Двадцать шестой псалом: Серебряная монетка (1/2)

Покончив с письмом и выставив Рондента за двери залы, Сатана вернулся к работе – статуэтка в ловких руках выходила отменная: что-то среднее между падшим ангелом и мифическим монстром из преданий, что водились на самых забытых островах в сердце Гневного моря. Не способные перейти этот водный рубеж, заполняли каждый клочок отведённой им земли, пока сами друг друга и не пожрали.

Проведя рукой по отрастающей и, увы, уже седой щетине, Король подумал, что не мешало бы побриться самому, а то и позвать в Чертог царского цирюльника. Пусть и бороду уберёт, и причёску в порядок приведёт, потому что даже повод имеется – скоро на руках будет третий артефакт Апокалипсиса.

Честно говоря, Сатана до сих пор не верил такой скорой удаче.

Послание.

Из Школы.

Да ещё и от нежданного соратника!

Впрочем, присланный свиток средней древности мужчина проверил лично – подделка была исключена. Само собой оценил всю убогую комедийность непристойного положения Цитадели: Эрагон, видимо, так сильно боялся сообщать Шепфе в период Многолетней войны, что Глас они профукали наравне с Кубком, что создал достойную копию, раз даже его люди приняли реликвию за настоящую.

А теперь именно у него – у Сатаны, - в руке находится, выражаясь фигурально, клубок Ариадны, конец которого может привести к находке. Не зря же он отправил лучший отряд Адского Легиона в место столь далёкое и ущербное, что его и на карте Империи не найти, если не знать, куда смотреть.

Оторвавшись и от рассуждений, и от наковальни, Его Величество отхлебнул давно остывший кофе и поймал взглядом блеск тусклого, затянутого вечным смогом нижней столицы солнца на фресках вдоль стен. Глаза скользнули по портрету сына: совсем ещё маленький, не старше семи земных лет, Люцифер с хитрым прищуром взирал со стеклянной композиции строго вперёд, словно следя за происходящим в Чертоге.

Когда наследник был совсем мальчишкой и играл в прятки с тапками под кроватью, румяные щёки его были пределом мечтаний любой мамаши и притчей во языцех по совместительству. Поэтому, когда на поклон к Сатане пришёл какой-то известный художник из числа ангелов – хлипкий и гнусавый мужичонка, пропахший яичными белкáми, что лепил агитационные мозаики и фрески, тот не удивился.

Не то Рагуэль, не то Фануэль… Неважно.

Главное, что тот умолял Короля Ада предоставить ему своего красивого сына в качестве модели для фрески «Жареная пища – здоровые дети». Так вот и оказался портрет адского принца с лукавым взглядом среди прочих «шедевров» агитационной деятельности Совета, которой, к слову, они регулярно «украшали» путевые камни и придорожные таверны.

Пройдёт лет двенадцать, и уже сам Люций приложит все усилия, чтобы факт этот оставался тайной, покрытой мраком. Однако – Сатана был уверен, - до сих пор, идя в заведения вроде «Последнего Синода» или «Мятежного соска», а то и забираясь в Цитадель, чтобы посетить «Свисток и утку», отпрыск наверняка замечает, как какие-то престарелые и сердобольные толстухи смотрят на него с умилением, любовью и слезами на глазах. После чего тут же спешит пройти мимо, потому что знает, что это значит: они уже захаживали в местный трактир в то время, когда картинка о пользе жаренной пищи с его портретом и подписью «На картине изображён Люцифер – сын Сатаны» висела у дверей.

«Тогда тебя ещё можно было заставить слушаться», - некстати пронеслось в голове: «Предложить посидеть на престоле, пока пернатый богомаз делает свою работу, например. А теперь ты позируешь разве что для светских сплетен, которым страшно интересно, как ноги человеческой дочери выбили твои жалкие остатки мозгов…», - Отец Падших сморщился, вряд ли отдавая себе отчёт, что именно волнует его больше – что этот лоб носится с Уокер-младшей как с писаной торбой или… что не спросил у него на всю эту бурную, влюблённую, гормональную деятельность разрешения.

Сжал в пальцах свежевыкованную статуэтку и уставился на неё, не мигая: «Вот это я из тебя и слеплю, сын. Артефакты соберутся, пророчество свершится, шах и мат будут поставлены», - и он сшиб фигуркой белого короля с шахматной доски.

***

«Приветствую тебя, моя дорогая Малена, рубин моего сердца и опиат моего естества, а также шлю низкий поклон твоим атласным башмачкам и всему, что выше!

Прости, что долго не писал, но обстоятельства забрасывают нас с Вильгельмом всё дальше и дальше от цивилизации. И птицам всё труднее доносить до меня твои послания, а мне – отправлять тебе свои.

Мы много путешествуем и ведём походный образ жизни. Что, конечно же, не означает, что я забыл тебя, судьбы моей колдунья. Оруженосец уже устал придумывать мне скабрезные прозвища вроде «Херувим с большим в дороге» и «Дурак, любовью заклеймённый». Впрочем, мы-то с тобой знаем, что он просто завидует. Хоть бы уже и на его пути встретился кто-то. Тогда он станет более понимающим даже к моему выражению лица, когда я вскрываю свитки с твоими письмами, предварительно одарив твою фамильную печать ровно сотней поцелуев.

Скифа и Церцея! Не могу более продолжать, так как этого непризнанного рыцаря без страха и упрёка коза только что укусила в средоточие мужской силы. Допишу письмо позже…», - сгорая со стыда, небесный житель отбросил перо и воззрился на леди Алексу.

– Довольна ли ты, плутовка?! – Он обречённо покачал головой. – Соврал возлюбленной своей я, приняв весь грех, который уж теперь не искупить!

– Полноте печалиться, Родрик, - красотка в чёрном, кожаном трико, чуть более подходящим мужскому, нежели женскому гардеробу, облокотилась на твёрдый, как и намерения ангела не сдаваться под напором её чар, стол и выпятила литые, смуглые груди, - ваш друг Вильгельм уже вкушает радости сладострастия. Не изволите ли присоединиться? Или, хотя бы, посмотреть?

– Конечно нет, - оскорблённо воскликнул сир Родрик, доставая пенсне из вдруг ставших тесными штанов. – Разве что, одним глазом… дабы убедиться, что он жив и здоров!».

Мими захлопнула книгу, читать всё равно не получалось. С шальным блеском в глазах она вынуждена была признать: святой угодник оказался святым негодником.

Ни чем другим устроенную им порнографию объяснить демоница была не в силах. Да и не пыталась особо, пребывая в прекрасном, свежеоттраханном состоянии, пока Дино – её красивый, идеально сложенный, такой немаленький в самых правильных местах Дино! – мылся в душе.

Сидела на его кровати, подоткнув простынь подмышки, и глупо хлопала своими длиннющими ресницами, не понимая, в какой момент ситуация вышла из-под её личного контроля, раз всё, что дочь Мамона успела за последние сорок минут – это громко и протяжно стонать, царапая ангелу спину в районе крыльев.

Услышав, как хлопнула дверь ванной комнаты, вскинула взгляд и уставилась на белое полотенце, намотанное на эти его теперь уже не безгрешные, узкие бёдра.

– Что это было, Дино – сын Фенцио? – Она хихикнула, осознавая, что тупая, девчачья улыбка с лица сойдёт ещё очень-очень нескоро.

– Ещё скажи, что ты не хотела. – Блондин буквально процитировал первокурсницу с последней совместной тренировки и, скользнув глазами по фигурке в постели, смущённо подумал, что поторопился с душем. Тело недвусмысленно требовало повторить весь тот акробатический театр, что они с Мими устроили ранее.

– Это было… неожиданно. – Брюнетка подпёрла хорошенькую головку, взбивая и без того взлохмаченные волосы и затапливая его осознанием, что, такая растрёпанная, она нравится ему куда больше. – Вернёшь мне мои книги?

– Всё ещё хочешь лишить меня увлекательного чтения? – Он оторвался от шкафа и развернулся к студентке, приближаясь на несколько шагов. – Зачем?

– Не люблю, когда меня обманывают. – Демоница надула губы, но без особой обиды. Скорее, сохраняя лицо и отыгрывая роль оскорблённой невинности. Хотя какая уж тут невинность, когда её чёрные перья разбросаны по его кровати, а между ног до сих пор сладко тянет от быстрых, дерзких, совсем не ангельских движений мужского тела. – Сначала обещаешь тренировать, потом целуешь, затем пропадаешь, а теперь и трахаешь. – Тут же заметила, как он скривился от этого слова, и злорадно подумала: «Ах, сладкому, белокрылому мальчику не нравятся такие грубости, да?.. Прости, гуд бой, но сексом это не назовёшь. Ты просто грязно меня поимел, если не сказать больше…». - А у самого из комнаты белобрысая овца выруливает. Такого себе даже сир Родрик в доме епископа Персидского не позволял! Хотя в той оргии под действием амулетов страсти вынужденно и поучаствовал!

– Мими – дочь Мамона, - он сделал ещё несколько шагов к ней и внезапно оказался на расстоянии вытянутой руки, - моя бывшая хотела поговорить. Но, - парень вдруг понял, что он вообще-то не обязан оправдываться, ни в чём перед ней не провинился и никому ничего не должен. Или уже должен?.. – даже в этом я ей отказал.

– Верни! – Капризно не унималась брюнетка. – Иначе мне придётся тебя пытать.

Он хлопнул своими красивыми голубыми глазами и не смог не растянуть губы в ухмылке – стало понятно, что ради этой подводки первокурсница и затевала весь свой монолог якобы ревнивой дамы. Весёлая сексуальная игра, которой в его жизни прежде не случалось. Как и не случалось демоницы Мими, способной, оказывается, запускать какие-то невероятные химические процессы в мозгах, раз он ни секунды не вспоминал ни о правилах, ни о законах, ни даже об Уокер.

Пусть последняя останется в далёких, сломленных, самых болезненных мечтах, которым не суждено сбыться.

Пусть станет Той Женщиной, которая подрезала крылья.

Пусть упокоится в его мыслях в статусе лихорадки, разрушительной бури, смятения и самосожжения на костре её серых глаз.

Сейчас он смотрел совсем на другую и чувствовал себя не ангелом и даже не демоном, а чёртовым фениксом, которого пробудили к жизни. Спящим Красавцем, чей грустный сон был нарушен тёмными губами и розовыми пятками, так хорошо утыкавшимися ему куда-то в поясницу, когда Дино словно переключился с режима благодетельного сына бывшего престола на режим поршневого двигателя внутреннего сгорания.

Наклонился над ней и шепнул в запрокинутое личико:

– Пытай, дьяволица, это наша война. – Иного Мими и не требовалось. В конце концов она уже выкинула руку, срывая с него полотенце, и дёрнула блондина на себя сверху, твёрдо намереваясь показать, что такое настоящий секс с одной очень маленькой, но очень резвой Тёмной.

Ну а как иначе, когда во всей Школе, во всём Озёрном Крае, во всей Империи оставалось ещё не меньше доброй полусотни догматов, которые они не успели нарушить?!..

***

Ребекка раздражённо приложила дверью обратно: она тут из кожи вон лезет, чтобы выстроить чёртовы мосты с этой своей малолетней копией, а у той на уме лишь Ад и яд, именуемый мужчиной – когда по началу сладко, но итог всегда один: «Такая же, как и я. Идиотка, влюбившаяся в любовь».

Викторию они с Полом зачали рано. Глупо, поспешно, случайно. Она и замуж-то за него не собиралась: милый, наивный простачок – таких не любят, лишь позволяют себя любить. Держала Уокера запасным аэродромом, окрестив перспективным инженером, но сильно нескоро. А с его туповатой техасской манерой общения – быть может, никогда. И думать не думала отправляться под венец.

Но в тот вечер шёл дождь, а из головы не шло рабочее повышение: старшая медсестра в Принстон Плейнсборо, новая ступенька, новый виток, новые перспективы… новое ни-че-го. Потому что всё это не имело к Ребекке Саммерс никакого отношения. Должность получила коллега по имени Тина, и, как отлично был осведомлён весь рабочий коллектив, сделала это самым доступным, самым древним, самым проверенным способом – потрахалась с главой отделения.

Невысокая Ребекка с маленькой, крепкой грудью и аппетитной, но узкой задницей на фоне латиноамериканской сотоварки с формами, не уступавшими прессующей в ту пору все чарты Дженнифер Лопес, просто потерялась.

Поэтому, когда Пол забрал её в непогоду из больницы, единственное, что Всё-Ещё-Младшая-Медсестра хотела доказать самой себе – что умеет работать бёдрами до трудовых мозолей ничуть не хуже.

Дешёвая машина, дешёвое пиво на заправке, дешёвые резинки и совершенно счастливый Уокер.

Ей, в целом, тоже понравилось.

Если не считать итога.

Сделанная в пыльном Шевроле Корвет Вики Уокер явно очень хотела попасть в земной мир. И никакие презервативы не стали для неё помехой. Примерно так Ребекка Саммерс рассуждала, уходя из абортария, откуда, так и не дождавшись своей очереди, сбежала и снова залезла в койку Пола, сообщая благую весть.

До тошноты славный малый, он тут же сделал ей предложение, скрутив кольцо из бумажной салфетки.

Увидев эту композицию и с ужасом представив всё то кошмарное будущее, которое совсем не призрачно замаячило на горизонте, девушка едва успела долететь до туалета, где её и вырвало. А когда вернулась, с видом монаршей особы приняла и руку, и сердце, и «украшение», и даже порцию причитаний о раннем токсикозе, которого с ней так и не случилось, ибо Саммерс просто полоскало от того прокисшего чаудера, в который уже начала превращаться её собственная жизнь.

Унизительное, тщедушное, жалкое существование «как у всех», для которого она никогда не была создана, от которого всегда бежала. Росла с этим чувством ещё с тех пор, когда умудрилась произвестись на свет на задворках Алабамы в такой же скучной и правильной семейке, какую ей сулила жизнь с Полом Уокером.

Но было одно но – она хотела этого ребёнка, который страстно желал быть сделанным: «И жертвовать своими планами ради тебя я тоже хотела…».

Профессия инженера приносила свои плоды, и за пару лет Пол стал зарабатывать вполне сносно. Они обновили машину и даже смогли позволить себе дом – пусть небольшой, но собственный, под скромный ипотечный процент. Не менялось лишь одно: счастливая святая простота и глупость главы семейства. Его амбиции на фоне жены были просто дохлыми щенками рядом со стаей волков, но именно Ребекка была вынуждена сидеть в декретном отпуске, просыпаясь по ночам от неспокойной, нетерпеливой Вики, требовавшей всего и сразу.

В один из таких дней, когда полугодовалая дочь верещала так, что у бывшей Саммерс начал дёргаться глаз, она взяла подушку и просто стояла над постелью девчонки, ловя себя на жуткой мысли – она любит это создание больше всего на свете, но жить с ней в одном мире просто не может, и кому-то из них надо сдохнуть, чтобы второй обрёл покой.

Пока закрывала дверь в ванную комнату, поняла – ничего не изменилось. Виктория орёт, а она её обожает и ненавидит одновременно, презирая себя за то, что вновь позволила чему-то плебейскому, стылому, как отмокающие в тазу пелёнки, не созданному для Ребекки, войти и нарушить обретённое величие – портить ту её новую жизнь, для которой она родилась, о которой всегда мечтала, к которой стремилась с самого начала.

И до самого конца.

Оказавшегося отнюдь не финалом.

Первые полгода в Школе ангелов и демонов дались непросто. На весь старший первый курс, куда её отправили, она оказалась самой взрослой и всего лишь одной из двух непризнанных в тот год. Вторая – не далёкая азиатка Зензен, погибшая в пожаре то ли на Тайване, то ли в Гонконге, сопливых двадцати двух лет от роду. Говорить с по сути девчонкой, которая и жизни-то не видела, двадцатисемилетней Ребекке было не о чем, хотя та честно набивалась в подруги.

С соседкой по комнате – урождённой демоницей Карлой – отношения тоже не складывались. Градус презрения к смертным буквально зашкаливал в крохотных апартаментах, где им приходилось ютиться и как-то делить квадратные метры.

Тёмная, конечно, не утруждала себя уважением к личным вещам Уокер. И из окна то и дело вылетали её дешёвые платья, косметика с земных заданий и даже конспекты.

Точка невозврата случилась в ноябре, когда Карла устроила скандал из-за белокурых волос в сливе душа и метнула во двор фотографию Вики – единственное, что Ребекка выкрала из собственного дома, посетив тот лишь однажды.

Вот тогда-то она и вмазала демонице.

Никаких магических энергий, никакого колдовства, никакой супер-силы… Просто лупила белокожую и красноглазую соседку что есть мочи и таскала за волосы, хоть и была ниже ростом.

Очень быстро выяснилось, что Бессмертные не умеют драться руками, а покойницы из Алабамы – как раз наоборот. Поэтому, пока Карла вопила и пыталась сконцентрировать силовой приём, чтобы дать сдачи, Ребекка потрепала её до кровавых слюней и заплывшего глаза.

Жаловаться к учителям, естественно, никто не пошёл. Более того, с этой битвы при Сельме у них воцарился худой, но мир, который можно было охарактеризовать как «Ты не трогаешь меня – я не трогаю тебя».

И то ли от безделья, то ли от желания хоть с кем-то общаться и не чувствовать себя изгоем, Ребекка первой вписалась в участницы рождественской постановки, в которой студенты традиционно не спешили актёрствовать. Миловидное личико и баптистский хор в далёком детстве сделали своё дело – она получила главную роль Джульетты, подмечая, что партнёром новая преподавательница Мисселина поставила старшекурсника Винчесто.

Конечно, Уокер была о нём наслышана: она же умерла, а не оглохла. Лощёный, критически красивый мужик в академии примерно её возраста из баснословно богатой семейки, прямиком из Ада и с идеальной прожаркой, как лучший стейк в нью-йоркском Match 65. Именно про него шептались в женских туалетах, именно он заставлял девушек стонать от липких, влажных снов со своим участием и именно по нему сохла большая часть её шапочных знакомых.

На первой же репетиции мужчина бросил ей:

– Сколько ты надевала это платье, непризнанная? – Усмехаясь от многочисленных крючков и застёжек. – Триста лет?

Поэтому после, в гримёрной, она смело припомнила:

– Справишься быстрее?

Демон, определённо, справился. Содрал с неё наряд юной девственницы из Вероны секунд за тридцать, порвав пару оборок и женские трусы, и оттрахал прямо на туалетном столике, заставив дважды кончить только от того, что она ног под собой не чувствовала, забитая его членом под завязку.

С тех пор – Уокер была уверена, - его несомненно магические части тела, словно ключ, открыли в ней какую-то новую сущность, о которой, ранее, она лишь смутно догадывалась.

Вынужденная подолгу приходить в себя после каждой актёрской вычитки, Ребекка часами отмокала в душе и не понимала, что такого он с ней делает, что она даже имя своё забывает в процессе, распираемая им до звёздной пыли перед глазами, способная лишь бессвязно соглашаться на что угодно.

Уокер и раньше не отличалась кротостью в постели, периодически шокируя в целом неплохого, но такого обычного Пола своими желаниями, а тут ей словно развязали руки – с Винчесто можно было абсолютно всё.

О, она даже помнила, как и когда он в неё влюбился. Не просто осознал, что регулярно трахает Ребекку, напрочь забыв про всех былых подружек, а втрескался по самые кончики красивых ушей под копной тёмных волос.

В тот вечер они были на крыше кампуса в компании секса и Глифта. Спектакль только отгремел, в главном зале бушевал его величество бал, а демон уже растягивал будущего серафима собой, зажав между колоннами на вершине здания. А когда кончили оба, Уокер, совершенно голая, ходила по краю парапета, чувствуя себя настолько юной и беззаботной, словно эта жизнь и этот мужчина – единственно правильное настоящее, что могло с ней приключиться.

Повернула голову и поняла, он лежит на скамейке, курит и неотрывно смотрит на сияющую в свете луны девичью кожу тем особым взглядом, который говорит больше любых слов. После чего, не особо утруждая себя в общении с какой-то непризнанной, Винчесто впервые затащил её в свою спальню.

В спальню, в которой спустя целый год, она скажет, что она его любит, а он, что она – никто.

– Зайди ко мне после. Матвей проводит, - Уокер-старшая отчеканила Виктории через стену и пошла прочь, не подозревая, как с другой стороны ванной комнаты щеколда вернулась на своё законное место не без помощи чужой, демонической магии.

***

– Нравится, Уокер? – Его хриплый, пробирающий до самого нутра шёпот обжигает ухо. – Включи воду сильнее.

Ловкие руки. Наглые, развратные пальцы. А ступни буквально колет от исступления, что логично, потому что она топчется ими по колючим осколкам былой гордости и даже не краснеет.

– Зачем? – Вики едва дышит от противоречивых ощущений: Люцифер ни на секунду не замедлил своих движений, распаляясь от возможности вытворять с ней всё это в присутствии того, кто совершенно не рад их связи.

– Затем, что сейчас ты будешь очень… очень громко кричать, - говорит это так, что она понимает – точно будет, точно громко, - и крутит ручку крана.

Люций ловит себя на дикой мысли – в мире больше ничего нет, остались лишь эта комната, Непризнанная и его совершенно мальчишеское желание быть в ней назло всем ядовитым мамашам их бесконечной истории. Двигаться в ней пальцами, натирать её внутри с тупым, шальным остервенением, замечая, как вся она сжимается и бессовестно течёт ему на запястья, потому что узкое влагалище пытается компенсировать количеством смазки ещё более тугое проникновение выше.

«Ты сейчас кончишь от моей руки, чтобы оказаться до мозгов забитой моим хером и кончить ещё раз, оченьплохаядевочка… Такая отвратительно прекрасная Уокер, что я уже хочу вылизывать свои ладони, на которые ты льёшься, как самая ошеломительная сука. Я, блять, в тебе умываться хочу… мне самому страшно от того, как сильно я хочу тебя ебать… словно мы оба умираем, и это наша предсмертная агония… будто на поле боя, где мне оторвало ноги, руки и крылья, но я всё равно ползу к тебе, чтобы уткнуться в тебя носом и испустить дух вот здесь, сейчас, подле, между… в самое неподходящее время, в самый ненужный момент, в самом непригодном для этого месте… наивно пялю тебя, думая, просто надеясь, что нащупаю там, между твоих тонких стенок, ту власть, что ты надо мной имеешь и смогу, наконец, заставить её всю вытечь…».

Размышляет об одном, а говорит, уже привычно, другое. Прогибает девичье тело ещё больше, долбит рукой, тиская до остроты возбуждённую грудь, и до сладости приятно насилует её пошлым шёпотом: о том, какая она – чудесная маленькая шлюшка, и том, как славно её потрясающая жопа будет смотреться на его члене, заполненная спермой.

– Божечкикошечки… - Вики погибает. Реально горит и недвусмысленно полагает, что у неё температура выше всех допустимых норм даже для Бессмертной, но лишь подаётся бёдрами навстречу, с прискорбием понимая, что он может уже и не двигать своей ладонью, и её тело всё сделает само.

– Меня злит статус анального недосмотра, - его язык чертит узоры от скулы до шеи, и она точно знает, кожу в этом месте разъест до костей, словно под действием щёлочи, - потому что ты – моя распоследняя шалава, Непризнанная, и все твои дырки – тоже мои. – Ускоряется и с силой затыкает ей рот другой ладонью, потому что не соврал – Виктория кричит. – Ты – конченная нарушительница, траханная мной юная блядь… херова Лолита, подставляющая свою пизду и задницу даже тогда, когда твоя охуевшая мать в очередной раз от тебя что-то требует. – Вбивает ладонь до основания и с бешеной скоростью проделывает путь обратно, только чтобы повторить этот процесс – лучше собственного оргазма, лучше всех адских тронов, лучше хéровой вечности. Чувствует, как она уже почти готова, и припечатывает, - знаешь, что делают с такими жадно хлюпающими девочками? Их разъёбывают вусмерть. В глотку, в попку, в тесную дырку. Чтобы ноги свести не могла. Чтобы присесть была не в силах. Чтобы глотать было больно. Только лечь и течь. И кончать. Сделаешь это для меня, Уокер?

И она делает.

Распутно, правильно, на «отлично» исполняет просьбу, пульсируя и трепеща на пальцах. Готовая уверовать в магию этого чёртового голоса у своего впечатанного в кафель лица, хотя отлично знает – никакие чары искушения не применялись.

Но Люцифер не даёт обмякнуть: убирая руку с промежности, тут же поворачивает к себе, с нажимом приподнимает тело, отводя её ногу в сторону, и медленно, словно оттягивая момент, входит. До головокружительных трипов в мозгу, до её охуенных, запредельно распахнутых зенок, до собственных закусанных губ.

«Блядскийтвойрод… до чего же ты узкая, мокрая и готовая подмахивать своими бёдрами, пока мы оба не вымрем от переёбли. И как хочется дольше, но вряд ли у меня найдутся силы драть тебя даже пару жалких минут! Не смотри, Уокер, не смотри. Это не растянет удовольствие. Слишком охуенная… Слишком красивая для Непризнанной…».

Виктория двигается вперёд, пластаясь крыльями по стене ванной комнаты и открывая ему полный доступ к прыгающим сиськам.

Почти счастливая, что кончит ещё раз.

Почти готовая конкурировать с душевой лейкой по количеству производимой влаги.

Почти уверенная – однажды она уже не встанет из-под этого мужчины, и это будет самой комично-грандиозной гибелью в истории всех трёх миров.

– У тебя скверный характер, - ладонь Люцифера смещается с груди ей на щёки и плотно сжимает, заставляя рот распахнуться ещё шире, - не сбегай от меня.

– Я не… - но он не даёт проговорить, ещё крепче стискивая девичье лицо.

– Я не закончил. – Двигается в ней, такой до невозможности твёрдый, что, от трения, всё внутри Виктории уже способно блестеть. Да что там… она полагает, внутри сияют, минимум, целых две Медведицы и созвездие какого-нибудь Ориона. – Не сбегай от меня, тупица, потому что я всегда найду тебя и приволоку обратно, чем бы мне это не грозило.

– Не сквернее твоего, дебил! – Вики освобождается из плена ладони и шипит ему в губы, пока плотный жар внизу живота растёт в страшной прогрессии. – Ты со своими играми чуть не спалил нас! – Хочет стукнуть по плечу, но Люцифер как раз склоняет голову и больно кусает розовый сосок.

Виктория и сама не понимает, что из неё вырывается – стон или раздражённый крик, - да и не стремится разобраться: слишком всё это не человечески хорошо, чтобы хотеть остановиться.

И ладонь свою Непризнанная тоже не останавливает, лупит ей со всей силой куда-то между его ухом и скулой, заставляя глаза демона заалеть.

«И не будешь ты ни покорной, ни спокойной, да?.. И мы будем сраться, бить посуду, ломать мебель, рвать шторы и, скорее всего, беспощадно пиздиться. И это будет самым лучшим, что с нами случалось, Уокер», - едва думает, как тут же сжимает поднятую ногу и вколачивает себя в её влажное тело, придавливая голову девицы лбом: «Рассказывай, какой я хуёвый, растянутая моим хуем. Мы – идеальная пара, Непризнанная. Мы даже больше… Мы – идеальная падла».

Но рассказам не остаётся места.