Глава III. (2/2)

Алина сжимает кулаки, молясь, чтобы пронзивший её страх был не столь явен дрожью и судорожным дыханием. Она должна быть сильной. Как он. Иначе они все погибли.— А иногда?Кожа зудит от собственной наглости.— Всё чаще, Алина. Не заставляй меня думать, что пальцы у тебя лишние. Или пересматривать условия нашей сделки. Так ведь ты это называешь?Губы трогает горькая, нервная усмешка. Он может угрожать, но не тронет.Не её. Он достанет через тех, кто дорог её сердцу.— Ты хочешь так много. И всего и сразу, Дарклинг. Так не бывает, тебе ли это не знать. У меня была жизнь. Моя жизнь. Или её ты тоже иссечёшь из меня силой, как берёшь всё остальное?Она говорит прежде, чем понимает, какой смысл может быть вложен в столь неаккуратные слова. В хлёсткое обвинение.?Сделай из меня злодея?Дарклинг секундой бледнеет от накрывшей волны ярости, и даже след от удара как-то меркнет, пока Алина с липким ужасом ощущает, что совершила что-то непоправимое. Сердце падает не ему в руки, а куда-то в бездну.Она мотает головой.Нет, нет!— Так вот кем ты меня считаешь, — его голос тих, но каждое слово отдаётся ударом молота в солнечное сплетение. Так крошатся рёбра, распарывая осколками лёгкие. — Тираном и насильником. Я жесток и беспощаден, Алина, но не настолько, чтобы силой тащить девушек в свою постель.?Конечно, — рассеянно думает Алина, — они в твою кровать штабелями готовы ложиться, только свистни им, как своему коню?Она мотает головой, словно ребёнок. В совершенно недетской ситуации. Будь она в платье, то осталось бы только приглашающе задрать юбку.— Нет, я...— Замолчи.

Дарклинг отходит, и вместе с тем морозящий до того холод накрывает одной парализующей волной. Алина не успевает схватить его за руку. Или не решается?Он отворачивается, вновь проводя пальцами по волосам, пропуская смоляные пряди сквозь. Наводя ещё больший беспорядок. Взъерошенный, эмоциональный, почти уязвимый в своей злости — кто мог видеть его таким, кроме неё?Внутри колет нежданной, неправильной мыслью. Его бешенство, его сочащиеся гноем раны — это всё принадлежит только ей одной. Алина сглатывает, пряча этот неясный ревностный порыв, эту жажду собственности как можно глубже. Не время.— Считаешь, что я хочу взять тебя против твоей воли? — продолжает Дарклинг. — Чтобы доказать что-то твоему отказнику? Твоему принцу-щенку? Или тебе?— Нет! — Алина одёргивает полы кафтана, неловко спрыгивая со стола. Ноги оказываются ватными, абсолютно бесполезными. Пальцы впиваются всё в тот же жёсткий край. Она переводит дух:— Ты не лучший человек, и сам это знаешь. В конце концов, ты угрожал содрать с меня кожу! Ты хотел убить моих друзей, пытать меня, подчинить меня себе! Без малого.И обещал Малу, что он услышит её крики. Что бы это, к собственному стыду от двусмысленности давешней фразы, ни значило.Дарклинг не смотрит на неё. Словно ему противно.— Но я не считаю тебя способным на подобное, — добавляет Алина. Стереть с лица целые города? Вполне. Но он никогда не пытался сломить её физически. Ему хватало слов.Язык не поворачивается повторить.Насильник.Слово грязное, отвратительное. Никак не вяжущееся с жаром поцелуев, жадностью прикосновений — с ощущением чужого желания, вибрирующего рыком в груди.— Я... — она замирает, неожиданно смутившись и спрятав глаза. Проще думать, чем сказать вслух всё то, что заставляет всё внутри трепетать при воспоминаниях: постыдных, от которых к щекам приливает жар. — Ты и сам всё знаешь.Я хотела этого.Я хотела тебя.— Нет, Алина, не знаю. Твои слова говорят об обратном.— Как и твои действия, — она вскидывается, словно змея. — Ты то притягиваешь меня к себе, то отталкиваешь. Приручить меня пытаешься?Он не отвечает.— Дарклинг.Святые, она не хочет думать о том, что в голосе слишком различима просьба.— Уходи.Алина застывает, так и не подняв руку.

— Я не желаю больше тебя видеть, — он возвращается к картам, даже не взглянув на те, что упали на отполированные плиты.

Алина открывает и закрывает рот.Ненавижу. Как же ненавижу.— Я тебе не собака, чтобы ты швырял меня туда-сюда, когда тебе захочется! Смотри на меня, когда я говорю с тобой!Он мог бы использовать свою силу.Мог бы связать её своими тенями.Мог бы натравить ничегоев.Или позвать стражу на потеху всем гуляющим сплетням. Вот смеху-то было бы. Сквозь слёзы.Но Дарклинг действительно переводит на неё взгляд.Лучше бы не смотрел. Никогда не смотрел.Алина вдруг ощущает себя маленькой и ничтожной, пригвождённой к полу бабочкой. Даже меньшей, чем бабочка.— Уходи, Алина, — повторяет он очень мягко, но под этой ложной периной то, что измельчит её в труху.

Сгорая от стыда и злости, она действительно разворачивается к дверям. Дарклинг, разумеется, пользуется этим, чтобы ударить в спину:— И ещё. Я звал тебя, чтобы сообщить радостные вести. Для тебя или меня — почём знать? — в его голосе сквозит усмешка: злая, рассекающая хлыстом мясо до кости. — Мои разведчики доложили, что твой отказник вместе с щенком Ланцовым и компанией в удручающей близости от Ос-Альты.Сердце подскакивает к горлу, перекрывая доступ воздуху.Алина вцепляется пальцами в рукава кафтана, не способная повернуться.Мал. Мал идёт за ней.

И Николай! Он жив. Они оба живы и ведут борьбу!Но облегчения эта новость не приносит. Только обматывается верёвкой вокруг шеи.Ей страшно обернуться. Взгляд Дарклинга обжигает спину.— Скоро они будут здесь, моя королева, — произносит он. Его фразы, поганые и острые, сравнимы с ударами по лицу. — И тебе придётся очень постараться для нашей сделки.Щекам и ладоням становится жарко от стыда и вспыхнувшего света.Один разрез. Всего лишь один.— Ты обещал мне, — Алина поворачивает голову, позволяя удару последних слов настигнуть её. — Ты пообещал мне!— Я знаю, что обещал. Но речи о том, что я не трону их при попытке штурма, не было, — отрезает Дарклинг.

И улыбается так обезоруживающе мягко, что у Алины внутри всё сворачивается узлом:— Молись своим святым, Санкта-Алина. Может быть, они будут милосердны и твой следопыт умрёт по дороге к тебе.***Давид первый, кто смотрит на неё без разочарования, без возмущения и всех прочих эмоций, которые Алина заслужила своим решением остановить лавину. Даже если самой придётся стать ещё одной.Давид, скорее, задумчив, словно все они — шестерёнки в механизме, который никак не хочет работать. Неразрешимая для него загадка человеческих взаимоотношений, в которых он, по его же словам, ощущает себя лишним.Алина всю жизнь, никогда не находясь в одиночестве, чувствует себя именно одинокой. Поэтому отчасти разделяет это чувство и сейчас, не находя поддержки. Дарклинг не говорит с ней и словно в упор не видит, пусть она не решается вклинить себя на все эти несомненно важные политические сборища, между тем ввинчивая насильно в дворцовую жизнь лишь наполовину. Их сложные отношения едва ли секрет для кого-то, но напряжение слишком ощутимое, пускай Дарклинг ни единым жестом не показывает гангрены своих истинных чувств, слишком погружённый в предположительный конфликт с Фьердой. Или конфликт грядущий, ведь недавние союзники слишком вероломны, и гриши для них — бельмо на глазу. И то, что они заключили союз с Дарклингом, не гарантировало вечной верности и следования оговорённым условиям.Конечно, он это знал.И Алина это знала. Но вцепиться ему в глотку хотелось нестерпимо.В мастерской фабрикаторов, словно отрезанной от всего остального мира, Алина может дышать. В этих стенах нет места войне — только творениям, для неё предназначенным. Кроме Давида нет никого, но Алина знает, что двери с вырезанными на них знаками ордена вот-вот распахнутся, и мастерская закипит работой, где ей нет места.Она чувствует себя бездомным котёнком, которого швыряют от двери к двери в ненужности.?Ты нужна мне?— Ничего не трогай, — сказал ей Давид, и здесь Алина не могла ослушаться приказа, будучи хоть сто раз королевой. Фабрикаторы творили то волшебство, имя которому — наука.Алина не может не заметить, что Женя была права: с каждым днём гришей во дворцах всё больше.?Земли полнятся слухами. О том, что святая предала корону. О том, что её свет затерялся в тенях?Она едва сдерживается, чтобы не передёрнуть плечами от волны мурашек, стекающей волной серебра от плечей до самых пят, при одном воспоминании о том, что её свет действительно попал в сети мрака; о том, насколько этот мрак привлекателен и заманчив; о том, насколько он опасен.— Тебе и Жене лучше уйти с Николаем, — говорит она негромко, расхаживая вдоль столов и рассеянно рассматривая колбы, мензурки, горелки, склянки с порошками цвета золота, цвета лазури; банки, полные неогранённых алмазов, и те, что полны пороха — закупоренные, непрозрачные. На глаза попадаются приспособления, применение которых Алина даже не может предположить. Что-то из этого станет оружием.Давид стягивает с головы ремни, удерживающие кучу разных линз, настраивающихся с помощью маленького рычажка. Откладывает в сторону с излишней аккуратностью, которая кажется нелепой среди хаоса на его столе.— Ты ведь понимаешь, что Дарклинг не даст мне уйти? — спрашивает он медленно, осторожно подбирая слова, словно те острые, как осколки зеркал. Как те, что он делал для Алины когда-то. — И я не хочу бежать всю жизнь… — он запинается. — От своей жизни.— А как же Женя? О ней ты думал?Давид прочищает горло и на неё старательно не смотрит, перебирая стопку чертежей с помятыми, потрескавшимися углами, словно их только и делают, что перекладывают туда-сюда во время неловких разговоров. Алина понятия не имеет, откуда в ней столько яда.— Это её дом так же, как и мой. Но не тебе упрекать меня в выборе.Алина кисло улыбается. Ну конечно же.Почувствовать бы себя избалованной девчонкой, которая от злости притопывает ногой, требуя выполнения каприза.— Но ты ведь не только из-за нас беспокоишься? — словно вслепую шагая в самом Каньоне, продолжает Давид. Он непривычно открыт для диалога, но Алина подозревает, что всё происходящее попросту вгоняет его в дикий стресс. — Мал и Николай скоро будут здесь. И не только они.Алина отворачивается, упираясь взглядом в стену, увешанную полками до самого потолка.— Лучше бы им не приходить вовсе, — бормочет она, сжимая пальцы в кулаки. Прячет вспыхнувший свет. Восстановившись и подпитываясь Дарклингом, как усилителем, каждым его прикосновением, она могла бы устроить настоящее представление. Похоронить столицу и камня на камне не оставить.Почему же весь её гнев не может обрушиться на одного Дарклинга?И хватит ли ей всей имеющейся мощи, чтобы справиться с ним в открытом противостоянии?Алина кусает губу, вспоминая его давние, покрывшиеся пятнами ржавчины памяти слова о том, что чем сильнее гриш, тем дольше он живёт. Так есть ли предел у этого могущества, что течёт под светлой кожей и гнездится на дне кварцевых глаз?Ей стоит себя проклясть за желание увидеть его, захлёбывающимся кровью, и его же — захлёбывающимся стоном.Его руки, его жадные ласки, по куску от неё отрывающие, снятся ночь за ночью; его шёпот преследует из теней, словно когда-то мучившие (ли?) её видения.— Ты ведь заключила сделку, — голос Давида вытягивает из зыбучих песков слишком тревожных и будоражащих размышлений.— Не похоже, что Дарклинг собирается быть верным своему слову, — Алина фыркает, понимая, что против многовекового коварства, способного найти лазейку в чём угодно, подумала не слишком хорошо. — Следовало предугадать.— Он мог бы убить нас.— Что? — она резко поворачивается, едва не свернув с края чужого стола несколько колб, полных жидкостей и не слишком привлекательных на вид.Давид бросает на неё укоризненный взгляд, прежде чем продолжает:— Алина, ты в самом деле считаешь, что всё это время Дарклинг не мог найти их? Не мог убить нас всех, если бы захотел?Он сглатывает и перестаёт мусолить чертежи.— Если он бы он… действительно этого захотел? Почему мы живы?— Потому что ты ему нужен как фабрикатор. Мал помогал найти усилители, — Алина запинается. Жар-птицу Дарклинг нашёл без Мала, и этот вопрос изгрыз ей все кости. А Дарклинг из раза в раз уходит от ответа.— А Женя? Он… — Давид выдыхает со свистом. — Это было наказанием. Не убийством. Николай? Зоя? Остатки твоей армии, которую уничтожить гораздо проще, чем хотелось бы?— Что ты хочешь сказать? — Алина, кажется, вот-вот изойдёт трещинами от напряжения.Давид пожимает плечами, цепляется пальцами за многочисленные коробки, подписанные его размашистым, непонятным почерком.— Ничего. Мне не понять всех этих игр. В особенности, ваших с ним. Тебе лучше знать, что это такое. Милосердие?Алине бы рассмеяться.Как и всем тем, кто умер от руки Дарклинга, кто умер в Каньоне. Кто умер из-за самой Алины.Смех умирает в слипающихся лёгких.Она внезапно понимает.— Нет, — глухо отвечает, скорее, самой себе. — Это проверка.***Это действительно происходит.Когда настенные часы острыми стрелками равнодушно отсчитывают начало третьего, Алина, мучимая бессонницей и тревогой, что обгладывают плоть с изнанки кожи, вскакивает на постели под раздавшиеся взрывы.Залпы.Выстрелы.Крики.Пальцы комкают простынь. Алина до крови закусывает нижнюю губу и разжимает зубы, лишь почувствовав оседающий на языке металл. Утирает кровь тыльной стороной ладони, смахивая настигший ступор, и вскакивает к окну. В непроглядных соснах ничего не разглядеть, но Алина знает: они пришли.Дворцовая крепость вновь пылает, как в ту роковую ночь.Она переодевается, дрожа всем телом: от страха, от накатившего нервного возбуждения и неспособности мыслить трезво. Добрался ли Мал до дворца? Не задушен ли вспыхнувший бунт тут же, сомкнувшейся на его горле хваткой слишком сильной руки?

Мог ли Давид ошибиться?Дверь распахивается, и Алина чудом не полосует разрезом по вбежавшей Соне.— С ума сошла?! — она рявкает, пока служанка пытается отдышаться. Растрёпанная, испуганная и с глазами-блюдцами — обычная девчонка. Алине секундой становится стыдно за свой порыв: она сама не так давно визжала в голос, впервые увидев труп. Тот, что, изувеченный, упал на неё.— Моя правительница, вас нужно укрыть, повстанцы напали на дворец! — Соня говорит скороговоркой, хватая её за рукав. — Они вот-вот будут здесь!

Она ведёт себя так, будто эти люди способны навредить ей.Спасать следовало от того, кто накрывает плечи святой теневым плащом.Только Алина знает, что ей не спастись. Не бегством.Она мягко высвобождается, разжимая сведённые судорогой пальцы, сплошь ледяные. Ей жаль эту девочку, пусть между ними разницы — едва ли на полное лето наберётся.— Дарклинг у себя или в Большом Дворце? — интересуется Алина, внутренне переводя дух и выпрямляясь. Никакой слабости.

Соня мотает головой.— Не знаю, — растерянность осязаема в её голосе; удивительно, что не плачет от ужаса, забившись в ближайший угол. Ведь пришла за ней.— Он приказал прийти за мной?Она снова мотает головой.— Он приставил меня к вам, но… но…Алина вздыхает слишком раздражённо. Обходит, не задевая плечом. У неё нет времени, чтобы вести беседы, успокаивать. Сейчас, в эту секунду — нет. Терпение Дарклинга величина непостоянная, чтобы подставлять под гильотину головы тех, кто и так рискует ими ради Алины. Ради мессии. Ради Заклинательницы Солнца и святой. Ради той девочки из Керамзина.В сердце вонзаются иглы. Алина не ведёт и бровью, впитав и всё ещё впитывая чужую выдержку, как и взгляд; как и интонации. Не желая быть похожей, она всё с большей жадностью голодающего перенимает черты.— Эта встреча должна состояться, — говорит, едва повернув голову. — Не мешай мне. Найди Женю и Давида. Скажи, что это их последний шанс. Скажи, что иного больше не будет.Соня хмурит свои светлые брови. Кивает оторопело.— Санкта-Алина! — окликает слишком громко, и Алина, возведя горе-очи, оборачивается.?Молись своему беззвёздному!?, хочется рявкнуть ей.Соня с усилием выдыхает, на удивление возвращая себе какое-никакое, но самообладание. За стенами слышен грохот, в котором тонут голоса. Но не тонут, не стихают — рычание и взмахи крыльев.— Они здесь, — куда тише произносит Соня, будто в опасении, что одно упоминание привлечёт безлицых хищников, как мошек на свет.

Алина тонко улыбается. Печаль оседает тем же металлом во рту.— Я знаю. Я их чувствую.?Они мои монстры. И он тоже — мой монстр?***Ноги сами несут её по коридорам, по нескончаемому лабиринту, каким сейчас кажется Малый дворец; сквозь арки, галереи, большие залы и просторные гостиные орденов, не обращая внимание на всполошившихся обитателей этого терема. Ей кажется, что вот-вот всюду запылает огонь, но сквозь окна она видит лишь черноту ночи — и ничегоев.Детища Дарклинга взмывают в небо смерчем, дабы обрушиться на своих врагов молотом — по наковальне.Но Алина не чувствует страха за себя; только за то, что может не успеть раньше Дарклинга. Перехватить и убедить уйти. Прогнать, если придётся, даже если собственное сердце окропится кровью, скукожится от боли.— Санкта! — на руке смыкаются чужие пальцы. Алина разворачивается, дезориентированная, но яростная. Но злость меркнет, когда она различает знакомое лицо.— Тамара!Некогда пиратка, а позднее и телохранительница Алины улыбается, когда та кидается ей на шею. В груди ослабевают сжавшие тиски, и становится легче дышать.— Я знала, что непременно найду тебя, бегущую в гущу сражений, — Тамара отстраняется, оглядывая её с ног до головы, словно выискивая — что? Ранения? Побои?Алине бы рассмеяться, потому что чувствовала до сих пор она себя тепличным цветком.— И как долго ты могла бы меня искать? — она не удерживается, расплываясь не то в улыбке, не то в усмешке. Тамара приподнимает брови.— А плен тебе явно на пользу пошёл, Санкта, — и качает головой, стряхивая всякое веселье. — Нужно идти. Николаю не хватит ресурсов, чтобы устраивать фейерверки вечно и отвлекать гришей Дарклинга и этих тварей.?Если бы это могло их отвлечь!?Алина чувствует, как тьма наступает ей на пятки; как таится в углах шорохами, цоканьем когтей. Будь у ничегоев глаза, их взгляды кусали бы хрупкие плечи. Словно напоминанием шрам начинает тянуть.— Нужно уходить, — Тамара хватает её за руку, но Алина не успевает ответить, как распахиваются двери и внутрь вваливаются стражники.— Ты! — рявкает рыжебородый мужчина, обнажая клинок. За ним с двух сторон становятся двое юнцов, на чьих щеках едва вылезла щетина. — Отпусти нашу королеву!Тамара секундой каменеет всеми мышцами: Алина ощущает это напряжение в её хватке, но берёт себя в руки. Быстрая, хлёсткая, как кнут, она обнажает изогнутый меч.— Она не королева вашего тирана, — Тамара оскаливается, толкая Алину за спину. — Отойдите или пожалеете. Во имя святой.— Нет! — Алина хочет крикнуть, но получается только какое-то сипение, и оно тонет в звуке скрестившейся стали.

Мужчины обступают Тамару со всех сторон, но едва ли количество противников было когда-то проблемой для необычайно сильной шуханки. Серповидный клинок взрезает плоть и режет сухожилия, пока его обладательница уворачивается от ударов.Кровавой резни Алине хватило за все прошедшие месяцы, чтобы она вскинула руки и рявкнула, второй раз за этот вечер теряя терпение:— Достаточно!В руках взрывается огненный, световой шар, заполняя просторную залу, выбивая стёкла. Ослепляя и вынуждая бросить оружие, дабы закрыть руками глаза.Алина тяжело дышит, оглядывая всех четверых, похожих в этот миг на слепых котят. Тамара приходит в себя первой, оглядывается, ища её слезящимися глазами.— Что?..— Я сказала достаточно, — повторяет Алина, ненавидя себя за эту жёсткость. Тамара остаётся ей другом, полезшим в само пекло. Но нельзя быть слабой.И смертей, пыток, изувеченных душ — достаточно.— Моя правительница! — рыжебородый встаёт, покачиваясь и зажимая глубокий порез на предплечье, пока двое других, стоя на коленях, стонут от боли полученных ран и рези в глазах. Алина поджимает пальцы, нежданно ощущая в себе до того скрытую, небывалую мощь. Неужели то было из-за их связи с Дарклингом?Неужели он делает её настолько сильной?Рука невольно тянется к ошейнику, к окове — к чему-то материальному, что вернёт к реальности, одёргивая от желания воззвать к порочной, неестественной связи. Но неестественной ли?— Всё в порядке, Юрий, — она кивает стражнику, пряча внутреннее довольство от того, что помнит его имя. — Нет нужды сражаться. Не сегодня. Займитесь своими ранами и не допустите кровопролитий и бессмысленных смертей. Равке довольно оплакивать своих мёртвых детей.Тамара подходит к ней, всё ещё загораживая, подсознательно оберегая, и кладёт ладонь на плечо.— Я не понимаю.Алина поднимает на неё взгляд.— Ты и Толя сделаете кое-что для меня. И не станете спорить, потому что это будет приказом. Моим приказом, — она медлит, как перед прыжком в ледяные воды, дожидаясь напряжённого кивка Тамары.— Что угодно, Санкта.Когда-нибудь Алина найдёт время поговорить с ними обоими об этом поклонении. Но не сегодня.— А теперь отведи меня к Малу.***Мальчик всегда находил девочку.Мальчик мог найти кролика под камнем.Девочке думается, что лучше бы ложные тропы увели мальчика как можно дальше от неё: проклятой своей уникальностью и могуществом.Алина, не удержавшись, всхлипывает в объятиях Мала, судорожно вдыхая его запах, перемешанный с запахами пыли, дороги и пороха. Калёного железа и безумного ветра, что путался в волосах, бил в лицо наотмашь.

Где-то в небе летает ?Колибри? под шквальным огнём инферналов, отвечая свинцом и тем же пламенем: Николай никогда не чурался средствами, а к этой встрече, очевидно, готовился. Только монстры не атакуют корабль всей своей мощью — одни лишь гриши и те солдаты Первой Армии, что встали под чёрные знамёна.

Алина может представить Дарклинга, наблюдающего за происходящим сквозь витражные окна; задумчивого, со взглядом столь цепко препарирующим происходящее, что чудо, как летучий корабль ещё не рухнул, разобранный на части.Он может рухнуть, если напор увеличится; если Алина сделает неверный ход.Тьма наползает из-за деревьев, из сплетённого плющом и настурциями тоннеля, соединяющего дворцы. Они наблюдают, если так можно сказать о чудовищах без лиц, лишь с одной червоточиной вечно голодных пастей.— Ты жив, — Алина хрипит. — Слава святым, ты жив. Я думала… думала…— Что нас так просто убить? — Мал самодовольно ухмыляется. Одетый в простую, потрепанную одежду, он всё равно полон уверенности. — Недооценила ты нас.Он оглядывает её волосы.— Тебе… странно, но идёт.Рассмеяться бы, но выходит лишь подобие. Кажется, мышцы вот-вот сведёт судорогой от напряжения.— Николай?.. — она кивает в сторону шума и огня, не ощущая волнения, словно происходящее не касается их, запертых под колпаком.

— Отвлекающий манёвр. Мы пришли, чтобы освободить тебя, — Мал оглядывается, проверяя, не подступает ли кто к ним. Его стремление убраться поскорее слишком очевидно. — На большее у нас пока нет ресурсов.?Без тебя?Алина не хочет, но чувствует себя трофеем.— Я так боялся, что он сделает что-то с тобой. Но ты в порядке, — Мал берёт её лицо в ладони. Её бравый мальчик, её лучшая половина, такой измождённый и красивый. Такой родной. Улыбка расцветает на его лице облегчением, почти что счастьем.У Алины спирает в горле. Засевший внутри клочок из шипов царапает стенки.Она улыбается: искренне и через силу одновременно, радуясь и проклиная эту встречу. Долгожданную, нежеланную.

Алина так устаёт от этих противоречий, раздирающих её изнутри, половинящих жадно, что ей хочется вырезать себе сердце и бросить им обоим, мужчинам, делящим её разум и тело, под ноги.— В порядке, — раздаётся голос Тамары, стоящей на страже и выглядывающей неприятелей. Напряжение в ней — лютейшее, расходящееся волнами. — И при новом статусе.Мал непонимающе хмурится. Отстраняется немногим и, о, его глаза округляются: шоком, который переходит в бешенство.Алина крепче сжимает челюсти.— Я мечтал больше никогда не видеть тебя в чёрном.Мироздание по-своему прислушивается к желаниям. Алина в последнее время слишком часто думает об этом.

— Это… долгая история, — выдавливает она как можно твёрже. — Во дворце Женя и Давид. Их нужно вытащить.Тамара, помедлив, кивает.— Убирайтесь отсюда, мы нагоним. Встретимся в оговорённой точке, — она салютует Малу клинком и исчезает в ночи. В её интонациях сквозят недели, проведённые вместе. Сплотившие их.Алине бы чувствовать угрызения совести за отданный приказ.Ей бы себя ненавидеть за взгляд Тамары, полный негодования и растерянности.?Мы никуда не уйдём?Мал берёт её за руку.— Она права. Нужно идти сейчас.Алина готовилась к этому моменту. И всё равно оказывается не готова. Когда Мал тянет её в сторону, Алина примерзает к земле в этом полном безветрии, в гулкой тишине. Она чувствует присутствие тьмы.Одна ошибка — и Мал никогда не покинет столицу.Подсознательно Алина знает: последний рубеж благого отношения Дарклинга пройден, он не потерпит неповиновения. А ей следует помнить о долге. Только о нём.— Я не могу.Ей чудится, что сердце Мала спотыкается, когда он оборачивается. Растерянно, непонимающе.— Что? — хмурится. — Что-то не так?

Алина закусывает нижнюю губу. Сейчас или никогда. Или эти слова разорвут её изнутри.— Я остаюсь здесь, Мал, — она вскидывает свободную руку, не давая себя перебить. — Это моё решение.

Он застывает. Непониманием, неверием и отторжением — каждая эмоция проступает на его лице слишком яркой краской. Алина хорошо его знает, чтобы читать по строчкам.

И знает, что разговор не будет лёгким.— Что ты такое говоришь? Он что-то сделал с тобой, Алина?Она молчит.?Да, показал мне, что кроется в темноте. Показал то, что мне нужно спасти его или пасть самой следом, с истлевшим в веках именем?— Я не понимаю тебя, — Мал крепче сжимает руку на её запястье. — У нас нет времени, Алина. Мы рискуем головами, и…— Тебе нужно уйти, — прерывает Алина, заставляя свой голос звучать ровно. — Уйти и не возвращаться, Мал. Иначе я не смогу уберечь тебя.— Что за чушь ты несёшь?!Право, ведь действительно чушь.Кто поверил бы, что она, сбежавшая когда-то из золотой клетки, захочет в неё вернуться? На своих условиях или нет — не имеет значения.Сердце не грохочет волнением. Оно умирает с каждым ударом.Мал оглядывается бездумно, словно в поисках поддержки. Не пойми: замечает он притаившихся во тьме монстров или нет. Алина молится всем святым, чтобы они не сорвались с насиженных мест, как встревоженные птицы.?Ты ждал столетиями. Подождёшь ещё немного?, — с некой мстительностью думается ей.— Ты... любишь его? Прониклась чувствами к чудовищу?Вопрос не застаёт врасплох, как мог бы. Алина качает головой.— Это другое, — говорит она.?Это большее?, — не произносит.— Это у нас в костях.Слова слишком откровенные, и Алина старается не думать, сколько же в них смысла: отторгаемого, желаемого, ненавистного.?Мы друг другу предназначены?— Не делай этого с нами, Алина, — пальцы Мала сжимаются на её плечах. Изнурённый, потрёпанный, словно всё это время он шёл к ней через тысячи пустынь, и уверенность в нём меркнет страхом потерять то, что дорого. У Алины срывает внутренние швы кровотечением и вытекающим из неисцелимых ран гноем. — Давай сбежим сейчас! Я найду для нас безопасное место, я спасу тебя, я построю нам будущее, Алина!?Не делай этого с нами?Алине бы расплакаться, на грудь ему кинуться, но глаза у неё бессердечно сухие, хоть сердце и ломает изнутри грудную клетку, умирая по кусочку каждую секунду.Алине бы и правда сбежать, за руку схватив, но её к земле пригвождает, придавливает — не волей Дарклига, не их сделкой, что была скреплена обещанием поцелуя и преклонением, пусть и не было смирения в этом жесте. Чем-то большим, что весомее ткани мироздания.Но не это держит её, вцепившись в руки мёртвой хваткой. Подсознательно, пускай всё ещё отрицая, Алина приняла ту истину, что должна остаться.?Он пообещал мне?, — думает она.

Он пообещал, и Алина ответила ему тем же, повязав их обоих узами, разрушение которых обойдётся слишком дорого не только её близким. Всей Равке.Не сказка со счастливым концом. Сказка о чудовищах.— Моё место здесь, — Алина касается ладонями лица Мала, любимого ею лица, приподнимаясь на носках — до чего же должно быть трогательно. Мысль хлёсткая и злая, как взмах когтей ничегоев, что смотрят на них своими пустыми лицами, не скаля зубастые пасти.Мысль ей не принадлежит, но Алина не ощущает присутствия Дарклинга в своём сознании. Жест доверия? Нет. Всё ещё проверка.Она смотрит на Мала со всей теплотой, со всей святостью росшего в ней годами чувства и с едкой горечью осознавая, что ей бы всё равно пришлось его отпустить.

Таких, как они с Дарклингом, больше нет. Больше не будет.— Не забывай меня сразу, ладно? — Алина шепчет ему в губы, последним поцелуем, последним объятием. И лучше бы Малу отречься сейчас, лучше бы в действительности забыть её лицо, чтобы не пытаться обрушить тщательно возведённые стены. Она не знает, сколько выстоит, но разъедающая, раскалённая соль всё же течёт по щекам. — Найдётся другая девушка. Менее сложная, не наречённая силой, не…— Мне нужна ты. А не другая девушка.Алина усмехается.— Когда-то ты даже не смотрел на меня.Мал застывает. Что-то мелькает в его глазах: отторжением, непониманием.— Ты… ты…?Как он?, — мрачно додумывает Алина. И кивает, смежая веки. Сглатывая тяжёлый ком.— Подобное притягивает подобное. И все мы есть одно. Едва ли Илья Морозов ошибался.Как и его внук, забрёдший в тёмный лес слишком далеко. Быть Алине для него или путеводной звездой, или сжигающим пламенем.— Я не отдам тебя, — руки Мала сжимаются вокруг неё с отчаянием утопающего. — Ты не можешь выбрать его, Алина, девочка моя, ты не…Алина не вынесет. Её разорвёт, располовинит, услышь она ещё слово. Поэтому отстраняется с треском натянутых между ними струн. Они вот-вот лопнут.— Это не выбор, Мал.?У меня его не было с того мгновения, как свет зажёгся внутри меня?Алина знает, что следующие слова ей дадутся тяжело, ломающимися внутрь рёбрами. Она уверена: из глаз вот-вот хлынет вся стенающая тьма Каньона.— Это предназначение.Мал качает головой. В неверии словам, в неверии такому предательству.— Ты не веришь в судьбу. Ты не можешь. Мы через столько прошли, ты не имеешь права так отрекаться от меня!Вдох. Раскалённый, сдирающий стенки горла.Выдох по битому стеклу.— Не верю, — соглашается Алина. — Но это единственно-верный выход. Я пыталась, Мал. Я правда пыталась.?Но я знаю, что сбегая и прячась, нося другую личину, имя и лицо — все дороги, все тропы, весь мир изломается, извернётся и сложится, чтобы привести меня к нему, сталкивая до тех пор, пока ничего, кроме нас двоих, не останется?— Он мой монстр, Мал.Тот глазами по её лицу рыщет, по волосам, выбеленным в снег; по кафтану, символу принадлежности Дарклингу. Алина переучивает себя думать, что это разделение бремени.Мал сказал, что более не желает видеть её в чёрном.

Предательница. Гнусная, ужасная предательница.Ничегои всё так же не шевелятся, скованные приказом. Ожиданием, пока Мал ищет в ней опровержение, надломленную волю, следы чужого контроля. Алина чувствует всю его внутреннюю сломленность, когда он ничего не находит. Осознание проступает на его лице, в любимых Алиной чертах не горечью. Скорбью.— Я могу тебя просто украсть, — предпринимает он ещё одну попытку. — Могу найти Дарклинга сейчас и снести ему голову. И пусть я умру, пусть меня разорвут его монстры, но это было бы милосерднее твоих слов! Алина, не смей говорить мне, что произошедшее в часовне было правдой! Не смей уходить к нему! Есть третий усилитель, мы найдём его, а после — сразимся. Я соберу тебе армию, тысячу армий, но не смей. Он не монстр, а куда хуже! Думаешь, тот, кого прозвали Чёрным Еретиком, остановится, потому что ты его попросила? Потому что ты осталась? Алина, он уничтожит всё во славу своей жадности, он...Алина накрывает его губы ладонью.— Я взяла с него обещание. И обязана сдержать своё.Мал смеётся. Отстраняется. Тепло его дыхания остаётся на коже. Алина черпает как можно больше мелочей, потому что прямо здесь, в эту секунду они прощаются.— Это его подарок мне, — добавляет она тихо, зная, что слова эти — пощёчина.— Как и третий усилитель? Как корона и трон рядом с ним? Ты правда в это веришь?— Ваши жизни важнее власти. Твоя жизнь важнее.Ложь. Отчасти, на малую долю, но ложь. Едкая, разъедающая ткани, проступая всей чернотой, всей обугленностью лицевых костей.Мал замирает, поджимает губы. Красивый, сильный. Её рыцарь, который не спасёт свою принцессу.Но Алина никогда не годилась на роль девицы в беде. Она сама была и остаётся бедой.— Ты могла бы убить его. Он ведь… подпускает тебя к себе. Ты могла бы ранить его, сделать что угодно, Алина! Нам нужно уходить сейчас же.Как легко даются им всем эти слова, пускай в них — море ревности.Алина почти хохочет, желая закрыться руками, дабы не дать памяти подкинуть воспоминания о той ночи; о беззащитности чужого взгляда; об имени, доверенным ей вместе с чем-то большим, нежели просто тайна. Ненависть Дарклинга — когти ледников и клыки скал, о которые она разбивается каждый раз, чтобы после он собрал её по кускам.

— Я пыталась, — признаёт она. — Я пыталась убить его, я пыталась сбежать и закончить всё с его смертью. Это… я не вынесу этого бремени, Мал. Лучше бы мы умерли с ним в той часовне. Это было бы правильно.— Но ты жива. И пока ничего не кончено!— Нет, не кончено, — соглашается Алина. — Но я знаю, что есть другой путь.?Мне стоит попытаться уравновесить саму бездну. Я или справлюсь, или мы оба сгинем, и мир падёт вместе с нами; с теми, кто равняет себя не святым. Богам?Мал выглядит так, словно она всё же вогнала тот кинжал в сердце. В его сердце.— Ты правда всё решила.Ей не хватит сил кивнуть.— Я не сдамся просто так. Я не верю тебе. Алина, я не знаю, что он сказал тебе, я не...— Я приказываю тебе.Он замирает.— Что?— Я приказываю тебе уйти. Как сол королева. — Алина заставляет себя не зажмуриться. Заставляет. — Ты обещал быть верным мне. Я приказываю. Не возвращайся. Не ищи меня. И не пытайся вызволить.Как же тошно, святые.

Ей кажется, что следующую секунду она вынести не сможет — вся на куски развалится.Мал не движется. Не рвёт, не мечет, не кричит. Лишь уголок губ дёргается, выдавая ту бурю, что бушует под наледью оцепенения. Она невольно прикипает глазами к шраму на подбородке. У них могла быть нормальная жизнь. Возможно, в какой-нибудь следующей жизни им повезёт повстречаться обычными. Нормальными.— Я люблю тебя, — сипит Алина. На всхлипе, изламываясь, умирая падающей звездой.— Я знаю, — отвечает Мал спустя долгие мгновения. — Я тоже люблю тебя. Буду любить всю свою недолгую жизнь отказника. Но этого, наверное, недостаточно.Выдох умирает птицей в груди, когда Мал, помедлив, склоняет голову. Дыхание у него судорожное, полное бессильной ярости.— Моя правительница. Я не стану с тобой прощаться.Он целует ей руки. Как прикасался бы к святыне и к той девочке, что получала нагоняи от Аны-Куи; что измазывалась в грязи и царапалась о ветки в попытке украсть яблок с деревьев. Неловкая девочка, девочка-беда, которую мальчик всегда находил.Алина знает, что разразится истерикой, как только окажется в клетке своей комнаты.Алина знает.Но сейчас она смотрит вслед Малу, провожая светом его уходящий шаг. Надеясь, что рядом будут Толя и Тамара, и многие другие, кто стали или станут ему семьёй и опорой. Те, кто смогут его уберечь.Алина, находясь вблизи, не сможет.И было бы неверным обвинить во всём только Дарклинга.— Прошу вас, святые, — шепчет она во тьму, не слыша, как ничегои шелестят крыльями, отступая в свой мрак, растворяясь в нём, когда гаснет последний луч, — прошу. Сберегите его.Уведите как можно дальше.Пусть позабудет дорогу к девочке из Керамзина, девочке-картографу, проклятой святой.Пусть.***Жар слёз обжигает солью, мажет по губам горечью, пока Алине кажется, что ей вот-вот кожу разъест, сдерёт мышцы с костей — агонией, которую она не почувствует, раздираемая за грудиной в щепки безумным штормом. Болью, которую, как мнится в эту отвратительно-тяжёлую секунду, ей не пережить.Пусть сердце остановится от этой муки, пусть разорвётся.Пусть весь мир сгорит и осыплется пеплом, пусть ничего не останется, ведь у неё самой — ничего не осталось. Алина всё ещё видит спину Мала: в расплывающихся перед глазами цветных кругах, в полумраке собственной комнаты, в которой сейчас ни различит очертаний кровати или столика у стены из-за пелены слёз. Зеркало же не собирает блики звёзд или лунного света, словно всё небо разом погасло в самый тёмный предрассветный час.Ей всё равно, что творится за стенами, пусть проклятые монстры ей окна снаружи облепят. Пускай внутрь ворвутся и растерзают её — это и вполовину не будет так больно, как то, что ей пришлось сделать.В этот миг Алина не уверена, что её солнце вновь зажжётся, загнанное стенаньем глубоко внутрь.?Я тоже люблю тебя. Буду любить всю свою недолгую жизнь отказника. Но этого, наверное, недостаточно?Сказанные Малом слова рвут с изнанки, натягивают кожу. Алина обнимает колени руками, в себя вжимает, чувствуя, как холод парализует ступни и всю её, сидящую на полу подле стены. Ей всё равно: пусть замёрзнет насмерть. Пусть её лёгкие свернутся от кашля, а лихорадка сожрёт остатки здравомыслия.Ведь не могла она в здравом уме остаться рядом с тем, кто причинил ей столько боли своей одержимостью?Алина смежает отяжелевшие, припухшие веки. Всхлипывает сухо, пряча лицо в коленях и не ощущая, как пропитывается слезами ткань одежд. Спазмы сотрясают волной, вырываясь хрипом. Хочется сжаться в комок, дабы выдавить из себя всякую память; дабы не прокручивать каждую секунду рядом с Малом, не вспоминать минувшие разговоры с Дарклингом. Не думать о том, что прогнать Мала самой оказалось невыносимее, чем каждый раз внутренне замирать, когда смерть то и дело порывалась забрать его.В этом, наверное, и кроется истинная жестокость Дарклинга. Убийство было слишком простым.Алина снова всхлипывает.Сон бы спас её, утянув в свои зыбкие объятия, но для того нужно встать. Алина чувствует себя выжатой, испитой досуха, неспособной пошевелиться, будто она вновь оказалась в том роковом дне, когда очнулась в этих стенах: ослабшей, поседевшей тенью.Лучше бы не просыпалась.Слишком часто она ловит себя на этой мысли, как и на давешней минутной ненависти к Малу. Ему стоило бы убить её тогда, в погоне за оленем, или сейчас. Из эгоистичного порыва, чтобы никому она не досталась, как проклятый трофей.Алине бы себе взаправду желать смерти, но всё её существо противится при мысли, что этой силы, бушующей в ней прибоем, не останется.Жадность не даст ей покоя.Алина бы хотела, чтобы у неё не было имени.Она не знает, сколько времени прошло с момента, как хлопнула дверь, но она вновь открывается: уверенно, но не нараспашку, как если бы кто-то иной ворвался, чтобы найти её. Так двери открывают, точно зная, что обнаружат за ними.Алина не слышит шагов Дарклинга: уши заложило ранее, образовав сплошной вакуум. Она не хочет и головы поднимать. Рявкнуть бы, чтобы убирался со своим злорадством; чтобы наслаждался её поражением в иной раз, когда она будет сильнее и твёрже; когда рыдания не будут раздирать грудь спазмами.

Когда боль утихнет.Если она когда-нибудь вообще утихнет.Присутствие Дарклинга ощущается накрывшим сверху теневым плащом: заботой крепкой хватки на шее; лаской перебитого хребта. У Алины с губ рвётся нервный смешок, но он лопается, словно мыльный пузырь, когда Дарклинг опускается рядом на одно колено, чтобы спустя мгновение поднять её на руки.

Сердце проваливается в саму бездну, срываясь с петель удерживающих его сосудов.Ей бы надобно вырваться, закричать. Ударить его снова, проклятое же чудовище. Но Алина чувствует себя столь маленькой и сломанной, торчащей рваными нитками наружу, что только выходит сжаться — попытаться сжаться — в сильных руках, пока Дарклинг относит её к кровати. Воздух мгновенно пропитывается его запахом: лютым морозом и необузданным морем, ночной тишиной.

Или то Алина так глубоко вдыхает, пока Дарклинг стягивает с неё кафтан?

Бессильной, отрешенной, бессмысленно отворачивающейся. Но собственная слабость кажется слишком зримой, как и вспыхнувшее жаром на ранее обескровленных щеках смущение от уверенности чужих движений. На секунду чудится страшная мысль, что она его-таки вывела той неосторожной фразой.Но Дарклинг не предпринимает попыток её раздеть. Только ладонь ложится на основание шеи, когда Алина пытается воспротивиться: с тем же успехом можно было пытаться вдохнуть с камнем на груди, когда Дарклинг давит, укладывая на подушки.— Какая забота, — выдавливает она из себя каркающе. Становится морозно, стыло; отвратительно-прохладная рубашка льнёт к телу, не перенимая тепла.Ладонь исчезает вместе с чужим жаром и призраком вспыхнувшей силы. Он без перчаток.— Может, сказку на ночь мне ещё прочитаешь? — ей бы замолчать. Ей бы вообще молчать, но злость втаптывает скорбь в стылую землю.В темноте не различить его истинных эмоций. Только Алина его кожей чувствует, каждым ударом сердца.— От моих сказок ты не уснёшь, — отвечает Дарклинг. Спокойно, немногим хрипло. Алина не представляет, что произошло за то время, пока она прощалась с Малом. Выбрался ли Николай и остальные, ушла ли Женя. Она вновь стала той девочкой из шатра, которая хотела лишь одного: чтобы всё побыстрее закончилось. Чтобы всё оказалось ошибкой.В эту ночь она — не заклинательница Солнца. Не святая.Алина Старкова, сирота из Керамзина, у которой не осталось ничего, кроме монстров.— Всё закончилось?Он кивает.

Ей бы ответить едкостью на его спокойствие. Вывести, чтобы не сидел с этой мнимой заботой, укрыв её ноги одеялом, как если бы мог действительно думать о ком-то, не как об очередной пешке на доске.И Алина собирается, когда Дарклинг поднимается на ноги. Чтобы уйти.Когда-нибудь она задастся вопросом, откуда в этом слабом теле столько смелости, но не в эту секунду, броском впиваясь в чужую руку.— Не смей вот так уходить от меня! — Алина шипит, сглатывая то, как в горле царапает сухим спазмом. Но злость, раскалённая, стучащая в висках, — громче. И пусть она будет яростной, пусть злой, если это поможет, удержит и придаст сил.Она не ждёт ответа, впиваясь ногтями в ладонь Дарклинга, не чувствуя в этот миг трепета от проснувшейся между ними связи.

— Не смей!Должно быть яростно, а не надрывно.— Ты требуешь от меня подобного отношения в ответ на твоё? — Дарклинг хмыкает. — Это не так работает, милая моя.Алина тянет его к себе, заставляя упереться коленом в матрас. Пальцы впиваются в плечо — такие маленькие, тонущие в черноте.— Если ты забираешь у меня всё, то не смей оставлять меня, слышишь? — она рычит ему в лицо, чувствуя, как слёзы, злые слёзы, вновь подступают к глазам. — Не смей думать, что можешь наиграться со мной и уйти.Стоит вдохнуть, ибо лёгкие горят, а грудную клетку сдавливает тисками. Дарклинг нависает над ней. Мнимо равнодушный, но Алина ощущает его напряжение, как готового к атаке зверя.— Если, — она сглатывает, да нечем, — предашь меня в угоду своей жадности, в угоду мимолётному вожделению, я выжгу тебе глаза.Улыбка выходит нервной. Губы дрожат.— Я тебя всего сожгу.Алина закрывает глаза, вновь сотрясаемая подступающей истерикой. Держась из последних сил, чтобы не отвернуться и не сжаться в комок.?Ты обещал мне себя. Иначе я совсем одна, совсем?Чужой выдох обжигает щеку. Дарклинг склоняется, сцеловывая стекающую слезу. Алина, кажется, задыхается от боли.— Звучит как твоя клятва мне, — произносит так тихо, сдирая кожу своим жаром. Слова прокатываются мягкой вибрацией.

— Пусть так, — отвечает Алина.Дарклинг выпрямляется, и удержать его не получается. Внутри всё переворачивается: он уйдёт. Алине себя бы ненавидеть за то, что даже в эту секунду скорби по ушедшей любви, она так нуждается в причине своих мук. С губ не срывается позорный скулёж в просьбе остаться.Такого она себе не простит.— Я не уйду, — бросает Дарклинг через плечо. — Надеюсь, под подушкой у тебя припасён нож. Ведь упустишь такой шанс.Она поднимает голову, замирая. Издевается. Даже сейчас!— Храню, ожидая, когда ты разделишь со мной постель, — жалкое подобие остроумия. Но на большее она не способна.Дарклинг стягивает с плеч кафтан и садится на край кровати, склонившись. Алина невольно вспоминает о его сапогах и проклятых ногах в них, что сведут с ума любого. Она сама часто ловила себя на мысли о том, что пялится, как какая-то деревенщина. Коей и была, на самом-то деле.Отравленное совершенство.Постель прогибается, когда он ложится рядом. Алина сжимается на боку, невольно прижимаясь к нему ближе. От чужого тела расползается тепло, а ей очень, очень холодно даже под одеялом и на кровати, что кажется заиндевевшей.— Я не твоё утешение, Алина.Она не смеётся: только сотрясается вся от дрожи, без капли веселья.— Нет, не оно, — соглашается, не зная, чего хочет больше: чтобы Дарклинг отстранился или прикипел к ней всем существом. Алина закрывает глаза, чувствуя его ладонь на своей спине. Пальцы касаются выступающих лопаток. Его дыхание опаляет затылок — он зарывается носом в её волосы и выдыхает шумно, раскалённо.

?Ты моя боль, — думает она, едва дыша. — Боль, кровь и слёзы?***Сизое утро проникает сквозь окна серым светом; тучи наползают пеной взбитых сливок. Покои выцветают, растеряв краски, когда Алина открывает глаза, проснувшись не по своей воле: рука, обнимающая её поперёк талии, исчезла.Постель прогибается позади, и Алина, с трудом держа опухшие глаза открытыми, пытается поймать ускользающую нить происходящего. А вспомнив, резко садится, от чего в голове, кажется, взрываются мириады звёзд. Виски сдавливает, а затылок становится таким тяжёлым, что она с трудом сдерживает стон. Во рту сухо, и ей вновь становится холодно: одеяло сползает с плеч, а Дарклинг, до того обнимавший её, сидит на краю кровати, одеваясь.— Куда ты? — она спрашивает, прежде чем успевает прикусить язык. Разве такие вопросы положено задавать тому, кто пленил, заставил отказаться от самых родных людей в угоду самому себе? Словно супругу.?Он остался со мной?Слова предательские, но не жгучие — согревающие внутри, левее от центра груди. Так ощущается смирение? Или Алина ищет хоть что-то, что сможет убаюкать её агонию?Дарклинг поворачивается. След от подушки на его щеке кажется чем-то нереальным, как и взъерошенные волосы; как и измятая рубашка. Алина невольно задерживает дыхание, не сразу замечая, что и он тоже крайне внимательно смотрит на неё, пускай цепкость взгляда не столь ощутима из-за сонливости.Так он выглядит каждое утро, когда всё же спит, а вовсе не как каменный лидер, готовый терзать своих врагов в любой час? Сонный и уязвимый?Алина внутренне тушуется, но не отворачивается, когда их взгляды, наконец, встречаются.— Есть срочные дела.— В шесть утра? — она кивает на настенные часы.— Страна не станет ждать.— Или ты просто не хочешь, чтобы тебя видели выходящим из моей комнаты? — Алина фыркает, массируя виски.

И не ожидает, что в ответ он засмеётся. Боль прошедшей ночи никуда не девается, терзает внутри мыслями о Мале, но от этого смеха Алина вдыхает чуточку легче. Ей никогда не постичь этой магии. Магии Дарклинга. Магии Александра Морозова, которая творит с ней что-то ужасное с их первой встречи.— К позднему утру все будут знать, что я был у тебя. К обеду решат, что ты так истощённо выглядишь, потому что я тебя принудил и терзал всю ночь, пока ты глотала слёзы. Решат, что я тебя наказал. К вечеру… лучше не думать, какие слухи поползут к вечеру.Щёки вспыхивают.— Это омерзительно! — она кривится. — Вчерашняя атака...— На сплетни всегда найдётся время. Даже во время бойни. Такова жизнь и моя репутация. Тебе ли не знать.

Он укалывает её. Почти беззлобно.— С чего бы другим так думать, если ты подобного ни с кем не делал? — Алина щурится в ответ, подбираясь за миг.Дарклинг задумчиво трёт правое плечо. Смутное воспоминание тянет за струны. Кажется, она спала на нём.— С того, что сон разума порождает чудовищ. Мне не нужно что-то делать. Или не делать. Они всё сами додумают.Безумие человеческого общества. Но Алина сама мыслила узко, и это сыграло с ней злую шутку. Не раз.— Но тебе ведь нечего стыдиться, — продолжает Дарклинг, забросив кафтан на сгиб локтя. Помятый и взлохмаченный: негоже правителю, даже и узурпатору, появляться в таком виде на заседаниях. Слишком открытый. Заходят ли к нему служанки в такое время? Видит ли его таким Соня? Не из этого ли родилось её восхищение? Алина не хочет знать, иначе…?Я выжгу тебе глаза?

— Ты всего лишь спала в руках того, кого так ненавидишь.— Надеешься, что опровергну?— Вовсе нет.

Он наклоняется, и раннее утро окрашивает кварц в его глазах в чистейшую сталь с колодцами-зрачков. Алина задерживает дыхание, когда Дарклинг заправляет ей волосы за ухо. Костяшки пальцев мажут по щеке.— Но мы оба знаем правду, — тихо говорит он и отворачивается.Стоит отпустить его и провести день в тишине, утопая в жалости к самой себе и своим решениям. Терзая себя мыслями о Мале и воспоминаниями — тем немногим, что у неё осталось.Стоит думать о произошедшем, пускай между нею и Дарклингом не было ничего, кроме самого чудовищного: Алина ему доверилась.Она глубоко вздыхает.— Стой, — зовёт, откидывая одеяло и свешивая босые ноги. Не помня, как он её вообще разул.

Дарклинг оглядывается. След на щеке всё ещё различим.Алина ужасно хочет потереть лицо ладонями, разреветься и что-нибудь разбить. Или вновь оказаться в безопасности чужих рук, согреваемая теплом. Убаюкиваемая глубоким дыханием.Да чтоб её.— Я иду с тобой.