Часть 34 (1/1)

Лань Ванцзи вышел первым, подождал Хуайсана в коридоре. Они неторопливо пошли к лестнице, а потом вниз, в зал со столами, и наружу, на улицу где не убавилось народу. Хуайсан шел и рассуждал согласным голосом: – Это и правильно, это мудро: в гостинице приезжие, что они знают про местные дела? Разве что хозяин, но у него уже спросили. А лавочники – самое милое дело, тем более, если у них закупались деревенские из Фэньхэ. Где бы тут найти бумажную лавку… мне строго для расследования! Они ведь покупали бумагу, всем нужна бумага, может быть, жаловались хозяину на обозлившийся лес или другие странные обстоятельства. Лань Ванцзи кивал. Веер не убрал, держал у живота, и Хуайсан, обмахиваясь сам, подумал: гуляем, как два изящных господина. Если на нас кто-то смотрит, то как мы выглядим? Как друзья или попутчики – или как, например, господин не последнего рождения и его страж? Когда Яо ходил со мною, а точнее, за мною так, думал Хуайсан, то нас так и видели, только господином был он, а стражем почему-то я. Из-за манер. Яо везде старается держаться изысканных манер, даже там, где можно было бы не тратить сил. К тому же, Яо меня не выше. В этом дело. Кто выше, тот и охраняет. Хуайсан хмыкнул. Начал рассказывать Лань Ванцзи этот курьез. Они вышли на набережную, и стало людно. С лодок тянули рыбу, свежую и сушеную, рогозовые корзинки, водяные орехи, а на берегу выросли лотки, и оттуда продавали талисманы, бусины, костяные гребни, кувшинчики выпивки и шкатулки мазей, а по другую сторону, у стен домов и на ступенях – овощи из мешков. Хуайсан покачивал веером и искал, у кого бы спросить, где тут продают бумагу. Вон лоточник с кисточками, какого они качества, раз у него нет своей лавки – отдельный разговор, да и как же он так хранит их… а кисточка-то мне нужна, вряд ли в гостинице постарались, а и постарались – так для письма, а не для зарисовок. Хуайсан сказал Лань Ванцзи: я сейчас, показал на лоток, отбежал к нему. Лоточник, юнец без зуба, сын или даже внук мастера, сказал Хуайсану: для знающего господина честные цены. И тут же заломил за ?Алебарду? в полтора раза по сравнению с Цинхэ. Хуайсан сказал: – Что ты мне рассказываешь, дружок, постыдись предков, у вас здесь волки едят с золота и спят за шелковыми занавесками? – Не нравится, не берите, господин, – сказал лоточник, – да только где вы еще найдете? Эти-то привозим, кончатся – придется ждать. – Все привозите или только жесткие? – Мягкие тут делаем. – А жесткие что же? Повывелись свои волки? – А и повывелись, – сказал лоточник нелюбезно. Хуайсан на него поглядел. Лоточник, перебивая сам себя, принялся предлагать. Хуайсан хмыкнул. Так-то. Перебирал кисти, а лоточник говорил, поправляя то и дело смятую шапочку: не то, что повывелись, даже завелось что похуже, да только охотники опасаются теперь заходить далеко, никто не хочет пропасть. Вот и не делаем своих, привозим, а ежели господину нужен ?Дождик? или ?Белое облачко? – это пожалуйста вот. Нет, не старая коза в ?Дождике?, козленок, пощупайте только. Без обмана, господин! Вижу, вы разбираетесь… Сказал он это уже не таким бодрым голосом. Ломит цену, деду-мастеру говорит одно, покупателям – другое, дешевое задорого, а разницу – себе. В Цинхэ есть и такие умники, но мне уже не десять лет, думал Хуайсан, чтобы попадаться. – А что там завелось ?что похуже?, что боятся даже охотники? – А кто его знает, – сказал лоточник. – Раньше были демонические псы, и из них тоже делали кисти! Вроде ?Короля волка?, но только из демонического пса! А-а, господин понимает, я вижу! Так и господин Лэй Ву не поскупился. Это его стражники убили псов, он приказал отдать хвост на кисти. Кисть из демонического пса, как мне дарил цзэу-цзюнь, подумал Хуайсан. Чем еще написать наползающую с озера Билин темноту со щупальцами, страшную для безоружных и мирных, чем еще написать размозженные тела тех, кто осмелился вступить с нею в бой? Что же я ее не взял тогда с собою. Хуайсан вздохнул, подобрал кисть из куницы, принялся пробовать пальцем и спросил: – А что же теперь? Не находится смельчаков, чтобы пошли и добыли шкуры? Или хотя бы расчистили дорогу к этой вашей страдающей деревне… – Фэньхэ, – сказал лоточник. – Знаете, господин, если решили жить в этом лесу, у этой горы, то кто им виноват, если по-честному? – А что гора? Про лес я слышал. – Яньшань – злая гора! Когда добывали из нее медь, малахит, из камня строили Фулянь. А потом что-то там произошло, что-то злое, от чего самый лес стал злым, а Фэньхэ чуть не вымерла. Но кто-то остался, выжила деревня, что-то добывали еще в старых шахтах. И сейчас иногда ходят туда, кому не страшно, подбирают, что валяется, приносят продавать. Но не копают уже вглубь, даже господин Лэй Ву не заставляет. Уже никто не помнит, что там случилось, но говорят, что докопались до могилы глубоко в горе, обиженные души разбежались по лесу, одичали, и вот пожалуйста, очень страшно жить. – И все? Больше гора ничего такого не творила? Злого толка. – Ну вот сейчас, – сказал лоточник. – Будете брать ?Пеструю куницу?, господин? Хуайсан покачал головой, указал три кисти, сказал собрать и положить в шкатулку. И где тут бумажная лавка? С приобретением под мышкой протолкнулся через горожан, которым именно сейчас понадобилось прогуляться, к одинокой белой фигуре на обочине между продавцом репы и продавщицей рисового уксуса. Не такой одинокой, как показалось через толпу. Хуайсан подошел, и парочка девушек и юноша с ними, то ли жених одной, то ли старший брат, глянули на него, но продолжали разговаривать с Лань Ванцзи: – Так как, господин, где же здесь Здание наблюдения за ветром? Лань Ванцзи держал сложенный веер у груди. Меча вперед не выставлял, жестов не делал. Поглядел на Хуайсана. – Мы ничего не знаем, молодые госпожи и господин! – Хуайсан втиснулся между компанией и Лань Ванцзи, раскрыл свой веер и прикрылся им. – Мы не отсюда и совсем ничего не знаем! Вообще совсем ничего не знаем. Он сунул шкатулку под мышку, завел освободившуюся руку за спину, сцапал Лань Ванцзи за что-то, не разобрал, и потянул за собою, повторяя: мы ничего не знаем, совсем ничего не знаем! Влились в уличный поток. Хуайсан отпустил рукав Лань Ванцзи, обмахнулся веером, сказал: – Извини, что оставил тебя, я думал, ты посмотришь тут что-нибудь, что тебе интересно. Вон, амулеты… да ты сам делаешь намного лучше. – Он оттопыренным от веера мизинцем погладил саше. – Ни одно насекомое ко мне не пристало за всю дорогу! А я купил кисти, потому что никогда в гостинице не кладут отличных кистей, а какими и писать, если не отличными? Только работу испортить и сойти за неумеху по вине инструмента… Я узнал, где бумажная лавка. Пойдем? Лань Ванцзи кивнул задеревенело, словно всем телом. Хуайсан оглянулся. Компания молодых госпож и их спутника уже, конечно, куда-то подевалась. – Они к тебе пристали, потому что ты изящный, явно вежливый и красивый господин, – сказал Хуайсан. – Но ты не должен с ними разговаривать поэтому. Я всегда говорю, когда не хочу разговаривать с кем-то: я ничего не знаю. И это ведь правда! Ты ничего не знаешь пока в этом городе, ты не был бы им полезен, так что тратить время? Не стыдно сказать – не знаю, чтобы от тебя отлипли. Ну ладно, ты вежливый, тогда я буду отныне за тебя говорить! Ха-ха, отлично я придумал? Мы ничего не знаем! Идем по своим делам, и нечего нас тревожить! – Мгм. Это не усталое ?мгм?, и не совсем раздумчивое ?мгм?, подумал Хуайсан, когда он берет время поразмыслить. А, вроде бы, согласное, даже бодрое, насколько это бывает у Лань Ванцзи, ?мгм?. Хуайсан улыбнулся. Хорошо. Начал пересказывать, что услышал от лоточника, и чуть не пропустил поворот у статуи быка, на который ему было указано. Подумал снова: гуляем. Только я теперь никуда не денусь, буду отгонять непрошеных собеседников. Может, я тоже не совсем прошеный, болтаю… дагэ говаривал иногда: не болтай. Не к лицу Нэ. Но только если при других, при его военачальниках. Когда мы одни, он слушал, даже если уже еле держал глаза открытыми. Так и засыпал. Вышли на улицу потише. До бумажной лавки дошли размеренно и как два изящных господина на прогулке, Хуайсан только однажды хлопнул веером по плечу засмотревшегося на девицу с зонтиком мужчину с небогатой, но приличной заколкой, спросил дорогу. В лавке Хуайсана ободрать не попытались, жадничали не больше обычного, а рассказали почти то же самое, что и лоточник. Хуайсан охал и ахал, подбадривая историю, а Ванцзи ходил между столами с бумагой, заложив руку за спину, молчал, и скоро лавочник перестал глядеть в его сторону. Когда они вышли, небо уже потемнело, над крышами показалась бледная луна. – Что-то мне подсказывает, что каждый в этом городе знает не больше соседа, и все вместе знают они мало, – пробормотал Хуайсан. – Что что-то произошло, и из деревни нет вестей. И этот господин Лэй Ву. – Спросить его, – сказал Лань Ванцзи. Они не выходили к набережной, но шли по улице вдоль нее, река проглядывала иногда между домов. Хуайсан подпер веером подбородок. Сказал: – Это хорошая идея. Он отправлял стражу, они ему докладывали, что творится в лесу… но он почему-то не делает этого теперь, хотя пропадают люди. Целая деревня. Да, ты прав, хорошо бы его расспросить, но он как-то удачно болеет, может не пустить нас, сославшись на нездоровье. Если только нам не представиться знатоками медицины, но тогда придется лечить, ха-ха! А я этого не умею. – Обманывать запрещено в Гусу Лань, – сказал Лань Ванцзи. – Да, да, я понимаю, я просто подумал, что… все ли рассказывают заклинателям? Если тут какая-то тайна, то, может, ее – скрывают? Как и положено с тайной. Скрывают от нас, потому что мы хотим вытащить ее наружу. Может, и не лавочники, мы им не представлялись, просто любопытные господа, покупатели, но кто-то, кто узнает в вас… в нас учеников Гусу Лань? Если тут какая-то несправедливость, а всем известно, что Гусу Лань стоит за справедливость и не помедлит раскрыть и наказать, то можно ли рассчитывать, что нам расскажут все честно? Если бы я всегда представлялся Нэ, да братом чифэн-цзюня, много бы я не услыхал того, чего услыхал! – Ты притворялся не тем, кто есть? Сказать стыдливо: нет, что ты, подумал Хуайсан. Соврать. Он обмахнул потеплевшее лицо и пробормотал: – Сказал бы я то, что тебе понравится, и то есть, что я всегда честен… чтобы понравиться тебе. Но это была бы неправда. Да, бывало, я не раскрывал, кто я и какого рождения, да никто и не спрашивал особенно, так что считается ли это обманом? Когда я бывал там, где быть не должен, шел домой не той дорогой, какой должен, или из дома не туда, куда отправлял меня дагэ, я же не хотел, чтобы во мне узнавали меня, чтобы если придут обо мне спрашивать, не осталось и моего следа. – Лань Ванцзи глядел на Хуайсана большими глазами. Хуайсан потряс веером. – Не подумай, что я зловредно бегаю от дагэ, у нас это что-то вроде игры, он уже знает, что я могу ?потеряться? где-то. Люблю путешествовать в одиночку, на свете столько интересных мест. А дагэ привык и не переживает, знает, что я объявлюсь. Все равно я ему не очень-то и нужен в Нечистой юдоли… Так вот. – Хуайсан откашлялся. – Как я только ни представлялся! И художником, опережая немного время, и слугою известного мастера, который ищет землю с лучшей древесиной, чтобы закупать ее на свои светильники, и просто путешественником, охочим до диковинок. Но это только если меня кто-то специально расспрашивал, а нет – так я молчал. Чаще всего и не притворялся никем, меня редко замечают, посмотрят и забудут, что видели, и разве это не прекрасно? То есть, это справедливо, что сильнейших заклинателей встречают по их славе, но я бы не хотел, чтобы на меня глядели лишний раз. Подумать в тишине, посозерцать красивое, позаниматься своим – вот настоящее сокровище. И вот! Я кое-что хочу сказать всем этим. То, что при мне скоро начинали говорить друг с другом, как обычно говорят. Когда господин молчит, не лезет в беседы, не создает проблем, скоро начинают смотреть сквозь него и забывают сдержанность. И много я всякого услышал, хотя не скрывался и не подслушивал специально. Это и не обман, это просто надо дать привыкнуть к тебе. А когда один раз я не расслышал, что от меня хотят, и не ответил, потому что зубы склеились от карамели, а в этом городке решили, что я глухой! Ха-ха, было сложно жить день ото дня, но зато сколько я обрел покоя! И ты не разговариваешь с людьми особенно, тебя бы тоже приняли, если бы ты захотел… При глухом и немом господине не станут секретничать, нам бы только подобраться к нужным людям. Мы и так переговариваемся веером. – Хуайсан показал веером ?нравится?. Сделал вопросительное лицо, показал концом веера снизу вверх, словно строчку на свитке в обратную сторону. – Пусть это будет вопрос. Лань Ванцзи не стал ничего показывать в ответ, сказал только: – Для расследования можно не открывать, что ты заклинатель. Сначала. Потом признаться. – Конечно, конечно! Временная ложь – это не такая уж ложь, тем более, для дела. Вот только ты очень приметный! И лента. А вот если б ты был глухой и немой, к тебе бы не подходили с вопросами на улицах, и вообще не лезли лишнего разу. Гм. – Хуайсан подпер веером нижнюю губу. – Хотя глухоты не видно, в отличие от слепоты. Все равно бы подходили, объясняй им… Не обижайся, пожалуйста, это я так, рассуждаю. Вот бы сделать Вэй Усяня глухим и немым, и оставить его в каком-нибудь скоплении людей, пусть болтают, зная, что он не слышит… Нет, нет, только не надо накладывать на него этого заклятья! Я просто так. – Хуайсан выдохнул. Покосился на Лань Ванцзи. Сказал негромко: – Надеюсь, ты не думаешь обо мне хуже. Я не делал никому зла своим притворством и не получал выгоды, никого не обокрал. Так просто лучше для всех. А иногда я и не говорил неправды, просто не назывался. Это же не запрещено правилами Гусу Лань – не представляться каждому, кто потребует? – Нет. Хуайсан выдохнул. Сказал: – Ну хорошо… – Не хочу быть глухим. – Почему? – спросил Хуайсан задумчиво. Спохватился: – То есть, я и не говорю – становиться, что ты. А почему – не хочешь? Может, если бы все знали, что ты таков, то было бы у тебя меньше ненужных бесед. – Музыка. – Ах! И верно. Это как я бы не согласился быть слепым. Да, да, и правда что. Музыканту этого никак нельзя. Они добрались до гостиницы, когда фонари под крышей засияли ярко. И вокруг других дверей, весь город разгорелся. Братьев Цзян хозяин еще не видал. Заметался с ужином. Лань Ванцзи и Хуайсан заняли стол, им тут же поднесли чаю. Лань Ванцзи принялся разливать, придерживая рукав. Потом поднял руку к лицу, словно убрать прядку в сторону, но коснулся уха. Сказал: – Хуже слышу. Здесь, – коснулся другого, – хорошо. – Да? А что случилось? Всегда так было? Лань Ванцзи качнул головой. Сказал: – Болел. Был маленький, застудил. Хуайсан прижал ладонь к груди и сказал с чувством: – Мне очень жалко маленького Лань Ванцзи! Наверняка он испугался. Я ужасно пугался, когда у меня что-то переставало в болезни работать так, как должно, это какой-то беспорядок. И ужасно сердился. Сильно ли хуже слышишь? Лань Ванцзи снова качнул головой. Сказал: – Нет. Почти не замечаю. Хуайсан улыбнулся. А Лань Ванцзи на него поглядывал, и губы и нос у него раскраснелись от горячего чая. Хе-хе, подумал Хуайсан и почесал пальцем щеку. Вытянул пряди вдоль лица. Принесли лепешки. Хуайсан спросил у хозяина, который подошел к ним сам, что это, что за мясо, и остро ли? Все остальное носите одну порцию острую, другую нет. Хозяин сказал: люйжоухошао. Хуайсан поднял брови. Настоящие? Хозяин сказал: самые что ни на есть, к нам приезжают попробовать ослятину. Хуайсан цокнул языком, хлопнул в ладони и потер их. Поддернул рукава, попробовал первым. Проговорил с набитым ртом: – Зачем путешествовать – затем, чтобы попробовать еду. Не везде принято есть ослов! А это жаль. Ты пробовал когда-нибудь? Попробуй, не остро, только лук, но ты же ешь лук? Я видел, в супе. Лань Ванцзи попытался грациозно взять лепешку, но начинка тут же полезла из нее, как пух из распоротого одеяла. Лань Ванцзи раздул ноздри, поддел мясо, сцепил края лепешки вместе и спрятался за рукавом. Хуайсан смотрел, как двигаются от старания его уши. Подумал: как это страшно для музыканта – чтобы одно из этих ушей вдруг стало слышать хуже. Не замечал, чтобы он поворачивался к гуциню одним боком. Должно быть, и правда едва заметно. Представляю, как испугался цзэу-цзюнь, он был постарше, и он всегда был заботливый брат. Как же он допустил? Впрочем, дагэ тоже много чего допускал, но разве он мог за мною уследить. И сейчас не может. Хожу где хочу и не оставляю следа, чтобы он меня нашел, когда я понадоблюсь. Или когда понадобится мне. – Должно быть, это не очень с моей стороны серьезно – бродить где-то, куда меня не отправлял глава семьи или учитель, и называться не тем, кто я есть. Я это понимаю. Но у меня нет в Нечистой юдоли своего дела, чтобы я оставался там все время, и к тому же, разве может господин считаться образованным и судить о предметах, не увидав разной жизни? – Лань Ванцзи качнул головой, из-за рукава было видно только половину лица, волосы и заколку. Хуайсан улыбнулся. – Ты воистину снисходительный друг, никогда не слыхал от тебя дурного слова о моих приключениях и привычке жить. Но я рассказываю тебе иногда что-то, и мне становится немного стыдно. Что обманываю, не для выгоды, а для веселья и просто так, но все-таки. Я бы и не рассказывал, да только… я бы не хотел чего-то не рассказывать тебе. – Не нужно. Не рассказывать, – проговорил Лань Ванцзи из-за рукава напряженным голосом. Не стал опускать руки, другой полез за пазуху, за рукавом произошло движение, и Лань Ванцзи, наконец, его опустил. Платок с пятнами спрятал под стол, но Хуайсан заметил. Улыбнулся. Есть блюда, которые не съешь изящно, как ни старайся. Хуайсан вздохнул и сказал: – Истинный друг не будет стыдить словами, но своим примером покажет, как можно стать совершеннее. – Для расследования можно не назваться. – Да, но раньше-то не было никакого расследования, я просто так… – Былое – было, – сказал Лань Ванцзи твердо. Хуайсан выдохнул. Опустил плечи. Подумал: я никогда не думал о нем как о покровительственном и великодушном господине. Хотя отчего не думал? Он, насколько я слышал от самого главного участника эту историю, все-таки пропустил Цзян Ваньиня и Цзян Яньли, и учеников Лотоса без бумаг. Он ни слова не сказал учителю о нас после попойки, попросил только наказать его. Судя по поступкам, он совсем не так строг к несовершенствам, как о нем отчего-то думают, и я в том числе. Ну, следит за порядком, не участвует в проказах… Знал про мою канарейку, но терпел, пока я сам не решил выпустить. Требователен к себе, терпелив к окружающим. Не таков ли воистину воспитанный господин? Хуайсан приложил ладонь к груди, примял уютно устроенный за пазуху платок. Взял веер, показал: нравится. Направил веер на Лань Ванцзи. Лань Ванцзи взял свой и взмахнул снизу вверх. Хуайсан снова показал: нравится. Ты. Положил веер и занялся лепешкой: принесли по две, и вторые уже остыли. Принесли две тарелки с одинаковыми на вид кусками кишки. Подавальщик сказал: один соус острый, другой нет, как господин и просил. То есть не совсем, потому что это блюдо пяти вкусов, как было совсем исключить пятый. И если нужно, есть финики. Пионовая настойка. Господин желает? – Э… – Ничего не болит, – сказал Лань Ванцзи. Подавальщик кивнул и, спросив, забрал пустой чайник. – У нас ничего не болит? – спросил Хуайсан. – То есть, что-то должно болеть? – Желудок. Пионовая настойка, финики, шлемник и солодка. – О, да это целая аптека… А! Ха-ха! И верно, кто опасается есть острое? Господа с болезнью живота! Как не иметь таких снадобий там, где люди едят? Предупредительно, нужно будет оставить им побольше денег. А у тебя… – Хуайсан поерзал на скамеечке. Спросил у блюда кишок: – У тебя не болит ничего? Живот? В смысле, вообще? Ну и сейчас тоже. Чтобы я знал. На какой-нибудь случай. Лань Ванцзи качнул головой. Хуайсан спросил: ты просто не любишь острое, потому что не привык? Лань Ванцзи кивнул. Хуайсан попробовал соус с обоих блюд и подвинул к Лань Ванцзи менее острое. Подумал: начнет со мною есть и понемногу распробует. Сказал: – Цзэу-цзюнь тоже с непривычки обливался слезами, у нас остро готовят, ну да я уже говорил. Это было смешно! Ну, маленькому мне. Такой изящный господин – и сидит весь в соплях. Не подумай, что я смеюсь, я просто… Но ничего потом, преодолел, уминал за обе щеки. А я, могу поспорить, съем больше рыбьих голов под рубленым перцем, чем любой из братьев Цзян! А, где же они, мы бы тут же и проверили. Лань Ванцзи глядел на него внимательно. Хуайсан сказал: хе-хе. Я хвастаю заранее. Но я в себе уверен! Лань Ванцзи кивнул с серьезностью. Поверил? А что бы мне не поверить, раз это правда. Едал ли он нашей еды? Приглашу его в Нечистую юдоль, это будет уже совсем другое дело, чем когда он бывал у нас с цзэу-цзюнем, и мы почти не встречались, потому что Лань Ванцзи любил наблюдать упражнения учеников с дао, а когда звали – участвовать, а я от дао разумно держался подальше. Да и знал, что Лань Ванцзи не стремится со мною беседовать. Теперь не то, думал Хуайсан и поглядывал на Лань Ванцзи поверх чашки чая. Они доели, не спеша, и поднялись наверх. Хуайсан сел к столу, принялся раскладывать новые кисточки. Лань Ванцзи тоже сел к своему. Размотал шарф и раскрыл полотно, убрал его из-под гуциня, каким-то образом не стукнув о стол громко. Хуайсан оставил кисточки и наблюдал. Лань Ванцзи расправил серебристые кисти, поднял глаза. Сказал: – Есть изречение. Взято из басни. По басне сочинена песня. – Это… ты сочинил? – Нет, – сказал Лань Ванцзи и занес руки над струнами. – Но я играю. И заиграл. Хуайсан отложил кисточки в сторону, сложил руки на коленях и наблюдал за белыми руками. Сильные пальцы прижимали струны, словно победитель швырял побежденного на землю. Лань Ванцзи играл отрывистую мелодию, гуцинь иногда затихал, и в воздухе стояло прошлое дрожание струн. Словно что-то еще должно тут быть, подумал Хуайсан, то ли голос, то ли еще какой-то инструмент. А может быть, я просто принимаю за паузу то, что совсем не пауза, а время подышать. Хуайсан вдохнул и выдохнул. Звуки догоняли один другой, почти не смешивались, песня текла размеренно. Звуки раздавались, словно шаги, и к каждому, окруженному воздухом, Хуайсан невольно прислушивался. Лань Ванцзи глядел на гуцинь и не поворачивался к нему ни поврежденным, ни здоровым ухом. Приучил себя делать не как удобно, а как прилично? А то незнающие осудили бы его за кривую посадку. А может, и правда совсем ему не мешает. В песне временами что-то происходило, звуки торопились, а потом снова разрежались, и руки Лань Ванцзи почти что замирали. Хуайсан глядел зачарованно, и принял за очередной медленный момент конец песни, когда Лань Ванцзи посидел с пальцами на струнах, провожая последнее их дрожание, а потом аккуратно снял. Хуайсан встрепенулся, сказал: – Великолепно! Но я заметил, что не в твоей манере. Не в заклинательской, верно? Мелодии Гусу Лань более… насыщенные, если ты понимаешь, что я имею в виду. То есть, как раз ты-то и понимаешь! Я благодарю ханьгуан-цзюня за неожиданный подарок. – Хуайсан склонился над столом. – Песня не делает заклятья, – сказал Лань Ванцзи. – Значит, я угадал верно! Но самой мелодии я не знаю. Что за басня, что за изречение? – ?Чайки не боятся лишенного дурных намерений?. Хуайсан сгреб веер, похлопал им по ладони, произнес задумчиво: – Да, я знаю эту басню, про юношу, который подружился с чайками, а потом его отец… Постой-ка! Не то ли там изречение, что в твоем имени? Лань Ванцзи кивнул. Он сыграл песню, чтобы я узнал? Он… представился мне? Хотел, чтобы я спросил? Хуайсан покусал губу, сказал с осторожностью: – Ханьгуан-цзюнь порадовал меня и мелодией, и каламбуром. – Ванцзи. Хуайсан опустил глаза и принялся наблюдать за собственными руками, которые крутили веер, и за пальцами, которые следовали по канавкам узоров. В комнате стоял жар от светильников. Хуайсан едва выговорил: – Я всего лишь не хочу быть невежливым. Ханьгуан-цзюнь заслуживает своего прозвания. П-при других, тем более… – Хуайсан уже назвал так. Сегодня. И зашуршал. Хуайсан глянул мимо свесившейся около глаза прядки. Лань Ванцзи показал веером: нравится. Направил веер себе к подбородку. – Ну если только тебе нравится, – прошептал Хуайсан. Поднялся, зачем-то поклонился и сказал, что на сей раз он сам разведает, как тут с купальней. Быстро вышел в коридор, замахал веером на лицо, постоял у окна. Поглядел назад, на дверь. Вернулся, сказал: – Имя Ванцзи – изысканное и приятное на слух. Это хорошее имя, и оно мне нравится. Вышел опять. Сердце толкало желудок, и было, как и он, полно. Хуайсан распахнул глаза и полежал, глядя в темноту. Грохот то ли приснился, то ли растворился быстрее, чем Хуайсан от него проснулся. За стеной один голос обозвал кого-то безруким и слепым, а другой сказал ему: да ты еще хуже. Вообще. Раздалась возня. Хуайсан перевернулся на спину, чтобы оба уха были свободны от подушки. Когда одно ухо заткнуто, все совсем по-другому. Подумал: я понаблюдаю еще, как Лань Ванцзи прислушивается, не может быть, чтобы хоть чуть-чуть, незаметно и накоротко, когда разум не успевает поймать, тело не устраивало себе удобнее. За стеною взаимно назвали друг друга балбесами и принялись делить койки. Оба хотели у окна во двор. Это правильно, подумал Хуайсан, там красиво, оттуда тянет приятным зеленым ветерком, там стоят персиковые деревья и бежит в купальню среди посыпанных гравием участков деревянная дорожка. Все в лучшем виде. Хуайсан зевнул в кулак. Повернулся, посмотрел на ширму. За ширмой, конечно, ничего не было видно, и через вторую, тем более, Лань Ванцзи, будучи приличным господином, хорошенько загородился. Он как раз лежит у той стены, где окна в сад. Пусть, вид похож на ухоженный Юньшень. А на Цинхэ и Нечистую юдоль в этих краях мало что похоже, деревья не те, горы другие, даже трава… За стеною один голос обозвал жадиной, другой сказал: сам жадина! Вечно тебе все самое лучшее! Первый голос сказал: тогда давай-ка разыграем, кто удачлив, тому все и достанется. Доставай… а это что у тебя?! Ах ты! Без меня! Хуайсан повозил головой, приминая подушку, и лежал, не дыша. Ах ты, продолжал голос, что удумал? Присмотрел уже девицу? Не торопишься ли с подарками? Ай, отбреет она тебя! А другой голос говорил: совсем дурак, что ли, последние мозги пропил, это для шицзе! Кому еще бы я стал кролика? А первый голос завел: вот как, то есть, ты привезешь ей подарок, а я нет, решил приосаниться, вот ты каков, ну ничего, меня-то она любит без всяких подарков! Вот так! Я ее любимчик. И я ее люблю тоже больше, я отыщу для нее самый лучший подарок! Живого кролика! Куда лучше фигурки. На что ей живой кролик, отвечал другой голос, только в суп. Нельзя домашних животных. Будешь слушаться всех правил – ни одна девчонка тебя любить не будет, даже и шицзе. Надо быть смелым и совершать ради девчонок подвиги! Ты много насовершал, чуть в реку не сверзился, герой. И герой! Я тебя спасал, между прочим, от этой самой участи, это ты на ногах не стоишь, а я еще ого-го!.. Раздался грохот и смех. Хуайсан улыбнулся. Подумал: раскокают что-нибудь, вазу или чашечку для воды с письменного стола. Но пока, вроде бы, нет. Гуляки. Начинается ли сейчас ночь или уже на исходе? Хуайсан поглядел на темный потолок без следов рассвета. А вот это кому? Тоже шицзе, что ли, спросил голос. А тебе какое дело, рявкнул другой. А такое, что Вэнь Цинь на такое не поведется. Она не проста! Ох, не проста. Можешь не стараться. А ты откуда знаешь, какова она? Для себя охраняешь? Пф, надо очень, она… Они, видно, отошли к другой стене, потому что речи стало не разобрать. А потом раздалась возня и стук: двигали, должно быть, ширмы. Стук изголовья в стену. Главное, чтобы не храп, подумал Хуайсан, повернулся на другой бок. С выпившими это случается. Хорошо, что Лань Ванцзи лишен этой привычки. Ванцзи… понравилось… Лань Ванцзи в постели не оказалось. Хуайсан долго глядел в ширму, потом спросил несколько раз шепотом и вполголоса, хорошо ли Лань Ванцзи почивал. Потом выдохнул и заглянул. Кровать стояла в порядке. Хуайсан потряс головой и поглядел в окно, в ранний утренний свет. Потер глаза. Наклонился над подушкой и вдохнул. Оглянулся, вдохнул еще раз. Подумал: вот прилягу тут, какой выйдет скандал. Крайне неприличное поведение. Можно сказать, что со мною случилась ужасная слабость, я лишился чувств. Надо было вчера рассказать ему подробно о моих прошлых недугах, раз уж зашла речь. Чтобы не думал, что я высечен из того же камня, как господа заклинатели. Хуайсан потрогал одеяло, медленно вдохнул и выдохнул, оглядел комнату. Гуцинь на месте, то есть, он не ушел и не бросил меня здесь. С братьями Цзян. Интересно, помнят ли они вчерашние споры? А я помню. Хорошо, что у меня нет еще братьев и сестер, думал Хуайсан, подошел к окну и выглянул. Вот бы мне еще делить дагэ с кем-то. С лучшим братом или даже сестрою. Чтобы они владели дао и любили раскалывать камни кулаком. Хуайсан повесил голову, в шее натянулись жилы. Хуайсан покатал голову, поднял, потряс, убирая прядки с глаз. Высунулся из окна дальше, потому что во дворе, похрустывая гравием, совершал утренние упражнения Лань Ванцзи. Без меча и даже без верхнего ханьфу, рубашка и штаны. И сапоги, конечно. Причесан, как обычно, волосок к волоску, и можно было бы сказать – напудрен, но ему незачем пудриться, кроме как скрыть юношеское цветение там и тут, но это бывает редко и видно только вблизи. А издали, из окна – белейший господин. Совершает плавные движения, видимо, пробуждает энергии для нового дня. Хуайсан зевнул в ладонь, достал веер и принялся похлопывать себя по щеке. Лань Ванцзи не глядел вверх и, наверное, не видел его. Движения его становились все быстрее, плавные мановения длинных ладоней превратились в удары. Хуайсан передернул плечами, разогнал мурашки из ущелья между лопаток. Застучали шаги по дорожке, следом захрустел гравий. Хуайсан лег грудью на подоконник, вытянул шею. В тени стены, темный лицом (тоже не напудренный, но по нему это видно) Цзян Ваньинь, тоже в рубашке и штанах, постоял, потом сцепил руки, вывернул, поднял, расцепил и развел в стороны. Принялся гнуться туда и сюда. Хуайсан перевел взгляд на Лань Ванцзи. Тот продолжал. Выдыхал на каждом ударе, а потом словно попадал в патоку, и движения вновь становились медленнее. Цзян Ваньинь подошел ближе, но все же не близко, так, чтобы было видно, что эти господа не вместе. Тоже принял стойку, и тоже начал с медленных движений, разворотов и взмахов руками. Хуайсан вертел головой туда и сюда, и думал: какие господа. Оба – какие. Лань Ванцзи тоньше в поясе, но так же широк в плечах, а Цзян Ваньинь словно устойчивее на земле. Он сосна, которая стелется по камню, а Лань Ванцзи – гибкий бамбук, что тянется ввысь. Хуайсан закусил губу. Лань Ванцзи прижал кулаки к бокам, постоял и отмер. Завозился с рубашкой. У Хуайсана засосало в груди, он подумал несмело: снимет. А я боялся прилечь к нему на одеяло… Но Лань Ванцзи оставил рубашку на месте, повозившись с обоих боков, и наклонился к сапогам. Спина его загородила все действо. Хуайсан подумал: если он разуется… это невозможно, но если бы он разулся… он знает ли, что я смотрю? Я бы не стал думать о нем хуже, подумал Хуайсан. О тех, кто делает неприличное редко, в виде большого исключения, не думается хуже. В отличие от тех, кто не видит ничего зазорного. Но Лань Ванцзи выпрямился, и сапоги остались на месте. Он отошел к стене, туда, где дорожка бежала вдоль нее. Скрутил волосы, убрал на одну сторону. Наклонился, оперся ладонями у ступней и стал вдруг на руки, воздел ноги над головою, прогнулся и уперся пятками в стену. Отжался. Волосы коснулись дорожки. Еще и еще раз. Хуайсан понемногу выдохнул. Облокотился на подоконник, отставил зад, и было неудобно, но очень хорошо. Цзян Ваньинь кувыркнулся в воздухе чуть не с разбегу, стал на руки и стукнул пятками в стену. Ноги он развел шире, чем Лань Ванцзи, и штаны его тут же собрались у колен, показав голени, а рубашка сползла в подмышки, показав крепкий живот и выступившие от позы ребра. И живот, и волоски на животе, которые обыкновенно уходят вниз за пояс, а теперь уходили за пояс вверх… Хуайсан сглотнул. Цзян Ваньинь отжался, проскреб пятками по стене, и громко отсчитал: один. Лань Ванцзи почему-то ждал. Прибранный, ни полоски кожи не видно лишнего. Когда Цзян Ваньинь сказал: три, Лань Ванцзи отжался тоже. И дальше на каждый счет они вместе приникали головами к самой земле и взнимали себя вверх. Сначала легко, потом медленнее, и Цзян Ваньинь переступал по стене и подрагивал от напряжения, а Лань Ванцзи, тоже уже не быстрый и упругий, как вначале, выдыхал ртом. Хуайсан заметил, что покусывает палец и считает шепотом. Вытер палец о рукав и сунул в рот опять. Подумал: давай. Я же знаю, что ты самый сильный. А в Гусу Лань это известное наказание: стоять на руках, а то и на одной, и отжиматься. Лань Ванцзи, пожалуй, не наказывали никогда до того случая, не за что, но все-таки. Лань Сиченя тоже не наказывали, однако он славился у нас силою рук и плеч. За счет еще того, что в нем никто бы не заподозрил: в Гусу Лань, известно, одни хлюпики, монашьи потомки. Хуайсан покачал головой. Цзян Ваньинь уже кряхтел, а Лань Ванцзи отдувался. Никто не сдавался. Руки дрожали уже у обоих, сапоги скребли по стене напряженно. То, что показывалось от лиц, было красно. Не видал я красного Лань Ванцзи, подумал Хуайсан, вот он каков. Хотя что там разглядишь, шею, подбородок… Цзян Ваньинь выкрикивал счет сиплым голосом. Едва-едва поднял себя над дорожкой. Лань Ванцзи тоже – медленно и не без труда. На следующий счет Цзян Ваньинь, кряхтя и ругаясь, дергая даже ногами, не смог разогнуть рук. Оттолкнулся от стены, выругался и сказал: – Нечего перенапрягаться. Можно порвать жилы. Лань Ванцзи отжался еще два раза. Ах, подумал Хуайсан и привстал с подоконника, прижал веер к груди. Подумал: я так и знал. Так я и думал. А как же иначе. Лань Ванцзи стал с рук на ноги, распрямился, и краснота с лица стала стремительно сходить. Остался блеск на лбу, как и у Цзян Ваньиня, который бледнел гораздо медленнее. Они не глядели друг на друга. Лань Ванцзи вытирал ладони, Цзян Ваньинь, тяжко дыша, добыл откуда-то меч. Лань Ванцзи тоже дышал часто. Уронил руки, словно не удержал. Покачал. Поднял голову. Хуайсан отпрянул от подоконника. Потом сказал себе: ну и что, в самом деле. Вернулся. Помахал Лань Ванцзи веером. Показал: мне нравится. И сказал одними губами, не зная, разберет ли Лань Ванцзи: ты победил.