Рай в шалаше (1/1)

07.05.19?Мы уже обе не пытаемся бежать. Впрочем, как и выяснять что-то. Просто наслаждаемся на наших личных территориях, касаясь во все возможные мгновенья друг друга ладонями или разговаривая улыбками и глазами.Человек устает. Вот и мы обе устали. Поэтому просто урываем моменты тепла не только австралийского солнца, с которым должны скоро попрощаться, но и жара наших голых участков тел, когда кладем обе уставшие головы на плечи друг друга в душном аэропорту или жмемся под одним одеялом в номере отеля под звонкий стук капель по кафельному полу открытого балкона.Нас все устраивает. Даже меня. И мой перфекционизм, чьи точки над буквами i собрала и раскидала неизвестность, а он и не торопится их подобрать и расставить по местам. Все хорошо; костер наших отношений тепло горит и в пожар пока не перерастает. Но надолго ли?На часах 20:40. И да, на концерт Билли меня опять не взяла. И по Брисбену погулять тоже не дала. Не то, чтобы мое состояние было ужасным (температура медленно, но верно движется в сторону нормы, а набухшие миндалины прекращают в зеркале гореть ядовито красным), но Айлиш, включив свою одну сотую процента на все двести, грозными океанами заставляет сидеть в номере и страдать ерундой. Хотя ерундой полезной. Потому что сейчас, водя ручкой по бумаге, пытаюсь собрать по кусочкам мысли. Мысли, которые пока не касаются Билли (меня же все устраивает в наших особых ?рабочих? отношениях).1 — Лия. Сердце уже не скрипит так, как раньше, стоит имени скользнуть с губ. От этого легче и... тяжелей одновременно. Потому что все, что связано с ней, твердо упирается теперь в Билли (кто же знал, что у них парных привычек настолько много?). Пайрет, как и Лия, безумно любит перебирать в своих пальцах пряди моих или своих волос, внюхиваться в их запах, закрывая глаза, и накручивать их на свои милые пальчики, от которых, в последнее время, я не могу отвести глаз. А ещё Билли, как и Лия, спит ?звездой?, если меня нет рядом; а стоит ей почувствовать шевеление на второй части постели, то тут же заключает в крепкие объятья и, причмокивая, устраивает свой носик рядом с моим ухом и сопит точь-в-точь как котенок. На завтрак Билли ест всегда миндальную кашу, сверху приправленную клубникой или черникой, а на обед предпочитает супу пару тостов с авокадо и помидорами. А ещё Айлиш... Блять! Блять, вот опять! Я же писала про Лию, а теперь... хочу зачеркнуть написанные сверху строчки, но, перечитывая их пятый раз, понимаю, что не могу. Улыбаюсь, как больная на всю кукушку, но... Реслер, блять!После разговора с Аней я стала тщательно и внимательно следить за проносящимися друг за другом мыслями о Билли; включила ?фильтр?, так сказать. Потому что невыносимо было видеть пришедшую с прогулки по Таунсвиллу мокрую от жары Пайрет, на которой моя майка, итак в обтяжку, из-за выступившего пота стала ещё четче вырисовывать округлые черты пышной груди девушки. Стыдно от возникших тогда мыслей... стыдно, а в сердце и внизу живота позорно ныло.Кхм, итак... Лия. Для приличия раз в день пытаюсь думать о ней, но эти мысли выходят как ?из-под палки?: вчера вспоминала нашу с ней мокрую от дождя прогулку в Детройте, переплетённые пальцы, ее улыбку, которая до боли была похожа на губы Билли. Ага... Билли, блять! Ссаной Айлиш! Потому что рядом с Лией всегда вырисовывается Билли, а рядом с Пайрет... теперь уже не всегда Нокс.Я до сих пор люблю Лию. Не могу не любить ту, которой отдала добрую половину своего сердца. А оставшаяся часть, — та, что нетерпеливо бьётся и ноет тоской по скачущей на сцене Билли, — теперь живёт только с дыханием Пайрет. Пиздец! Интересно, а себе я когда-нибудь буду принадлежать? Да, я влюбилась в Айлиш. Да! Раз это мой дневник, значит имею право писать все, что чувствую. А чувствую я много: нежность и заботу, стоит Пайрет только лишь коснуться легонько ночью моего лба, чтобы проверить температуру; радость и щенячий восторг, стоит Билли только засмеяться над тупой шуткой Стива Карелла; теплоту и чувство нужности, стоит ей плачущую меня обнять на последней минуте ?Тайны Коко? и вытереть слезы. Да, я влюбилась. К сожалению или к радости?..а черт его знает!Мы много болтали с ней вчера, ожидая посадку на самолёт в Брисбен. И хоть Финнеас странно смотрел на нас (не без ноток счастья в голубо-зеленых глазах из-за широкой улыбки сестрёнки), нам было абсолютно плевать на его взгляд: Билли, на чьей груди я примостилась, как кошка на жарком подоконнике, продолжала в блокноте рисовать кривые линии, а я смешно хмурилась в попытке угадать принадлежащий кому-то этот образ, чтобы после вместе весело рассмеяться с выражений лиц друг друга и шуточно начать толкаться нашими локтями.Странно? Да. Но меня устраивает. Устраивает, потому что на душе легко. Наверное впервые за эти черные полгода.А Лия... как замазанное пятно на картине — его вроде нет и другим не видно, а сам-то помнишь, что вместо голубых глаз на потрете здесь были некогда серо-синие. (Дай кому-нибудь прочесть дневник и точно подумают, что с головой проблемы).2 — Джейн. Вернее, квартира. А если точнее, то деньги. Так неприятно было слышать трель на телефоне, оповещающую, что заветные зелёные ?упали? на 16-значный код карты. В тот момент я не смотрела в глаза Билли. И до аэропорта с ней не говорила, хоть и девочка пыталась меня разболтать глупыми замечаниями по поводу готовки Клаудии. Я практически все прослушала, но поняла крепко одно — Билли Сулевски терпеть не может от слова ?совсем? и только пытается выдавливать улыбку, если Финн переводил камеру с facetime вместе с Клаудией на нее. Мне было противно. От самой себя. И от работы, которую выполняю. Я вспомнила вновь, что нахожусь рядом с Билли только лишь по договору, который продлится вплоть до 17 ноября. Конечно, мы могли бы остаться с Айлиш друзьями после его окончания, но... блять, если на чистоту, то связывает нас же сейчас долбанная бумага. Бумага и ничего более! Не будь ее, я бы уже давно просиживала в баре оставшуюся печень, гадая о чувствах Пайрет ко мне. Думать о том, что все наши отношения закончатся на дате окончания договора больно; теперь уже. Свобода, за которую ратовала и защищала всеми силами скользкого и вредного характера, была теперь только рядом с Билли. Честно... кто я вообще без нее? И для нее? Друг? Кто?Я боюсь делать шаги. Боюсь быть навязчивой и прилипчивой, душной своей персоной. Наверное поэтому навязываться к ней в подружки после окончания договора не буду; ни за что. Если сама остановит, то останусь, а промолчит... Не хочу думать, что когда-нибудь договор подойдёт к концу. А может моя влюбленность тоже закончится с последним днем моих рабочих обязанностей? Пропади Айлиш из поля зрения, и мое состояние страдалицы по Лие вернётся, а влюбленность уйдет. Наверное... Ничего не знаю. Всё-таки лучше бы Пайрет взяла меня на концерт. За работой я бы на мгновение забыла о том, что рвет сердце.Потому что все хуйня! Я не понимаю, что хочу опять от себя, от людей вокруг, от тебя, Билли. Закапываюсь. Ведь ты мне нравишься. Даже больше, чем нравишься. Опять Аня была права, и это уже начинает меня изрядно бесить!Но что чувствуешь ты? Тоже, что и я к тебе? Потому что как объяснить твои ревностные взгляды, стоило тебе на миг отойти, а Чарли на секунду появиться рядом со мной с горячим шоколадом в пластиковой кружке? Что это?Это глупо, но я рада, что ты не говоришь по-русски. Потому что прочти сейчас все, что здесь я пишу, то громко бы рассмеялась, словно мои чувства — это тупые шутки Финна или Джози. Наверное, оно и правильно, потому что мои чувства и впрямь глупые. Но от них мне не убежать.Я буду всегда запираться в себе со звоном смс в телефоне и 10 тысячами долларами на счёте. Потому что договор всегда перед глазами, даже если мы про него временно забываем. Ты обещала, что не бросишь. Но так ли это на самом деле? Я опять влюбилась. И знать бы, что в твоей душе, Билли. (Но мне нравится чувствовать себя твоей, а каждый ревностный взгляд храню глубоко в сердце).P.S. А Ане я посоветую стать психологом. Или просто набью ей морду. Потому что бесит за правду. Хоть бы раз подыграла и сделала вид, что ничего не знает. Но нет: я влюбилась в Билли Айлиш, а Сарке всё-таки поставит ей удовлетворительно (талант хуй пропьешь). ?У каждой из нас свои проблемы?, — сказано подругой так давно, а имеет силу до сих пор. Да пошло все к черту!?Я захлопнула дневник и запульнула его в зеркало напротив. Теперь придется платить за осколки на полу. ?Пошло все к черту!?***08.05.19А я могу куда-то деться? Нет. Поэтому слушаю у своего уха теплое дыхание Билли, а сама при томном свете ночника пишу... что-то.Мне больше нечего сказать. Только то, что сердце заходится, стоит Айлиш выйти на секунду к матери в номер. Ловлю себя на мысли, что скучаю, если не вижу зеленую макушку рядом, а нос не чувствует грейпфрут. Утром отшутилась, что ?тебя слишком много на моем горизонте?, но через мгновение под задыхающееся, как после бега, волнующееся сердце уже заплетала тонкую косу Билли, наслаждаясь ее пушистыми ресницами и чистым от косметики лицом, пытаясь задержать рядом с собой подольше, как бы странно и страшно это не звучало.Я уже не знаю, чьи губы представлять вместо губ Пайрет, чтобы не хотеть их целовать и проходиться по дёснам языком. Факт: я скоро умру от горячки внутри организма. Желание и запрет... ммм, обожаю! Может, стоит признаться? Не себе, а ей в чувствах? Кахаха, смееешно! Так смешно, что в сердце больно. Нельзя! Закон.А если по честному, то просто трусость. Потому что вдруг не примет? В отличие от меня у Билли все строго: секс на одну ночь — хорошо; не включать эмоций и чувств больше нужного — сделано; косо смотреть на мои выпады нежности и заботы — выполнено превосходно. Это только мое глупое сердце способно каждый раз разрушаться и собираться, стоит Билли пустить лёгкий смешок по своим губам или сожмурить глаза от радости как в аниме. Только я могу отдать свободу той, что даже и не подозревает о моих действиях, чувствах и эмоциях. О моем раздрае в душе не подозревает и не будет. Зачем?Но оно и правильно. Мне больно только помыслить о том, что Айлиш ещё хоть раз из-за меня испытает боль. Мне проще самой внутри развалиться, чем позволить хоть на йоту покачнуться внутреннему миру девочки. Поэтому вторые сутки затыкаюсь и про личное молчу. Потому что каждое не так сказанное мной слово для меня же триггер, а Билли в такие моменты становится куклой на пороховой бочке. Поэтому улыбаюсь и говорю на поверхностные темы. Только это и спасает от слез и криков. И кто мог подумать, что я в скором даже для себя времени буду рассматривать Билли не как объект, на который работаю, а как человека, которого хочу оберегать каждую минуту? Может быть Аня. Но я нет. И даже ни секунды об этом думать не могла. И, как бы там ни было, теперь уже бесполезно отговаривать себя от очевидного: мне нравится Билли. И я влюблена в каждую ее чёрточку. Вот сейчас ее черные локоны растрепались по подушке, а некоторые из них тонкими прядочками застелили лицо Айлиш. Одна ее рука прижимает меня к ней за талию, а другая под пухлой щечкой пристроена. Боже, ну что за ребенок? Опять ее резко дёргает в Туретта, но стоит мне положить ладонь на ее макушку, как успокаивается.Жду конца этого этапа тура. Потому что Билли устала. Очень. Сейчас слегка воет во сне, — то ли песню, то ли от боли, что возникает в ноге после выступления, — но...??Да пошло все к черту!? — в какой-то миллионный раз говорю за двое суток, откладывая на тумбочку блокнот и выключая светильник. Обнимаю Билли крепко, ее нос опять на моей шее, и в комнате долгожданная тишина: нет звука пишущей ручки, нет болезненных стонов Айлиш, нет гулкого биения сердца. Легко целую в лоб — единственное, что могу себе позволить — и ловлю на себе взгляд слегка приоткрытых океанов.— Спи. Спи, Билли. — А завтра будет концерт? — удрученно и сонно. — Нет. Завтра ты будешь отдыхать. И послезавтра тоже. Спи, зелёная пироженка. — Не называй меня так. — Ладно-ладно, не буду. Пока не буду. Закрываю глаза и чувствую маленькое тельце рядом. Вспоминаю номер в Сиднее и губы Билли на моей шее. На шее, которая уже не ноет от укусов и не блещет фиолетовым. Трогаю маленький шрамик на ключице, — небольшое напоминание о той ночи, — и, зарывшись в макушку Айлиш, засыпаю. Хочу, чтобы этот рай в шалаше продолжался больше, чем 8 месяцев. Гораздо больше. ***— И? Что ты от меня хочешь?Венера громко ругается по телефону с соседом, что поднял нас в девять утра только за тем, чтобы изъявить любопытство по поводу ее скорого отъезда из Лос-Анджелеса.— Да пошли его нахер, — советую сквозь сон, что через минуту Венера и делает. — Лукас, иди нахрен! А молоко купи в магазине. Я тебе не продуктовый ларек и не благотворительная компания.Швыряет небрежно телефон на другую часть тумбочки, поворачивается ко мне и аккуратно (даже сквозь сон регулирует) поверх одеяла кладет руку чуть выше талии. Под конец этого концертного этапа Австралия перестала нас баловать солнцем: последний жаркий денёк был еще в Таунсвилл, а теперь уже третий день подряд льет дождь, и прохладный ветер треплет лёгкие занавески на балконной двери. — Замерзла? — Неа.А у самой нос красный и щеки ледяные, которые предательски согреваются о мои горячие пальцы. Венера нерешительная, что ещё сильнее усиливает эффект розовых очков на моих глазах: я не могу поверить, чтобы она смогла принести мне боль, предать или подставить, поэтому раскрываю ей шире душу, а руками сильнее прижимаю к себе. И если первый шаг принадлежит мне, то второй всегда остаётся за Венерой — льнет ко мне, как мотылек на огонь; но в отличие от пламени я не пытаюсь сжечь ее хрупкие крылья, а лишь даю самовольно свое тепло, одновременно охлаждая свое горячее тело о ее ледяные руки, что пролезли под одеяло. — Что он хотел?— Ерунда. Просто привык тырить все продукты из моего холодильника. Видать молоко закончилось, а в магазин идти ему лень. Вот ?по-соседски? и решил опять чашечку у меня взять. А тут такой сюрприз: дверь закрыта, никто не открывает и уже месяц странно не слышны звуки за стенкой. Напрягаюсь. Звуки? Что она имеет в виду? — Звуки? — Я много пью, Билли. А характер у меня взрывной. Скоро обстановку в квартире Джейн поменяю, потому что все, что могла из ее мебели переломала. — Зачем ты пьешь? — Легче. Под дымкой плохого приходят хорошие воспоминания. И душу так не воротит. — Я, конечно, не пила ни разу, но... я думала, опьянение работает иначе. — И как?— Человек больше закапывается в себя и грызет свои внутренности. Грызет до тех пор, пока кровоточить не начнут. А алкоголь... он как обезболивающее: не мешает человеку думать о ранах, а те под градусом так не зудят и не ноют, как без него. Может, я ошибаюсь, но... не знаю. Когда первый раз напьюсь с горя, тогда точно скажу. Вижу внимательный грустный взгляд Венеры. Она качает отрицательно головой, чтобы вновь уткнуться мне в шею уже теплым носом и пробурчать:— Не надо пить, Билли. Это ужасно. Тем более не надо, потому что ты права. Алкоголь всего лишь прикрывает волны боли, которые возвращаются в двойном размере утром. Это... дерьмо, Билли. Не пей эту дрянь, пожалуйста.Не хочу говорить о грустном, поэтому просто замолкаю. На секунду прикрываю глаза, чтобы после открыть и лицезреть красоту перед собой: ее губы в миллиметре остановились рядом с моей венкой на шее, а дыхание обжигает скулу, и волна тепла проносится по всему моему телу. Большим пальцем вожу по ее бледной коже щек. Ощущение, будто девушка мертва, если бы не чуть вздымающаяся и опадающая грудь, которая говорила об обратном. Вспоминаю наш разговор перед концертом в Таусвилле, и...страшно. Представить хоть одного близкого мне человека в темном ящике, и мурашки боли бегут вверх-вниз, словно смычок по струнам скрипки. Я не могу представить, как Венера живёт без родных ей людей, и, как бы мама порой не доставала до тошноты своими душными вопросами, а Финн не бесил рожами, я не могу представить себя без них рядом.В моей жизни существует немного людей, которыми дорожу так сильно, что готова разорвать глотку: родители и Финнеас (прости, братишка, но Клаудии здесь не будет), Зои и Розали, Венера... Сейчас она как фарфоровая. Ощущение, что стоит лишь сильнее на нее подуть, и девушка рассыпется в мелкие осколки. Больное сознание играет мной. Я знала, что с фантазией у меня все в порядке, но то, что мысль о трупе Венеры передо мной засядет крепко в мозгу и будет сверлить сквозь череп мягкую плоть, не думала. Страх захватывает, потому что кажется, будто Венера замерзает и...умирает. Если уже не мертва. Кладу ладонь на ее щеку и легонько начинаю водить по ней. — Венер, проснись.Образ темной влажной земли и в ней нежной крохотной девушки в толстом одеяле такой четкий, что захватывает. Ещё и Венера не реагирует. Что со мной? Паника с нихуя — добро пожаловать! Потому что уже не на шутку я стала трясти девушку за плечи и чуть ли кричать: — Реслер, проснись! — обеспокоенно девушка распахивает глаза, и две черные, но такие успокаивающие пустоты смотрят в мои голубые. Не знаю, что было написано на лице, но Венера крепче меня обнимает и гладит мягко по спине, пытаясь остановить сумасшедшее биение сердца. — Не знаю, что тебе снилось. Но скажи спасибо, что ты — Билли Айлиш, и потому у тебя есть некие привилегии. Ибо обычно я бью морду всем, кто меня будит. Глупая больная голова! Тупая богатая фантазия! Стыдно и неловко, но в тоже время сердце перестает стучать, как клаустрофоб по двери маленькой комнаты. — Ерунда. Как всегда. — Не расскажешь? ?Что представила тебя мертвой в то время, как ты живее всех живых??— Просто сон. Спи.Кутаю сильнее ее в одеяло, пытаюсь сама заснуть, но более ни в одном глазу. От ворочания по кровати останавливает только Венера, что крепко ко мне прижалась как за последнее спасение, и опять отрубилась и спит сном миллионов кошечек и собачек. И почему я не умею рисовать? Вернее умею, но из-под карандаша выходят только страшные картинки из моих кошмаров или плевки странной фантазии. Почему не могу изобразить прекрасное? Венеру, например?Ее волосы — бархатные и мягкие — в моих пальцах переливаются золотом и мелкими вкраплениями бронзы; ее веки бледные и тонкие, что видны ветви капилляров на них, а ресницы до того пушистые, что, прикасаясь к ним слегка, ощущаешь ту же мягкость, что и от волос; ее губы идеальных очертаний — нижняя чуть больше верхней — сейчас не подведены вишневой гигиеничкой, которую я с удовольствием слизывала в ту ночь в Сиднее, поэтому слегка шершавые и с мелкими трещинками; ее скулы так сильно виднеются, что одно неверное движение — и остаться мне без живого места на коже пальцев. Она прекрасна.— Я люблю тебя, — шепчу так тихо, чтобы даже в самом поверхностном сне меня не услышала. Я медленно, но верно схожу с ума. От ревности, когда глаза каждый раз видят Венеру с Чарли или Сьюзи вместе; от заботы, когда перевязывала порезанную от битого зеркала руку девушки (на кой хрен она его разбила?); от любви, что просыпалась каждый раз, когда... — Доставка!Дергаюсь от резкого стука в дверь. Охуеваю не по-детски: доставка? Чего блять? Лишних органов, которые Венера сейчас будет в приступе ярости колошматить? Ещё три стука в дверь. Выбраться из кровати, не разбудив девушку, не удалось: Венера, как самый настоящий Люцифер, зло сверкнула чернотой глаз в спальне и подорвалась на ноги. — Да какого хуя, блять? Сговорились, что ли?! И прежде, чем я успела накинуть на себя халат, Венера босыми ногами в два широких шага уже прошла к двери, которую практически с размахом открыла. Я даже готовилась услышать хруст сломанного носа человека за ней. — Посылка для мисс Айлиш! — слишком весёлый швейцар прискакал с утра сегодня с такой ?радостной? вестью. — От кого? — В записке было указано, что от мистера О'Коннелла. — Спасибо, — достаточно спокойно для Венеры, что легла в пять часов утра, а проснулась в девять.После безумно короткого, но обходительного разговора, в комнате опять появилась Венера с небольшим свертком в руках. Аккуратно положив его перед моими ногами, обратно забралась в постель и, сладко зевнув, зарылась в подушку.— Это мило, — прошептала сквозь опять накатывающий сон. — Что ты имеешь в виду? Я была удивлена подарком от отца. Какой смысл высылать посылку, когда знаешь, что дочь прилетит буквально через три дня? Было приятно, безусловно, но.. для чего?— У нас с родителями всегда была традиция: если находились в разных городах или странах, то общались через письма. Конечно, и по телефону созванивались, но... это не то! Ты не представляешь, какая это радость по утру доставать из почтового ящика измятый миллионами рук конверт с несколькими испачканными печатью марками, а внутри находить чуть жёлтую, но пахнущую домом, бумагу, на которой или мамин круглый или папин инженерный почерк просвечивается. Внимание, приправленное щепоткой ожидания, играет больше роли, чем вечные звонки каждый день по часу. И мы это ценили.— Мне приятно, конечно, но... просто не вижу смысла. — Смысл в любви, заложенной в бумаге, которую ты разворачиваешь. И в письме, которое обязательно должно быть вложено внутрь. Письмо и впрямь было. Не знаю, что нашло на Патрика, но подобного он никогда не делал. Конечно, до тура он был несменяемым членом нашей команды и делать таких неожиданных сюрпризов ему не было смысла (тем более, что без повода), но... это странно? И даже немного страшно, потому что... блять, ну это неожиданно! — А Финну прислал? — Не знаю. Может быть. Раскрываю письмо под внимательный взгляд Венеры. Безумно печальная улыбка на ее лице, которая явно адресовывалась сейчас не происходящему событию, а моменту из ее прошлого, когда она, наверное как и я, сидела на кровати и раскрывала трясущимися от нетерпения пальцами свое письмо от родителей. Традиция, которая трагично оборвалась. Кривой отцовский почерк. И вонючий одеколон, который мигом захватил всю площадь нашей с Венерой спальни. С ним тут же вспоминаю наше последнее объятие перед отъездом в аэропорт и...кажется, начинаю понимать, о чем говорила Венера ранее. Потому что в глазах печет и сердце ноет тоской по дому.— ?Биллс, доброе утро или вечер...?— Нет-нет, что ты делаешь? — вскакивает Венера с постели и ошарашенно смотрит на меня. Заламываю брови в вопросе. — Что? — Это твое письмо. Его нельзя читать вслух. — Почему? — Потому что оно твое. И принадлежит только тебе. Адресовано только тебе. Это... личное и сокровенное. Закатываю глаза и, несмотря на протест, забираюсь обратно в постель к Венере и прижимаю к себе. — Мое письмо. А значит кому хочу, тому и читаю. — Но... — А я хочу тебе читать. Слушай и не перебивай! ?Биллс, доброе утро или вечер! Не знаю, в какую фазу дня придет письмо. С международными посылками дела обстоят куда сложнее; как минимум тем, что бумаг заполнять в три раза больше нужно, чем при обычной отправке, и по времени идут они куда дольше и отследить их путь сложнее. Да уж разве об этом речь? Билли, детка, я безумно по вам всем скучаю! Больше, чем когда-либо. Проклинаю ресторан (маме не говори!) на чем свет стоит, потому что из-за него я здесь, а где-то моя детка с брательником заводит народ и отрывается во всю! И я этого не вижу. От пустой галереи в телефоне тоскливо, а от тишины в комнате Финна противно. Безумно хочу к своей семье — к своим детям и жене, — потому что скучаю. Я отвык жить холостяком: пустые комнаты не приносят спокойствия, а только раздражение и чувство ненужности миру. Так скучаю по мордашкам моих безумных детей; особенно по твоей, Билли!Не буду уходить в дебри и писать, что скучаю по тем временам, когда ты ещё под столом ходила на коленках, потому что итак знаешь — скучаю. И сейчас тоже, хотя ты уже давно и твердо ходишь на своих двоих, покоряя мир. Знаю, что от очаровывания людей вокруг себя устаешь безмерно; и хоть пишу письмо тебе в день твоего первого концерта в Окленде, уверен, что уже сейчас смотришь на мир с остервенением. Понимаю твое состояние, как интроверт интроверта; оттого и затеял этот ?сюрприз? с подарком и письмом. Знаю, что ты будешь удивлена, потому что не привыкла к сюрпризам на пустом месте, но... я хочу, чтобы ты знала, что твой старик с тобой, Биллс! И готов прокрехтеть костями ради тебя на край света, чтобы только видеть улыбку своей малышки и как можно чаще хватать за нос (да, я ещё тебе должен!).Я люблю тебя, детка! Помни об этом всегда. Знаю, что ненавидишь мой одеколон, но на бумагу пару капель все же пролил, чтобы помнила — твой старикан ещё та вредина! (Хе-хе-хе!!!).Подарок хранил ещё с давних времён (поэтому один раз ты чуть на него не наткнулась), а теперь отправляю его в путь. Оооочень надеюсь, что его доставят в целости и сохранности.Люблю тебя! Поцелуй маму и Финна (и передай ему, чтобы не злился на то, что подарок только тебе отправил!) и скажи солнечный ?привет? Венере.Приезжайте скорее домой!!! Я уже похудел на пять килограмм из-за постоянных салатов на завтрак, обед и ужин.Люблю! Твой вредный старикан!?Мягкая улыбка тронула мое лицо ещё на первых строках. Сейчас же скулы уже свело, а слезы радости щиплют в уголках глаза. — Слышала? ?Привет? тебе от Патрика! Не вижу лица, но слышу лёгкое всхлипыванье. Ничего не говорю, потому что, не понимая боли лежащей рядом девушки, пытаюсь все же себе ее забрать. Целую в макушку и просто обнимаю. И в самое неподходящее время ?я люблю тебя? так и норовит выбраться наружу. — Да уж. Приеду домой — без носа точно останусь. Венера коротко рассмеялась и, вытерев слезы с щек, посмотрела на меня. — Вот поэтому и мило. — Как думаешь, что имел в виду Патрик под подарком, который хранил все это время дома? — Без понятия. — Обычно я нахожу все, что спрятано и нет. И что же это такое волшебное, что я найти не смогла? Подтягиваю ногой лежащую на одеяле коробку и ещё быстрее начинаю разрывать упаковку. — Да ладно??? Не буду говорить, что мечтала о такой с детства, потому что, ДА, Я МЕЧТАЛА О НЕЙ С ПЕЛЁНОК, МАТЬ ТВОЮ!!! — Обалдеть!!! Финнеас просто язык проглотит от зависти.Укулеле от Ланикаи... боже, да я о ней думала больше, чем о личной жизни, которая к семнадцати годам так и не сложилась. Дерево грецкого ореха отдавало холодом, а темно-табачный цвет, почти черный, до боли напоминал цвет глаз той, что сидела рядом и, облокотившись одной рукой о мою коленку, второй аккуратно водила по нейлоновым струнам. — Господи, какая прелесть! Билли, спой.А я даже коснуться ее не могу. Руки предательски тряслись, потому что... это же Ланикаи! В двенадцать я слюни пускала на нее только по фоткам из интернета, а теперь, когда изящная уки правильно лежала у меня в ладонях... даже забыла, что я петь умею. — Я...я так давно хотела эту гитару, что теперь... блять, посмотри на мои руки!Они ходили ходуном и были бледнее обычного. Венера засмеялась, взяла их в свои крепко-крепко и стала пытаться отогревать и успокаивать. — Давай ты споешь? Я уже знаю, что петь ты умеешь, а Мэгги с потрохами тебя сдала — еще и музыкалку закончила. Венера ошарашенно посмотрела на инструмент, который я ей протягивала, и отрицательно покачала головой. — Я заканчивала по классу фортепиано. А петь... пять лет хора мне ничего не дали, так что не заставляй меня краснеть, а твоим ушам булькать в крови. Неа. — Врешь. В прошлый раз пела идеально... — Песня несложная. — И на гитаре играть умеешь. Я видела, как ты в трейлере вместе с Финном на двоих партию when the party's over играла. — Хитрюга! Все сечешь?— От меня ничего не может скрыться! Кроме Ланикаи, конечно же. Смотрит недоверчиво на инструмент, как на бомбу часового действия. Отпускает нехотя мои ладони и неловко берет тенор в свои руки. Перебором пробует на ?вкус? гитару, от первых звуков которых у нас у обеих бегут мурашки по коже. — Звук... как у терпкого красного вина. Обалденный инструмент!Ланикаи — штука хорошая и красивая, но вот Венера, которая сейчас в наслаждении закрывает глаза и играет ведомую только ей мелодию, для меня как самое дорогое вино для искушённых сомелье. Несмотря на то, что наши коленки соприкасаются, а ее лаванда тонет в моем грейпфруте, ощущение, что Венера не здесь, а где-то безумно далеко; где ее не найдешь и не отыщешь. ?И тебя я тоже не могу никак найти. Сколько же можно от меня прятаться, Реслер? Кто ты такая??Две пустоты выжидающе смотрят на меня и в них кипит такая нежность, что хочется в этой лаве утонуть. Чуть красные от слез глазные яблоки, но улыбка от уха до уха. — Инструмент... просто прелесть! Зря всё-таки не ты первая опробовала. Может... — Почему ты не пошла дальше по музыкальному направлению? Венера чуть подкрутила первую к ладони струну, поскольку чистое Ля звучало как чистое Ля диез, и удобнее встроила гриф в свою руку.— Я не особо любила ею заниматься. Да и вообще считаю, что это не мое. Хотя преподаватель и мама думали иначе. Но... уже поздно что-либо менять. Я получила ?корочку?, а больше... не знаю, сейчас жалею, но тогда было не до этого. Из меня много, кто мог получиться, но смерть близких людей... тогда и вправду было не до профессии и определения будущего. Тогда ничего не хотелось. Абсолютно. За фортепиано не садилась уже шесть лет, так что мне кажется пальцы забыли, что чёрное, а что белое, и для чего это все нужно, — короткий смешок, — а вот гитара... Лия мне дарила на день рождение, но в порыве пьяной злости я ее к хренам собачьим разломала в щепки. Жалела тогда о сделанном больше, чем о брошенных уроках вокала. — Сама научилась играть?— Двоюродный брат завлек. А дальше... да, сама. — У тебя и кузены есть? — Брат младше меня на два года, а сестра старше на три. Но я с ними не общаюсь. — Почему?— Ну... у Леры своя личная жизнь. Муж и двое детей. Не до сестры как-то. А с Даней... он просто не принял мою ориентацию и не принимает ее до сих пор. А как общаться с человеком, который в упор не хочет замечать твое существование?Укулеле издавало приятные мотивы и была неким дополнением нашему тихому разговору; словно мы герои в сериале, а грустная композиция сопровождает важный их диалог. Некая грусть, смешанная с чем-то светлым, была в ее изящных пальцах без колец, которые, изредка переходя на бой, перебирали струны, словно нейлон — это моя прядка волос. Сейчас хотелось девушку прижать к себе и сказать, что люблю безмерно и, как пёс, верно; и в тоже время оставить все, как есть: сейчас Венера особо и не жаждала внимания и объятий, вовлеченная в незамысловатую игру на дорогом инструменте.— Я могла быть балериной. Могла пойти в консерваторию на дирижёра, кем и хотела стать с детства. Могла пойти клепать статьи в модные журналы, а не на стенгазету школы. Могла, но... что-то не задалось. Теперь изредка пою, изредка танцую, изредка пишу. А то, что пою, танцую и пишу тут же стараюсь забыть. Просто глупая девочка решила побаловаться. А после иду под смазливые взгляды разносить напитки и горячие закуски в барах. Вот она — моя жизнь! Последний бой — и струны укулеле предельно быстро замолчали.— Ты все ещё хочешь, чтобы я спела или тебе достаточно мучений? — Как хочешь.Разговор подошёл к такому концу, когда одному из героев обязательно нужно уйти — в закат или в соседнюю комнату к меню на столике, — и оставить одиночество в свободном полете гулять по полу. Потому что персонажу Венеры оно было нужно. По крайней мере, так думала я, когда поднялась на ноги и, не смотря на девушку, собралась к выходу. Но в тоже мгновение, как стопа перешла порог, поняла, что она так не считает: простая мелодия, состоящая буквально из трёх мотивов боем, заставила остановиться и во весь острый слух вслушаться в голос девушки с укулеле.Ещё в Таунсвилле я поняла, какой талант упускает Венера в свободное плаванье — тонкое, как нить, сопрано без излишних эффектов, как фотография без шума: четкое, острое и одновременно прозрачно-чистое. Мое пение называли искренним; может, потому что не слышали пение девушки напротив или потому что со временем многочисленных концертов я растеряла свою былую ?правду?? Наверное, оба варианта верны. И, как бы данная мысль не влекла о ней подольше подумать, сейчас я размышляла совершенно о другом.Я влюбилась. Бесповоротно. Неотвратимо. Глубоко. Падаю в бездну, откуда мне не выплыть ни в жизнь. Я боюсь океанической глубины, но кто знал, что меня поглотит не менее глубокая и страшная неизвестностью пучина чувств и эмоций?Ее песня... я не понимаю слов, но меня не покидает ощущение, что знаю, кому посвящены эти лёгкие для учения мотивы и до безумия красивые обороты на русском. Может, больной мозг уже хочет и взаимную любовь приписать между нами с Венерой, но композиция... это точно признание кому-то в любви. А судя по тому, как на высокой конечной ноте девушка смотрит искренне и с теплотой на меня, то... мне?Остаётся только улыбаться. Я всегда доверяла своей интуиции, но сейчас не могу. Потому что то, что она предлагала, было из ряда вон выходящее. И все же почему мне кажется, будто и Венера неравнодушна ко мне? Почему я ощущаю всеми фибрами души, что девушка сама себя сдерживает, чтобы не сорваться и не поцеловать меня? Почему?— Инструмент отличный. Письмо по почте до Патрика не успеет долететь, поэтому ты ему позвони и поблагодари. И скорее настраивай Ланикаи на свой лад. Следующая песня за тобой. Она так и осталась висеть за мной. Потому что после завтрака последовал долгий разговор с Патриком; после разговора прохождение ?Детройта? на приставке; после ужин в спокойной семейной компании вместе с Венерой; после тихая и безлунная ночь. В три ночи я встала подышать свежим воздухом, но балкон уже был занят ходящими ходуном плечами хрупкой девушки и горящим ярким огоньком сигаретой. Я не подошла. Хотя интуиция подсказывала, что надо. Ведь первый шаг всегда за мной, но... я не знала, последует ли после второй шаг за Венерой.