хангель/сынен; нектарины (1/1)

арбузный сок струйками стекал по предплечьям до самых локтей, плечи беспощадно опаляло, почти плавило раннее августовское солнце. сынен сидел у побережья и никого не ждал. ему было комфортно в своем одиночестве. он сам вышел из отельного номера, сам прошелся до ближайшего маленького рынка, сам выбрал и купил самый большой и спелый арбуз, и смутился, когда ему подмигнула проезжающая мимо совсем юная итальянка на ярко-желтом велосипеде. сынен плелся вниз по разжаренному асфальту одной из узких улочек виареджо, редкие порывы ветра трепали его отросшие темные волосы и расстегнутую на половину пуговиц гавайскую рубашку. здесь отовсюду веяло роскошью, дома искрились, будто шампанское в бокале, а сынен только и мечтал о бутылке грейпфрутового пива из маленького ларька у пляжа. а пляж хоть и был немноголюдным, но не пустовал. к сынену даже несколько раз подходили познакомиться – и девушки, и парни, – но он всем отказывал, извинялся, смущенно откланивался, даже лгал о том, что в сильный шторм утопил мобильник, хотя штормов в лигурийском море не было уже больше месяца, да и сынен не мореплаватель. он скорее землеплаватель. дома в кенгидо он только и делал, что копался в земле, находил артефакты, устраивал выставки и делал все возможное, чтобы сохранить бессмертную историю человечества в его культурном наследии. в сувоне сынен дышал пылью.в тоскане сынен дышал морем. (или это море дышало им?)\хангель вышел из дома, где снимал маленькую квартирку у приветливой старушки по имени альба, которая часто таскала ему нектарины и персики целыми мисками. хангель вышел из дома и направился навстречу закату. откуда-то уже раздавалась прибрежная музыка, такая ненавязчивая и танцевальная, и – хангель был уверен – начинали сходиться люди, потому что в виареджо жизнь кипела ночью. ночи здесь горели, огни уличных фонарей светились высоко в небе белым золотом и бусинами с дорогих браслетов пандора. по ночам хангелю хотелось курить. по ночам хангелю хотелось жить.он расправил ладонью выбеленные почти до снежного цвета волосы с отросшими черными корнями. хангель еще плохо знал итальянский, да и с английским у него не ладилось с детства, а за все два месяца, проведенных в виареджо, он еще не встретил ни одного корейца; здесь все казалось каким-то очень одиноким, но одиночество было органичным, как если бы в нем хангель родился, воспитался и провел все свое детство вплоть до отрочества. хангель мельком помнил маму и то, что когда он был едва смышленым, она всегда привозила его на тосканское побережье, пила сливовое вино со своими любовниками, пока хангель тянул сквозь трубочку сок из картонного пакетика и копался в песке, раскладывая найденные ракушки по карманам. хангель не смог бы сказать, что его детство было несчастным. хангель уверен, что несчастной стала его юность. когда в виареджо он вновь спустя несколько лет после последней поездки с матерью приехал уже в одиночестве, летом после окончания первого курса университета, просто сорвался и улетел, погнавшись за картинками из рекламы тур-фирм, за морем и солнцем, хоть и до всего этого было как рукой подать где-нибудь в ансане. но хангель скучал именно по итальянским нектаринам и персикам. по загоревшим итальянкам на пляже, занимающихся серфингом и вымывающих песок из темных волос. по тому бессменному прибрежному бару, откуда всегда маняще тянуло сладкими алкогольными коктейлями и дорогими сигарами. по чувству, которое он не испытывал нигде на земле, кроме тосканы. и по человеку, которого он отчаянно стремился отыскать здесь. и который врезался в него посреди via virgilio, аккурат на полпути к trattoria la darsena – всегда свежие мидии, осьминоги на гриле и самое лучшее белое вино во всей прибрежной италии. – простите, – мимоходом обронил парень на чистейшем корейском, и хангель застыл на месте.он всмотрелся в незнакомца. небрежные, не причесанные и не убранные за уши пряди отросших волос скрывали почти половину его лица, но хангель успел различить – едва тронутые темно-коричневой подводкой глаза, обкусанные пухлые губы; и еще – пирсинг в ушах, несколько разных сережек, самые длинные из которых до сих пор слегка покачивались от внезапного столкновения. – вы кореец? – хангель не сдержал своего потрясения. здесь, посреди тосканы, за тысячи километров от родины, они смотрели друг на друга, как пришельцы.а часом позже уже распивали абрикосовый сидр в придорожном уличном баре. миловидная официантка периодически подходила к их столику и вновь наполняла бокалы до краев, но хангелю все казалось, что пьянел он совсем от другого. сынен, как он представился, забавно подпирал рукой подбородок и мечтательно смотрел куда-то чуть правее хангеля, наверное, туда, где за домами над морем догорал августовский закат. а хангель смотрел прямо на него и просто его хотел. так до смешного просто и ребячески сильно, как никого другого уже очень давно.сынен, охмелев, улыбался. его улыбка тянула хангеля магнитом, – и точно так же он протянул ему свою руку, когда они выбежали на ночной тротуар, чтобы поймать такси.\зайдя в комнату хангеля, сынен первым делом ухватил из стеклянной вазы на тумбе спелый алеющий нектарин. когда хангель, забросив полотенце на плечо, ушел в душ, сынен бесстыдно упал на его кровать и наблюдал за тем, как сладкий и липкий фруктовый сок прозрачными каплями стекал по его длинным пальцам. потом – перевел взгляд на потолок, где о тусклую лампочку отчаянно бился одинокий мотылек. из распахнутого настежь балкона пахло свежестью улицы и соленой морской водой. сынену снова захотелось на пляж, но с его ног до сих пор не осыпался весь налипший песок после сегодняшней утренней вылазки. хангель под одеждой был подтянутым и бледным, но жутко худым. его загоревшие почти до оттенка карамели плечи странно и притягательно контрастировали с серовато-жемчужной кожей ниже ключиц. сынен так и сверлил его взглядом с кровати, подложив одну руку под голову, а другой все еще держа недоеденный нектарин, и хангель, поймав его взгляд, улыбнулся самым краешком губ. сынен спонтанно подумал: ?ты мой кусочек дома?.было странно думать такое о человеке, которого он знал не больше пяти часов.но потом в маленькой тесной ванной сынен помылся его миндальным шампунем и сам начал пахнуть, как дом. прохладная вода принесла не столько трезвость, сколько ее ощущение. сынен вернулся в спальню, вытирая длинные волосы полотенцем, отпустил какую-то глупую шутку лишь для того, чтобы хангель, стоящий на балконе, голый до пояса и курящий, невольно обаятельно усмехнулся, мельком взглянув на него через плечо. сынен не собирался взрослеть. сынен ни о чем не хотел просить.хангель потушил сигарету в кружке из-под черного итальянского кофе, переступил балконный порог и забрался на кровать, усаживаясь на колени. сынен лежал на другой стороне, и пряди его волос оставляли на подушке влажные следы. он покусывал тонкую кожу на костяшках пальцев и улыбался. хангель наклонился над ним и пристально посмотрел в глаза.– я никогда такого не делал, – признался он.– чего? – сынен внимательно посмотрел ему в глаза, обхватывая его шею ладонями. – не был с кем-то всего на одну ночь. на это сынен ничего не ответил и сам потянулся его целовать. сигаретный дым на чужих сухих и теплых губах отдавал горечью, но терпимой и даже немного вкусной. хангель был сильным, он упирался ладонями в кровать, и сынен видел, как проступали вены на его руках даже в тех местах, где кожа была загорелой. сынен путался в пахнущих персиками простынях, пятерней сгребал волосы с лица и смеялся, когда они все равно падали обратно на глаза. хангель целовал его всего, от кадыка и до самого паха, держался руками за костлявые бедра, а сынен лишь на краю притупившегося осознания реальности продолжал видеть, как маленький мотылек умирал, до боли врезаясь в стекло блекло горящей лампочки и разбиваясь.сынен еще не знал, но в этом мотыльке он отчетливо различал себя. \хангель не стыдился того, как хорошо ему было. сынен в его постели, едва знакомый, такой физически близкий и такой чужой сердцем, был похож на божество, и его загорелая кожа, пахнущая миндалем, золотом переливалась в электрическом свете тосканской ночи. иногда стоны сынена срывались на смех, иногда смех – на стоны. – щекотно, – беззлобно сетовал сынен, когда хангель целовал кожу за его ухом, но тут же судорожно ловил ртом воздух, стоило ему укусить. это все было похоже на игру – слишком хорошую, чтобы ее забыть.\утром сынен выпил кофе, не отказался от сигареты, натянул свою рубашку с высоким горлом, скрывая царапины и засосы на шее, обул смешные сандалии на толстой подошве и, отсалютовав на пороге, ушел.хангель долго смотрел ему вслед с цветущего розовыми и алыми пеларгониями балкона.\неделю спустя сынен снова сидел на пляже. одолженная у одинокого рыбака сигарета жгла горло неприятной пряностью; винные следы на шее и ключицах постепенно бледнели, опосля и вовсе стираясь, словно сынен примерял на себя новую кожу. сынен мочил босые ноги в морской воде, наблюдал за тем, как белесая пена ласкала исцарапанную и исполосованную старыми шрамами кожу, и – по-прежнему – никого не ждал. откуда-то издали приглушенно раздавался старый итальянский джаз. пахло уютной таверной неподалеку от via siena, красным сухим вином и оливковым маслом. это был последний день сынена в виареджо, и он отпечатался в памяти приятной трепетной тоской. \в аэропорту пизы было многолюдно и шумно, и сынен стал скучать по морю, едва войдя в раздвижные стеклянные двери, неуклюже таща за собой чемодан на колесиках и сжимая подмышкой билеты.сынен отмолчался сам с собой в зале ожидания рейса, выпил кофе со льдом и мельком почитал какие-то туристические брошюры. все казалось одинаковым, раздражающим и пустым. и неясно, куда хотелось больше – домой или обратно в тоскану. но сынен и так перепробовал мидии в белом вине в каждой траттории побережья, выпил все виды вина и отведал все сорта сыра, которые ему предлагали. и ту одну ночь за дешевым сидром и деревянным столиком уличного бара, и искристо улыбающегося парня напротив он – тоже – помнил. только не знал, что ему было делать с этой памятью.италия напоследок целовала в щеки и плечи. сынен застыл где-то вне времени и пространства, на мгновение замерев посреди шумной дороги к контролю.и в этот момент его окликнули откуда-то сзади.– вы обронили, – и знакомая рука сунула сынену в ладонь его примятый билет домой.хангель смазано улыбался и без стыда и страха смотрел прямо в глаза.сынен неловко почесал за ухом и заправил одинокую прядь волос туда же.– привет, – пролепетал он тихо-тихо, но достаточно, чтобы хангель различил.– мой дом в инчоне, – спокойно произнес он в ответ, словно они были давними хорошими приятелями. – а твой? сынен вдруг неистово захотел ответить: ?на лигурийском побережье?,но сказал:– в сувоне.– отлично, – хангель широко довольно улыбнулся, и лишь в этот момент сынен заметил за его спиной и голыми плечами большой и набитый туристический рюкзак. – теперь мы больше никогда не будем так далеко друг от друга.\