – формалиновый, огнеопасный – с головой выдающий «наркоманию», зависимость от мужчины, которому вручены ключи от всех её спален, красноречивее прочего. Пиратка ужасно далека от Ассоль, что ждёт своего Грея, но отхватила же собственные «алые паруса» и сверкает нездоровой безуминкой.
– Не сучи́ ногой.
– Не сучý, я же не суч… - от смеха Уокер-младшая фыркает, потом хрюкает и Мамонова дочь лизоблюдски вторит подружке.
– Стой ровно.
– Стою, не надо на меня рявкать!
О чём Вики думает? Что представляет? Ей хорошо сейчас, в моменте, или она сумела слепить из вынужденных обстоятельств собственный куличик счастья?
Бекка хочет порадоваться, так положено. В конце концов, её дочь выходит замуж за любимого мужчину – большая, знаете ли, роскошь в Империи. Но мышцы лица не хотят слушаться и улыбка преображается в оскал. Она не знает ни одной истории о простой девчонке и наследном принце, которая бы славно закончилась – мультфильмы Дисней врали с самого её детства и успешно продолжили лживое шествие, когда родилась Виктория.
Вив радовалась её свадьбе?
Это вряд ли.
Знала о беременности и закатывала глаза и банки с мыслью «Яблочко от яблоньки». В представлении её матери Ребекка могла стать кем-то. Вивиан лично видела дочь, скачущую на корóбке передач в чужой тачке, и ухмыльнулась: «Далеко пойдёшь, если не влюбишься».
Получается, не пошла или пошла, но не дошла, потому что отношения с Полом у Бекки до сих пор под вопросом. Она не может сказать, что любила его. И не может сказать, что не любила. Но в одном Ребекка уверена – она чувствовала чувства.
Привычным жестом Уокер-старшая поправляет волосы за ухо, проверяет, на месте ли крест Винчесто: серафим почти сроднилась с цацкой – украшение из тех, что готово врасти в кожу. Адмирону стоит позавидовать этой близости, подобная ему и не снилась.
«Позавидовать и в небытие перевернуться!», - ей зло и холодно и хочется, чтобы он был рядом. Он умел выглядеть органичным в нелепых ситуациях, выворачивать их, как печную рукавицу – смотри, эта сторона чистая, а на ту мы плюнем и разотрём, всё равно никто не увидит.
– Мам.
– Что?
– Ты знаешь здешнюю песню? – Дочь хмурится, сама себе насвистывая мотив и не найдя ответа у Мими. – Что-то про короля, принца и мореплавательницу… В Нижнем мире её поют. Кому-то точно поют! – Брови сводит пуще прежнего, Виктория старательно припоминает слова Агриппины, - вроде бы детям!
– И что в той песне?
– Блин. Принц уходит искать невесту, услышав наказ умирающего отца, но в пути встречает пиратку. Чем?!.. Чем заканчивается эта песня? – Внезапно вопрос становится важным.
Самым важным на балконе.
В Цитадели.
В Империи.
– Ни чем не заканчивается. После свадьбы ничего не заканчивается, Вики. Заканчиваются сказки, фильмы, экзамены. Только не истории, не настоящие истории.
Бекка понятия не имеет, о какой песне речь. И никогда не слышала, чтобы повесть про царевича и простолюдинку хорошо завершалась. Но реальность такова, что в рассказах ставят точку, а жизнь – сплошные многоточия.
И у её дочери ничего не заканчивается…
***
Люцифер вошёл в пору полового созревания, и Сатана уверен, во всех трёх мирах не сыскать никого недовольнее. На лето сын приехал с бровями, сведёнными в одну, полную всех проблем мироздания линию и уже третий месяц кряду ходил с поминальным ликом.
– Скажи, кого ты хочешь убить? – Они в столовой вдвоём, и Король Ада вынужденно откладывает приборы, наблюдая, как зверски наследник тычет вилкой в тарелку.
– Никого. – В ответ рыкнули и продолжили свежевать стейк.
– Понятно, возраст.
– Какой возраст?!
– Возраст, когда хочется тыкать, но ты ещё не соображаешь, куда.
– Отвянь, стар… - прикусить язык сын не успел, тут же награждённый магической оплеухой. Обросшая, взывающая к цирюльнику голова мотнулась своими лохмами над едой. По физиономии расплылся оскал дикаря и волчонка. Мгновение спустя Люций вскочил, бросая салфетку самым демонстративным способом, и пнул стул. – Ну и ешь один.
– С удовольствием. – Не удостоив взгляда, Сатана возвращается к трапезе. Лишь когда дверь за Принцем с шумом хлопает жвалами, добавляет, - просто потрахайся, не то кулак в пыль сотрёшь.
Его ребёнок одарён идеальной внешностью юноши, который станет прекрасным мужчиной. В коктейль из благородства и элегантности добавились лучшие черты его жены, запечатлевая на лице Люцифера особенную, мятежную красоту. Так какого чёрта лысого это, лишённое неловких пубертатных угрей ископаемое мнёт булки вместо того, чтобы мять девку?
Милорд ещё в июне подумывал подложить под него одну из тех, сохранивших молодость гранд-дам, которые могли похвастать как колоссальным опытом, так и супружеской неверностью, но потом решил, что подобному новоделу, повсеместно принятому в благородных Домах, в его дворце не место.
«Сам разберётся, что у баб между ног, - в конце концов, у отпрыска в Школе и учебники в наличии, и анатомию преподают. Хотя Сатана на заре этого измерения таким похвастать не мог, вот и выяснял всё методом тыка, проб и ошибок, иногда – на ощупь. – И ничего, выжили».
Протяжный звон посуды выводит из забытья.
За окнами гремят горшками, терзают глину, кипятят, варят, источают вкусную вонь. Сатана без ума от этой своеобразной мелодии: в ней есть жизнь, она – признак бытия… она, а не спокойная тишь послевоенного Чертога.
Смешно, что он называет Чертогом место, где не было ни единой постройки. То, что успели создать, снесло взрывом, утаскивая в Огненную Бездну, а новое они ещё не возвели, отдавая своим молчанием дань погибшим.
Абсурдное ощущение безжизненности, когда вокруг снуёт куча демонов, но у каждого рот на замкé и скорбная печать поперёк судорожного лба – в его семье тоже кого-то не досчитались.
Глядя на чехарду дворни за витражами, он вспоминает приём первой делегации из Цитадели. Худой мир лучше крепкой ссоры или что они писали ему в посланиях? Лилит шутила «Признай, ты сейчас, как толстопузая хозяйка, что не хочет ударить перед гостями лицом в грязь», а ему нравилась грязь.
И шум.
И гам.
И сточные воды прямо в переулках.
Все они орали вразнобой «Смотрите, мы уцелели, а теперь активно плодимся и размножаемся», хотя парочка приезжих серафимов из тех, кого Милорд находил лояльными и безопасными, всё равно воротили свои дезодорированные носы.
– Что это? – Она морщит свой тонкий, белый клюв и рассматривает поднос, как опасную бактерию. Сатана уверен, Ребекка Уокер из тех женщин, кто способен оседлать тиморскую хтонь, спасаясь от мыши.
– Сбродивший овёс. Думал, у вас это называют пивом.
Блондинка взросло, самодовольно хмыкает за пологом кровати. Так хмыкают голые, уверенные в себе дамочки, которые знают чуть больше собеседника.
– Точно не оно, воняет ужасно.
– У меня было собрание перед твоим прибытием в Чертог, серафим. Мы все сговорились тебе не нравиться. – Это ночь с воскресенья на понедельник, и стол в покоях выглядит полем битвы: бело-красное кимоно – сорванный стяг, золотые перья – контрибуция победителю.
– Давай о деле. Если я соглашаюсь на брак, то ты гарантируешь мне…
– «Если» закончились тремя часами ранее. – В ней его печать и тиснение «Подписанному верить». Он был бесцеремонен на старте, но мама Уокер быстро вошла во вкус, оглашая стены развязными, глухими стонами. – Но если ты голодна, - а она голодна – во всех смыслах голодна, - то можешь присоединиться к трапезе.
– Я не ем в такое время суток.
– Только трахаешься, я понял. – Из алькова показываются ноги – тонкие, длинные, девчачьи. С такими ногами она может позволить себе есть в любое время суток, а то у него и так иллюзия, что сношал малолетку с ручками-палочками. Благо, хоть высокая и есть, за что подержаться.
Кофейная чашка жалобно стукнулась о блюдце и заставила вспомнить, что на приёме Кассиопея. Несколько минут назад он вежливо вручил даме платок и отвернулся, едва вдова разрыдалась. О смерти Зепара в тюрьме Цитадели Сатане было доложено с самого утра, но изображать печаль он не готов ни при каких условиях.
Вместе с гибелью архидемона навсегда исчезли и воспоминания покойника, способные обнажить то, чего знать не нужно.
– Простите, Ваше Величество, - она всхлипывает, бурля как котелок, - я не ждала… не ждала так скоро… Мы с вами только говорили три месяца назад, а теперь его нет.
Финальным аккордом брюнетка заходится рваным гортанным выдохом и внезапно умолкает, стирает разводы туши под глазами, вся подбирается, словно перед броском. Он любит это в демоницах: темнокрылым женщинам его половины мира будто заранее известно, когда наступает время плакать, а когда – сражаться.
Он полагает, реветь после каждой неурядицы демоницы находят не целесообразным. Поэтому дожидаются, когда по манде полетит абсолютно всё и рыдают скопом.
А ещё хозяин Чертога замечает, что три месяца не прошли напрасно. Она стала румянее, не взирая на утрату. И прямо сейчас, в отсутствие слёз, лишь потемневшие, чуть искусанные губы напоминают о поводе.
– Милорд, простите мне мою наглость, но я решила воспользоваться вашей былой привилегией. – Она кланяется, присаживаясь в кресло напротив. Страшно похудевшая с тех пор, когда в последний раз виделись. – Однажды, на июньском балу, вы сказали мне, что я могу на вас рассчитывать.
– И чего же ты хочешь, Кассиопея? – На жену своего былого соратника он смотрит внимательно – дама хоть и поизносилась, но выглядит чертовски красиво.
Ей наверное что-то около сорока, как скажут в другом, нелюбимом Королём измерении. И у неё чёрные, как смоль волосы и неправдоподобно белая кожа. Он лишь раз видел такой контраст, пока «контраст» не потребовал развода и не покинул Чертога.
– Зепар страшно болен, - она не нашла места рукам, которые загрубели. Неявный признак обедневшей чести – смотрите, я выбрала путь белошвейки, а не путь проститутки. – Он… его скоро не станет. И я хочу…
– Хочешь похоронить его здесь, по нашим обрядам?
– Да, Милорд, - женщина кивает – спокойная, смиренная, поистесавшая свою диковатость за годы роскошной, сытой жизни, но в зелёных глазах нет-нет, да мелькнёт что-то первобытное. Лошадка с норовом. – У меня есть знакомые в Цитадели. Они говорят, что заключённых не провожают в последний путь. Даже по их традициям не провожают. Не будет ни ладьи, ни Плата. Только изуверская яма, куда бросят тело и закидают грунтом. Представляете, они их в землю закапывают! – Сначала ему видится живописный страх на её лице, но когда Кассиопея нервозно сжимает густо-бордовый рот в прямую линию, становится ясно – она в гневе.
– Чем болен Зепар?
– Вечностью в казематах. – Крылья вздрагивают. Похоже на пожатие плечами, мол, я не знаю, чем это лечить. – Прошло не так много лет, но ему невыносима сама мысль, что у заключения нет конца, вот и чахнет.
– Ты не глупа, Кассиопея, - чего не скажешь о её муже, - не хуже меня понимаешь, что пожизненный срок – не приговор. Бывают и помилования. Однажды. Когда-нибудь.
Другое дело, что живым Зепар в Чертог вернуться не может – сам не ведая, архидемон слишком много знает. В чужих руках его недавний «решала» тёмных вопросиков опасен, поэтому подарить того серафиму Уокер было логичным решением. Если фигура таит в себе угрозу, её убирают с доски, делегируя мероприятие тем, кого удобно клеймить «врагами»: честно, справедливо и ноль репутационных потерь.
«Несмотря на союзную с Верхним миром, иногда мы теряем наших бойцов. Как и они, как и они!», - этими словами он подытожил заключение Зепара на одном из советов.
– Боюсь, мы с вами оба знаем, мой супруг уже никогда не вернётся на Родину в… полном здравии.
Ах, как дотошно она взирает. Проницательная колхозница, чьи мозги засраны мещанским бытом. Травы, крупы, мешки с мукой, отрезы тканей… У Кассиопеи стали заказывать первые наряды, не только палаточные чехлы – дешёвые и сердитые.
Пальцы, исколотые в кровь.
Поблекшие вещички.
Он видит расчёску из кости левиафана, видит некогда посеребрённые рамки семейных портретов, что темнеют не столько от пыли, сколько от притаившейся нищеты, видит дорогой, но старомодный шёлк подушек – те лежат на слишком узких койках, подобные кровати никогда не застилают столь роскошным бельём.
Дóма нет, вместо него апартаменты. Чтобы обойти их в чужой памяти, достаточно секунды. Чистая пара комнат – её и дочери. Бывшая фаворитка сына, он помнит девчонку Ости. Она вхожа во дворец и смахивает на Кассиопею, только румянца больше и бёдра аппетитнее. В сравнительном уравнении мать проигрывает: это она – бледная тень в пока невидимых, но уже вдовьих одеждах.
Ничто в голове демоницы не выдаёт её особых знаний. Зепар не понял и не просёк, не донёс информацию до семьи, которой та могла бы воспользоваться. Значит женщина покинет зáмок в полном здравии.
В конце концов он – сторонник идеи, что хорошенькие женщины должны жить долго.
По возможности, счастливо.
– Я тебя услышал.
– Значит я могу рассчитывать на ваше поручительство в репатриации тела моего супруга, когда придёт час? – Спокойствие изумляет и приятно будоражит. Она настолько примирилась или завела любовника, с которым жаждет связать себя новыми узами брака?
Милорду чересчур нравятся секреты, чтобы не прикоснуться к одному из них.
– Ты – смелая и рисковая. Такие качества ценны. – Облокотившись на столешницу рядом с гостьей, Сатана приподнимает её подбородок пальцами. – Мне жаль, что я никак не могу изменить судьбу твоего мужа, но я обещаю тебе, что в свой последний путь он отправится отсюда, из адской столицы.
– Если я могу вас чем-то отблагодарить… - она таращится снизу вверх – колко и взволнованно: может, понимает, что он хочет детально прогуляться по схронам памяти, или всё же глуповата, как её муженёк.
– Нет, ничего не нужно. Считай, я верну своему бывшему подчинённому долг, раз он не миновал острога.
– Спасибо-спасибо! – Дама вскакивает, оказываясь близко и превращаясь в благодарную плакальщицу. Трясёт его ладонь и то ли кивает, то ли кланяется своей не аристократической, но всё ещё холёной макушкой.
Каждый раз, проделывая этот номер, пахнущий ошибкой, он вспоминает Шепфу – таким, каким тот пока ещё рисуется в голове. Сатана и сам не уверен, где на импровизированном холсте истина, а где – иллюзия.
Создатель серьёзно был так молод, каким он представляет?
Или это ложное воспоминание?
«Я сожалею о некоторых чудесах, - ему мерещится, что Шепфа сидит у костра, и говорит это задумчиво, неохотно, - но ведь никто не идеален, даже я не идеален. Разве ты не совершал ошибок, сын мой, чтобы не жалеть о них?».
Сатана юн, но догадывается, за что с него спросят. Скребёт в душé в поисках нужной эмоции, не находит и уверенно отвечает «Конечно совершал. Но есть разница. Я о них не жалею. Мои победы, мои поражения, мои ошибки – всё это я».
Зепар – его ошибка.
Но он о ней не жалеет.
Зато жалеет его охочую до жадного поцелуя птицу-вдовицу, чьи пуговки корсажа слишком заманчивые, чтобы не расстегнуть их полностью.
– Тс-с-с, - когда она давит стон, когда отрывает свой багровеющий рот и смотрит туманно, смазанно, влажно, он прикладывает палец к губам и превращается в лукавого кота. – Тебе ужасно одиноко, Кассиопея. А это несправедливо. Роковы́е дамы не имеют права чернеть с тоски.
Кассиопея потом одевалась долго, вальяжно. Медлила, набивая цену. Но мокрые бёдра и пустота мыслей полностью рушили теорию о любовниках и изменах. Он, вероятно, стал единственным за эти девять лет мужчиной, с которым случился секс.
И не надо никакого чтения памяти, чтобы сообразить – она сейчас уверует в своё очарование и попытается разыграть собственную карту, раз масть дочки больше не ко двору.
– Милорд, - даже голос изменился, обрастая искусительной хрипотцой, - я делаю прелестные кисéи. Могу ли я принести в дар одну из них в ближайшие выходные? – Намёк слишком очевиден, и ему становится скучнее скучного.
– Уверен, твой товар может заинтересовать мою домоправительницу, Кассиопея. Хозяйственными делами дворца заведует Саломéя. Сообщи Рондéнту, что я велел ему отвести тебя к ней.
Она коротко кивнула, обдавая своей чисто женской обидой, но поклонилась и попятилась к выходу. Хотя бы тут не растеряла сноровки бывшей придворной дамы, что сечёт на лету – он не заинтересован в фаворитках.
– Сообщила дочери?
– Пока нет, - она даже нарядилась. Естественно в чёрное, но ведь чёрное бывает разным. Только сейчас Король понимает, в прошлый приём не было ни туши, ни румян, ни мерцающих украшений из прошлой, раздольной жизни.
Надо же, вспомнила, что она – женщина, а женщинам следует быть желанными.
– Это правильно.
Детям предписывается верить в чудеса. Про «жили долго и счастливо». Про святого Николауса с красным носом с берегов Коцита. И про отца, что воротится домой.
– Милорд…
– Моя депеша в Цитадель была отправлена в полдень, Кассиопея. – Её по-человечески жалко, как бывает жалко всё красивое, утратившее совершенство интриги. Но ведь и он – не человек. – А больше я тебе ничем не помогу.
Поэтому Сатана ставит точку в коротком рандеву без продолжения.
***
Одному хрену известно, почему они так долго, так медленно плывут в этой посудине.
С каждым ленивым гребком весла адскому сыну начинает казаться, что это временная петля, а они – её заложники. Где-то будут жить и здравствовать альтернативные версии их самих, включая гондольера, пока они бултыхаются посреди Гранд-канала.
«С Непризнанной на вечном, не меняющемся горизонте», - демон поперхнулся мыслью, сообразив, что фантазия – самая что ни на есть быль.
– И что я должен сейчас говорить? – Поперхнулся и отвернулся. Стоило гондоле вырулить в нужную сторону, Люцифер мгновенно выцепил знакомый балкон – слишком приметный, чрезмерно роскошный даже среди других богатых палаццо, - и почувствовал, самое время пересесть нá нос судна. Не пройдёт и минуты, как на площадке покажется фигура, вся из себя идеальная – прямой доставкой из сопливой земной мелодрамы.
Нет, не для того он пушил перья самоиронии, чтобы терять дар речи и просто пялиться на Уокер, как на третье пришествие.
– Внимание-внимание, антихрист на одиннадцать часов! – В отличии от главного «виновника» торжества, Каин не скрывал, что получает удовольствие. – Антихрист и её мамка!
Словно в подтверждение слов товарища, Голиаф пронзительно ударил по струнам бандýры. Играть он не умел, поэтому вышло очень в духе Ребекки Уокер – металлическим скрежетом.
– Мир этому Дому и всем его обитателям! – Балтазар трёт виски́, буквоедствует. Он тут один из немногих, кто бывал на целых трёх свадьбах и на одном сватовстве. – Потом нас должны поприветствовать в ответ. Только после этого произносишь…
Реплика тонет в «музыке», которую Голиаф старается извлечь из инструмента неумелыми попытками. Под пытками.
Но ещё раньше, чем в музыке, чужие слова тонут в горизонте, куда Люций не смог не повернуть головы. Он замечает яркое пятно раньше, чем мысленно выдаёт себе предупреждение. Одно, за ним – второе. А две жёлтых карточки – это уже красная и удаление с поля спокойствия.
Полная аннигиляция слышимости.
Вывих шеи.
Глупо отрицать, что он не думал, как, однажды, женится на этой юной, сумасбродной женщине. Но разум не подкидывал никаких картинок, не разукрашивал фантазию красками, а теперь всё – чрезмерно живое, неправдоподобно реальное: солнце – горячее, запах гнилой воды – не подделка, струны – изнасиловано сипят.
– Я посчитала! – Из его ванной комнаты в школьном кампусе Виктория вылетает разъярённой, как некормленая химера, которую долгие годы держали в погребе.
«И что мне следует сделать с этой информацией, Непризнанная? Спросить, что считала? Или выяснить, почему в душ ты мчала трахнутой и довольной, а вернулась такой, словно у меня в толчке портал в бордель и с десяток демониц, жаждущих секса?», - он не понимает этих мгновенных перемен. Не каждой под силу найти в ванной опасности, приключения и миллион причин соорудить салат, причёску и скандал.
Но так ведь и Уокер – прошмандовка из особенных.
«Такие бабы на дороге не валяются, - подсказывает кто-то взрослый и рассудительный. – Но когда напьются, то валяются!», - безапелляционно подводит итог другой голос – до ребячества нахальный.
– Поздравляю. Ты умеешь считать. – Это всё, чем Люцифер разрождается, исследуя её фигурку из-под кроватного пóлога с пугающим дежавю.
Такой вид – больной и из прошлого.
Но в системе ценностей одного демона миновало слишком мало дней с тех пор, как она вернулась. Иногда, не привлекая внимания и якобы случайно, он задевает её рукой – шлепок по алеющей от секса заднице, скользящее движение по волосам, пальцами по кромке перьев.
Живая?
Не призрак?
Не безумие?
Половина лютого февраля стёрлась в попытках научиться засыпать. Но лучше б у них со сном не вышло и не срослось, потому что быстро выяснил, сны – хуёвая идея. Она тогда и заявилась к нему в рáковой полудрёме – голая, порнографичная, без эстетики, - чтобы повторять свой фокус-покус из ночи в ночи.
«Так и знай, я обязательно приду, я не оставлю тебя в покое, но это, как бы, не правда, как бы даже не пророчество, всего лишь твоя жалкая иллюзия, слабак, что не успел прибыть в Санктуарий вовремя», - отборнейший сорт мазохизма.
Как сорт винограда, только иглами под кожу.
К закату первого весеннего месяца он сам стал привидением в здешних стенах: «Посмотрите направо: тут у нас выставка школьных достижений и страдающий Принц Ада. Но мы все зовём его просто Люций-великомученик. Отчего-то он уверовал, что в нашем измерении больше не найти пизды лучше. Автор «Серафима моего сердца» задумывается о продолжении по мотивам!».
– Я посчитала, сколько раз ты говорил мне «я люблю тебя», и у меня этих раз больше! – Она что, сердится? Пустые буквы, а смыслов-то нагромоздили. Это даже не Первое Слово брачного союза, родственное Клятве Крови, а всего лишь заезженное «бла-бла».
Первое Слово не нарушить без последствий: печальная участь архангела Варфоломея и его магической кастрации известна в каждом из миров. А своим «я люблю тебя» даже сейчас, в эту самую секунду, врёт несколько сотен тысяч Бессмертных.
А вторая сотня с удовольствием хавает ложь.
Королевич знает многих, кто разбрасывается этим предложением, как чаевыми. Спасибо, люблю вас, повысьте ставку за час, носите колготки в крупную сетку, увидимся в следующем веке.
«У тебя менструация, Непризнанная? Или это проверка? Я землю жрать был готов, лишь бы не было никакой новогодней ночи и твоей запущенной программы по самоуничтожению, а ты смету подбила», - он дёргает её за полотенце и вынуждает приземлиться коленками на постель.
– Следи за руками, - потому что это ими Люцифер стаскивает махровый, монашеский стяг и подтягивает бёдра Уокер на своё лицо.
– Чего ты… божечки-кошечки… что началось-то! – Однажды, ужасно не скоро, она постареет и станет говорить «Батюшки мои!», уверен Принц Ада. Но девчонка не умолкает, разливается, - уро-о-ох усвоен: не бесить мужчину с таким языком. Он действительно длин… - договорить у Вики не вышло, и она влажно проглотила окончание, чтобы запеть стонущей сиреной и сигнальным гудком терпящего бедствие круизёра.
Айсберг, Титаник, звёзды.
Последние – в соучастниках.
Они никому ничего не расскажут.
Он такой, Люцифер – сын Сатаны. Ему нравится прикидываться, что всё под контролем, и представлять, как он сбегает – здесь, сейчас, в эту минуту.
Взмахнуть на нос гондолы, сбросить проспоренный пиджак цвета самой сахарной из всех сахарных ват и улететь куда подальше. Может, его Тиморский шельф заждался, а там и до собственной колонии и нового государства недалеко.
А если собственные «оруженосцы» вздумают препятствовать, хватать за крылья, делать неловкие лица, мол, извиняемся, обычно он не справляет нужду под себя, неудобно вышло, сын Сатаны готов поступиться брезгливостью и сигануть в канал.
За бортом в очередной раз неаппетитно хлюпнуло, и Люций уставился на воду. Нет, пожалуй, с брезгливостью не сторговаться: несмотря на иллюзию чистоты, вблизи Гранд-канал напоминает суп. Если присмотреться, будут и тушки водорослей, и рои полудохлых насекомых, а венчает это всё жирная, городская грязь.
От чего-то демон всё равно представляет, что не будет никакой свадьбы – не в этом тысячелетии. Что тогда? Уокер скажет ему? «Ты не пришёл, я поплакала, но строго до ужина, а потом у меня было столько дел, столько дел – захватить новые острова, освободить рабов из темниц, спасти всех мокрых драконов у обочины, попасть в миллионы бед и влюбить в себя миллионы мужиков»?
Мысль такая чёткая, что ему челюсть сводит.
Чёртов лимонный уксус.
Люцифер презирает ревность и всё, что та питает. Но сам же ложками ест это хрючево.
Не будет она с ним говорить, не станет отчитываться, не обидится даже, а разочаруется, как разочаровываются в былых кумирах, зацелованных на постерах детства. Потому что суть этого цирка не в любви, его – к ней, её – к нему, а в общем деле, под которым подписались.
«Вот и относись к этому, как к экзамену», - у внутреннего голоса не осталось отцовских нот. Он стал каким-то своим, знакомым незнакомцем, окончательно взрослым.
И у Люция полная уверенность, что мужики с таким голосом всегда появляются вовремя.
– Это ты! – Вики обличающе взвизгнула, распростёртая на чужих ладонях. Отсюда, снизу вверх, глядя на его вычерченное тусклым светом, ухмыляющееся лицо, ей мерещится, она призвала дьявола. И в тон подыгрывают даже пышные, загустевшие за лето волосы Люцифера, что хорохорятся рожками.
– Ещё кого-то ждёшь, Уокер? – Хотелось прозвучать деловито, но у него очередной приступ болезни глаз. Он не может оторвать те от её влажного, блестящего в ночи рта.
Демону приходится прикладывать усилия, чтобы вспомнить эпитет по-оскорбительнее.
Жабий?
Он называл её губы жабьими?