Пролог (1/1)

Пахло отвратно.На Гария никто не обратил внимания, ни в первый день, ни во второй, ни после. Его периодически обездвиживали, переводили в другие комнаты, но всё по одному помещению без окон, судя по всему — подвалу. Какова будет его судьба, объяснить никто не удосуживался. Уж казнить так казнили бы, слишком много знает. Например, кто такой их великий и ужасный Твирин.Метаморфоза нервного мальчика Тимофея даже немного занимала, метаморфоза брата — нет. Тот будто всегда таким был. Когда целился из ружья.Будущее своё Гарий принимал спокойно. Все знают, что армию проигравших ничего не ждёт, пусть бы она проиграла единственно потому, что сама решила сдаться.Особенно в таких случаях.Но место заключения выбрали интересное. И других узников не видно, хотя ему ли сомневаться в колоннах пленников.Еду и воду приносили хмурые мужики и ещё более хмурые девки, с ним не церемонились, как с пленным офицером, но и не издевались, как над живым трупом.Однажды старый ссохшийся человек в чём-то белом, между робой и халатом, вошёл с парой вооружённых мужиков. Его попросили не сопротивляться, залили что-то в глаз. Гарий не думал бунтовать, как не думал и унижаться до вопросов.На следующий день глаз перестал видеть. Старик приходил ещё несколько раз, осматривал, качал головой. После не появлялся.Едкий запах растворил границу дня и ночи.Когда Андрей пришёл, оставалось лишь усмехнуться.— Что ты мне можешь предложить, если я всё равно мертвец?— Всё кончилось, — устало ответил тот. — Всё, чему ты мог помешать. Инкогнито Твирина разрушить и теперь можно, но ключевой роли это не сыграет.— Да вы никак установили власть? — Гарий опять усмехнулся.— Во всей Росской Конфедерации.— Я не буду разевать рот и спрашивать ?что?? и ?как??, не надейся.— Не надеюсь. Знаешь, с демографией у нас туго, рабочих рук не хватает.— И на тебя пахать я не буду.В напряжённом лице Андрея проглядывали вовсе не муки совести, а непривычка к запаху. А для Гария он исчез, стал естественной частью окружающего мира.— Не на меня, а на свою страну.Ничуть не изменился. В упор не желал понимать одну-единственную мысль.— А сейчас мы где?— Что?— Ну где я всё это время провёл, что со мной должно было быть?Андрей даже не задумался. Скрывать правду единственно из этических соображений, без практического смысла — глупо. Это не все понимают, но он понимает, и спасибо лешему.— Алхимики. Проводят эксперименты над людьми. Родства нашего, видно, побоялись.— Вот и поговорили, братец.Поговорили-то поговорили, но после его ухода легче не стало. Где должно было быть моральное удовлетворение от гордости, осознания — он ещё что-то решает, осталось только посасывание под ложечкой и головокружение.Свет тусклой лампы, молчаливые лица, знакомые до зубовного скрежета трещины на потолке. Делать зарубки и оставлять трагические подписи Гарий не стал бы никогда — у него есть гордость.Слишком много для зарубок и трагических подписей, слишком мало, чтобы хоронить себя ни за что. Фамильная черта.— Эй, — окликнул он вошедшего, не вставая с кровати и даже не поворачиваясь со спины на бок. — Позови моего брата.