Сороковой псалом: Бесконечная история (1/2)

***

«Сопротивление бесполезно, - поняла Малена, собирая жалкие остатки платья, что, ещё недавно, как влитое сидело на ней, а теперь повисло клочьями на тонких руках. – Не убежать мне от безумца…».

Мужчина в чёрных доспехах и таком же чёрном, как его прошлое, шлеме, сверлил взглядом качавшиеся полусферы её грудей, выставив вперёд меч и полагая, что это – не единственная негнущаяся вещь в комнате.

– Тёмный колдун Гектор, тело моё ты можешь взять, как брал уже не раз обманом, но душа моя тебе не достанется. И ребёнок… - она перешла на высокие ноты, волнующе откинув рыжую копну волос, - …наследник мой в безопасности!

– Я, - глухо прорычали из-под стали, скидывая обузу с головы, - не Гектор, я – Родрик! – Перед ведьмой и правда стоял тот, кого, когда-то, она любила больше всех песчинок на дне морском, больше всех кувшинок на глади озёрной, больше всех тычинок в череде пестиков.

– Но как?! – Нежные ладони взлетели к разгорячённому лицу всё такой же прекрасной, как он её помнил, женщины. Лохмотья наряда неминуемо упали к ногам. – Я думала, погиб ты! Сгинул вместе с Вильгельмом Рукоблудом, оставив меня совсем одну в этом опасном мире!

– Я выжил, - в голосе сира Родрика сквозили годы странствий, лишений и страшных пыток в тёмных, обтянутых красным бархатом и увешанных кожаными плетьми подвалах леди Алексы. – Где сын мой, владычица моих чресел? – Своими сильно возмужавшими, мускулистыми руками, обветренными всеми зюйд-вестами, серафим прижал Малену к стене, заставляя чувствовать чувства.

– Ангел мой, - в её тоне просквозила сиюминутная дрожь. Она плавилась под его пальцами, как свечной огарок, брошенный в демонический огонь. – Минуло столько лет! Я замужем теперь за Тристаном! И он – отец ребёнку нашему, да супруг мне верный!

– Как ты могла?! С моим врагом заклятым?! И ложе поделить?! – Херувим едва сдерживал ярость, прорывавшуюся из самых потаённых уголков души, и совсем не сдерживал желания, что уже прорвало его тугие панталоны из бычьего покрова и теперь упиралось в обнажённое бедро огневолосой красотки. – Его ты любишь?!

– Ему жена я, - сладко простонала дама выпуклостями губ и прильнула иными выпуклостями, - но его я не люблю. И никогда, конечно, не любила!

Сойдя с ума от слов услышанных, ангел впился в рот своей прекрасной леди таким отчаянным поцелуем, что у той помутился разум, и, без чувств, она упала ему точно в объятья.

– Цветочек мой! Соловушка! Свет душеньки моей! – Родрик встряхнул колдунью, - очнись, слышишь!

– Очнись! – Донни гаркнул, что есть сил, которыми уже не мог похвастать. – Вики, очнись немедленно! – Гулко, глубоко, словно из-под толщи воды слова доносились до затуманенного сознания первокурсницы. – Уокер, Шепфа тебя побери! Приди в себя! – Он явно пытался докричаться уже не первый раз.

Виктория застонала, вырываемая из пьянящего, тягучего, как её собственная кровь, забытья:

– Ч-что? – Отяжелевшие веки не желали подниматься. Разум пребывал в не самом прекрасном, но интригующем продолжении «Серафима моего сердца». Однако зычный окрик ангела разогнал из воображения девушки любые образы – и сира Родрика, и любовь всей его жизни, и изящество кожаных рейтуз.

– Ты его чувствуешь? – Тембр студента был непривычно тихим. «Замученным до смерти…», - с жутким смирением присовокупило сознание.

– Кого? – Не про Тристана же он, право слово. И не про второе дитя, которого колдунья Малена уже носила под сердцем, хоть и не знала об этом. Как и не ведала, кто именно – отец ребёнка.

– Люцифера. – Закряхтел парень. – Он тут. Мы с Моникой давно очнулись. Слышали.

«Он тут?.. – И опять этот сомневающийся тон. – Конечно тут! Даже напрягаться не надо, чтобы ощутить и Печать Крови, и его энергию, и то, что он рядом. За стенкой, но вполне живой».

– Да, чувствую! – В пылу радости Вики дёрнулась и тут же взвизгнула. Боль под лопатками волнами расползалась по телу. Невыносимая настолько, что хочется кошкой бежать как можно дальше, малодушно надеясь, что причина мук исчезнет.

– Слушай, непризнанная. – Судя по голосу, Моника кончалась. От неё не осталось практически ничего: хуже любых ран, хлеще ночного кошмара. – Ты же чёртов транслятор! Мы тут с Донни всё обсудили, пока ты безмятежно валялась на капище в отключке. Транслируй ему наши энергии! Мы бессильны сами по себе, но в нас всё ещё есть магия. – Она закашлялась. Послышались звуки плевков. Такие, обычно, издают старики в хосписах, когда до финала остаётся так мало времени, что медсёстры уже не рискуют отлучаться в уборную. – Кровь… Дьявол! Транслируй, пока не стало слишком поздно, слышишь?!

– Моника права. Адский сынок очень силён. И если он жив и ещё не прорубает себе мечом вход, значит его просто обездвижили количеством того быдла, которое притащил этот чокнутый мудила! Ты не видела, сколько народу нас крутило, а мы ещё были в сознании! – На фоне демоницы присвистывание сокурсника казалось эталоном бодрости. – Забери у нас энергию и транслируй. Давай! Не мешкай! Мы умираем, Уокер! Мы – все!

– Я понятия не имею, как мне это сделать, - Виктория не врала. Но по пальцам рук и ног, что теперь даже не желали слушаться, понимала – от первого до последнего слова Донни прав. Кровопотеря велика, вся троица балансирует на грани. С одной стороны пусть призрачный, но шанс, с другой – темнота, в которой нет ничего. О которой даже на проповедях не рассказывают. – Но я попробую.

– Не медли! – Моника судорожно взвыла. – Иначе это всё вот-вот закончится. Я – точно…

Виктория попыталась представить тот огонь, которым так ловко управляла демоница, и буквально услышала голос Люцифера «Какого он цвета?». Жёлтый, наверное, как и полагается огню. Какого ещё цвета могут быть языки пламени? Но в носу вдруг проклюнулись запахи тропического леса – влажного, живого, хищного. Где-то там, между изогнутых стволов, тенистой башней высилась сама мулатка. Цвет воды, расходящийся от неё кругами, был изумрудным. А сама Моника – отливающая оливковой кожей и почему-то в амазонской одежде, - смотрелась одним из тех диковинных эко-строений, что Уокер не раз видела на презентациях принстонских сокурсников.

Нет, её энергия никакая не жёлтая.

Жгуче-зёлёная, пахнущая преющей листвой и лианами.

Вот какая она.

Внутри завибрировало в подтверждение слов. Брюнетка согласно вскрикнула:

– Хрена… это неприятнее, чем я думала… словно вырывают кусок плоти! Снова!

«А что с твоей энергией, Донни? Ты же как Сабзиро из Мортал Комбата, да? Лёд – это синее, холодное, голубое. Но сам ты совсем иной. Такой простоватый, богатый мальчик, который, кажется, единственный любит пышки в столовой. И сила внутри тебя такая же подрумяненная, хрустящая, сдобная. Самый обычный, ладно скроенный домишко, где каждый угол известен и понятен», - так чётко увидела это перед собой, будто на потолке сменялись слайды.

В детстве, когда Ребекка ещё была жива, Вики часто включали проектор перед сном. Мультфильмы на шторе котировались выше материнских сказок, к которым миссис Уокер питала лютую неприязнь.

Вот и сейчас всё выглядело знакомым «киносеансом». Правда вместо шторы на узком окне мансарды – дырявый зев купола, а вместо сладостной усталости – мышцы, которые начинают отмирать.

Виктория прикрыла глаза, рисуя себе образ Люция. Картинка выходила столь заманчивой, что девушка закусила губу – одуряюще, невозможно красивый, он смотрел в ответ и чуть щурился. Прекрасный, красный взгляд. И сам Люцифер внутри весь такой горячий, сияющий. Но светит отнюдь не опасностью. Он, как монолит, сверкает для неё фантастическим золотом. Мерцает, словно персональное светило, раскалённое добела.

Самая яркая путеводная звезда на небосклоне.

Он, наверняка, из тех людей, кто долго не может уснуть. Сон для наследника Ада – как желанная, но недостижимая страна. Бесконечно далёкая. Пока доберёшься туда, пройдут века, поэтому реальнее закрыть глаза под мерную череду собственного дыхания.

Не герой ни разу.

Скорее – мерзавец, по которому будут сохнуть все фанатки затянувшейся саги.

С первой встречи в начале сентября он повзрослел. Естественно внешности это не касалось. Широкие плечи и острые скулы оставались неизменными, как полагала Вики на многие тысячелетия, а простая бритва, наоборот, была способна преобразить облик в два счёта – от горячего мужика, которым она впервые его увидела, до легкомысленного, гладко выбритого мальчишки, каким он щеголял в Капитуле.

Люцифер неизбежно вырос в том своём состоянии, что в дурацких, дамских романах, которые не терпели ни он, ни она, называли настоящей любовью. Отрицать мог сколько угодно, но правду, как пацана, не скроешь за широкими штанинами: он и только он приходил на помощь, с изысканной ошеломительностью проявлял свою странную заботу, будто демона самого поражало то, что он делает, и вытаскивал её из мест, где она не хотела оказываться.

А ещё, хотя Уокер и не желала с этим соглашаться даже мысленно, именно сатанинское отродье, словно громоотвод, приглушало те молнии неверия, что с самого начала били-искрили из неё во все стороны. Словно центр Вселенной, перетягивал внимание на себя – подзуживая ли, провоцируя ли, но заставляя не сомневаться в происходящем.

Как тут дать слабину, когда на тебя смотрят, как на финал «Мстителей» до показа? Заранее неприязненно, но со всеми затаёнными надеждами. Блин, да на неё так даже экзаменатор не взирал, когда проектную работу сдавала! Что уж говорить про тех парней, которые успели перейти дорогу её короткой земной жизни.

– Забери это всё пожалуйста… - Виктория шепчет мысленно, но выходит, что губами шлёпает. То ли тело не совсем контролируя, то ли поддаваясь тому обожанию, что в ней буйствует.

Господи, да она без ума от него!

Любит всё, что он ей даёт, прекрасно понимая, что это – лишь сотая часть того, что Люций реально способен подарить, проживи они вместе такую огромную, пусть и неуместно разрекламированную в Империи «вечность». Потому что ни к чему ей благочестивый герой, вечно занятый чужой справедливостью. И привычный образ избранника – весёлого, в меру хорошего, в меру нахального, в меру попсового, - тоже померк на его фоне.

Вики ведь даже нравится, что он вроде как её, но в тоже время всегда чуть в отдалении: мол, ты меня колышишь, но не как шторм – море, поэтому просто имей в виду, что у меня ещё пара сотен дел покрупнее твоих сисек.

Хотя сиськи классные.

Куда отныне девались в его компании её хвалёные «Слишком красивые не в моём вкусе» вкупе с девичьей гордостью, требующей заставлять мальчишек бегать хвостом, Уокер не знала. Их пара – не из той истории, где один гонится за другим и от другого разом. За ними и так все спешат, причём с целью разлучить, поэтому только успевай уворачиваться, нанося непоправимые увечья идеальной прожарки во всех мыслимых и немыслимых позах.

И – до чего ж глупо признавать! – но она таки отхватила свою сказку.

Презирая покорность Белоснежки, ненавидя безропотность Золушки и лишь немного радуясь строптивости Мулан и идейности Моаны, Вики сейчас лежит в своём чёртовом «хрустальном гробу» и ждёт волшебного поцелуя.

И уж лучше б с мечами из узумской стали, что рассекут путы, чем без.

«С тобой нескучно, - понимает вдруг студентка со всей ясностью мудрой женщины, убелённой не сединами, но первыми пакетами, не отправленными в мусорку сразу после посещения Walgreens. – И никогда не станет тухло», - он из другого теста. А, может, и не теста вовсе, а смеси особых, местных ингредиентов. Но как бы это было славно, оставь ей судьба достаточно времени раскрыть всю тайну дьявольской рецептуры.

Потому что Уокер вдруг очень сильно верит в нынешнюю жизнь и совсем не хочет с ней прощаться.

***

Фома вспомнил всё.

Как прятался в стогу сена; как улавливал остатками закошмаренного сознания, что сначала убили отца. Как пытали мать, видимо нанося удары. Тугие, звонкие, разлетающиеся по окрестностям почти смешным «Шлёп!». Словно били по коже свежеперетянутого барабана, а не по живой женщине. Как, не получая ответа, вырвали её крылья, выброшенные в окно. Как на этом моменте шумно затворились все прочие окна в трущобах Эгзула. И, в довершении, как она кричала.

Наверное, как все прочие.

– Наш ребёнок не выжил при рождении из-за кровосмешения! – Иначе откуда ещё взяться той байке, что всегда преподносилась единственно верной: полукровки погибают, не протянув и трёх дней.

Вероятно именно тогда эти воины в сияющих доспехах пытались считать мысли, но события опередили намерения. К дому подоспел приятель. Тщедушный идиот. Нищий пацан, у которого не было никого, кроме оглохшего в Многовековой войне деда-демона, да затасканной до потных жёлтых пятен рубашки.

Он и спросить-то ничего не успел, лишь в дверь стукнулся, как один из солдат оттолкнул её, впуская неудачника внутрь…

– А мам-ма… - его рот болезненно кривился. Про Люцифера он почти забыл, рассказывая свою выболенную, выблеванную за десятки столетий историю самому мирозданию, - … она же всегда мама. Она – до последнего мат-ть! Крикнула мальчишке «Беги!», тем самым обрекая чужого ребёнка на верную гибель. Чтобы… тут же оказ-заться убитой. – Тренер всхлипнул. Всем своим печальным видом демонстрировал трагедию, достойную античности, вызывая в адском наследнике нешуточное желание отрезать себе кисти золотыми путами и растереть педагогическую челюсть до зубного порошка. – Убила знакомое дитя, чтобы спасти родное!

Сначала Фома ненавидел именно тех, пришедших в отчий дом ангелов. Не помнил ни одного лица, но с математической точностью воспроизводил в голове узоры и шипы на их сапогах. Потом, успешно угодив в самый центр Нижнего мира – его талант к полётам не оставил его без куска хлеба, - пылал местью к Цитадели в целом.

Вдоволь наслушавшись при дворе о всех деяниях главного советника Эрагона и его прихвостней, почти уверовал, кто причина всех его бед и неспособности жить дальше. Пока, однажды, не спас самого директора Кроули.

Тоже серафима.

Тоже небесного чиновника.

Неожиданно неплохого.

Мужчина, чьи крылья отказали на глазах у Фомы, пошатнул его убеждения. Ангел оказался по-отцовски добросердечным, даже отзывчивым. И совсем не походил на чиновника, способного ратовать за Закон об Уничтожении.

– И тогда ты решил предъявить Шепфе, которому тысячи лет никто уже не видел? – Люций старательно отвлекал внимание. Повод имелся достаточный. Буквально пару минут назад его, обмозговавшего все варианты, как освободиться из паутины, созданной специально для того, чтобы не вырваться, прошибло волной чужой энергии. Даже трёх. Холод, жар и что-то такое, что он узнал бы даже в полном беспамятстве.

Он, конечно, кретин тот ещё. Похуже Фомы Неверующего. Раз сначала списал это на приступ ужаса, лишь после понимая: пробрал не страх, а план. План спасения одной девчонки, которая сейчас погибает за дверью, и только он способен это исправить.

«Не сдаёшься… никогда не сдаёшься… сообразили там что-то на троих, хýевы неспокойные недо-покойнички… Не вздумайте! Не смей, милая… блять, Уокер, не надо, подожди, дай мне только добраться до тебя…», - времени много не понадобилось. Люций чувствовал, что теперь может управлять огнём и холодом на совсем новом уровне. И это подходило как нельзя кстати.

Безумец на ступенях всё ещё продолжал заговариваться, а демон уже вовсю замораживал ладонями основание колонны. Простое решение – превратить камень в лёд, а затем хорошенечко толкнуть назад огненной сферой, тем самым защищая себя от обломков.

Как Непризнанная разобралась, что и куда транслировать, демон планировал выяснять у неё лично на протяжении ближайших трёх миллионов лет. Допрашивать с пристрастием святой Инквизиции, каждым судебным вердиктом приговаривая эту ненормальную девицу к очередному веку общественных работ – под ним, на нём и – убедили, согласен! – иногда, изредка, плечо к плечу.

В голове отказывалось укладываться, что будет, если её не будет.

Это как спросить, что случится, если утром не взойдёт солнце, а в сумерках – не засияет луна. Как поинтересоваться, что станет с рыбой, которую выкинут на сушу. И что станет с драконами, которых лишат неба.

Настолько невероятное, что просто не может быть.

Камень под пальцами, распластанными по колонне, стал совсем ледяным, но в полутьме и бреду Фома не замечал изменений. Маниакально бубня себе под нос, он всё пытался дотянуть до уровня классического злодея, что вступает в долгие разговоры, неизбежно приводящие к собственному краху.

Только связанный собеседник общаться не желал.

Потому что всё, о чём Люцифер думал, это что вот так оно в настоящей жизни и происходит: в новогоднюю, якобы счастливую ночь; в месте, где не должно быть ни его, ни её; в череде крошечных, блядских, злых случайностей, которые привели к оковам и ране на рёбрах, а как сильно пострадала Уокер, он пока и предположить не может.

Это в уважаемом земным плебсом кино герои величественно сражаются на поле боя, побеждая с пафосом на устах или погибая с тем же пафосом. А в реальности на них просто однажды падает кирпич.

И Гневное море не вскипает.

И снег не окрашивается красным.

И орлы не прилетают на помощь в соцветия вспаханных руин.

– Вся несправед-дливость – от Шепфы. – С очередным вздохом Фома рожает мысль, которую произнёс не меньше десятка раз. – Служба в Чертоге сослужила мне, уж извините за тавтологию, Ваше Высочество, хорош-шую службу. Я ведь работал в Доме Вельзевула. Оттуда и узнал, что низшие на Кругах имеют доступ к душам умерших. – Тренер потёр лоб и бросил взгляд на помещение, за которым притаился жатвенный алтарь. По его прикидкам, жертвоприношение вот-вот завершится. – Интересно получ-чается, да? Мы – Бессмертные – самые сложные и опасные существа на этой планете, но с чем-то аморфным взаимодействовать не можем. А черти, бесы, раззаки, которых лег-гко с десяток положить одним нашим импульсом, без проблем крутят в котлах грешников, то и дело снуя между физическим и нефизическим мирами. И уж сколько интересного там, среди грешников, могут накопать, даже д-диву даёшься!

Попав в Школу сразу в двух статусах – как учитель Крылоборства и как шпион Сатаны, - он довольно быстро нашёл себе занятие по душе – пропадал в библиотеке. Именно там и наткнулся на полную подшивку «Священного Писания». Газета, издаваемая Небесами с незапамятных времён, оказалась настоящим складом знаний.

Король Ада только-только начал собирать так называемых «четырёх всадников Апокалипсиса», а Фома уже догадался – Огненный меч Гавриила не канул ни в какое небытие, а был расплавлен в кузнице, где его и выковали.

С ветерком слетать в Эдем, разгрести там завалы, отпугивая местных «призраков», найти остатки инсендиума и изготовить из них кинжал, оказалось всего лишь вопросом времени. На полноценное оружие металла не хватило, но и тонкого лезвия ножа было достаточно, чтобы призвать Создателя к серьёзному разговору.

В конце концов, на разный лад об этом судачили все легенды, предания и сказания, которые тренер сумел обнаружить. В каждой – простая мысль: Санктуарий Скифы и Церцеи был построен на камне, лично благословлённым Шепфой.

«Я услышу всех, кто будет просить здесь не за себя».

Скрестить идею с тёмным обрядом призыва и напитанным кровью Огненным-Уже-Не-Мечом, которые способен нанести раны, что не будут заживать от регенерации, было вопросом времени.

Ещё в прошлом году Фома лелеял план провернуть дельце на соревновании первокурсников, но гороскоп и отсутствие непризнанных в академии диктовали свои условия.

В этом – словно сошлись все звёзды.

Сначала появляется глупышка Палмер. Затем ему удаётся подкупить низшее звено на одном из Кругов, которое доставляет по озеру ветхий пергамент. Это даже не было сложно, Защитные чары Школы настроены на вторжение людей, но никак не раззаков, которых они даже не распознáют.