стены и холсты (1/1)

Крис отныне?— призрак. Бледная, немая версия самого себя. Пустая оболочка. Крису пустота болела. Эву пустота вгоняла в депрессию. Иногда ей сквозь него как будто было видно очертания больничного окна, наглухо закрытыми плотными шторами, чтобы ни лучи солнца, ни надежда не пробились в эту обитель уныния.Его телефон разрывался от звонков, которые он упрямо игнорировал раз за разом. А она о них не спрашивала.Эва сначала грустила, а потом злилась. На него, на его мать, на жизнь. Он не реагировал на нее, порой даже не подавал виду, что заметил ее приход. Погруженный в свои мысли. Тонущий в них. А у нее не получалось его вытащить. Спасение утопающих…Он выглядел как темный сломленный принц, склонившийся над хрустальным гробом мертвой королевы. Только не было в этом ни капли романтизма. Он был травмированным мальчишкой у койки своей непутевой матери, наглотавшейся таблеток. И вокруг вместо садов и роз серая стерильность больничной палаты.Крис был бледнее самой Эстер, почти ничего не ел и не пил. В течение недели он так похудел, что мятые футболки стали висеть на нем, щеки впали, вырисовывая пугающие тени скул, а когда-то теплые карие глаза потускнели и опухли от бессонницы. Он отвергал любые прикосновения. Каждый раз, когда он отдергивался от нее что-то в груди Мун хрустело и рассыпалось. Эва даже попросила медсестру привести психолога, но стоило тому переступить порог, как Крис послал его к чертям. И он его просто послушался и ушел, на прощание пожав плечами мол ?Ничем не могу помочь?.—?Значит не разучился все-таки разговаривать,?— злится Мун, сжимая строго губы и едва ли не топая ногами.А он смотрел на нее, холодно до дрожи в костях, из-под бровей, разозленный ее самодеятельностью. Кристофер решал, стоит ли ему и ее послать, как психолога.—?Иди домой, Мун. Все со мной нормально.—?С тобой никогда не было ?нормально?, а сейчас и подавно, так что не надо меня этой чепухой кормить.Снова тишина. Ей хотелось кричать, разрывая голосовые связки, только больше не слышать эту тишину.Столько дней она исправно приходила к нему в эту палату, чтобы в благодарность получать тишину и колюще-режущие взгляды. Ее понимание давно разбилось о стены, которые он возвел между ними. Теряться в догадках?— это сводило Эву с ума.Еще вчера он был в ее объятьях, теплый, близкий, открытый. Еще вчера его жадные губы принадлежали ей. Еще вчера они были ближе всех друг для друга. А теперь миллиметры превратились в пропасть. Ей бы уже упасть в нее и покончить с этим.Эва Мун была кем угодно, но не святой альтруисткой, которая может терпеть все это дерьмо день за днем только бы быть рядом. Это она осознала быстро.И теперь ощущала это особенно остро, разворачиваясь к выходу и намеренно хлопая дверью так сильно, что здание задрожало. Казалось еще чуть-чуть и это вывело бы Эстер из комы. Эва не видела, как Крис вздрогнул, как предательски блеснули карие глаза и сжались кулаки.Злость отступила, стоило сесть на автобус. Взамен пришло опустошение и зудящее желание разрыдаться на глазах всех пассажиров. Она теряла его. По-настоящему теряла.И это было больнее, чем расставаться с Юнасом. И страшнее, чем видеть умирающую женщину на полу ванной.Девичьи пальцы дрожали от недавнего сеанса плача, но Мун всегда была упрямицей, которой даже очевидная безнадежность ситуации не помеха. Она сжала кисть покрепче и сделала первый мазок цвета пионов на холсте. А после этого ей нужно было лишь отпустить себя, все происходило как-то само.Она рисовала, рисовала, рисовала. Рисовала и плакала, вспоминая холодность его глаз. Улыбалась, вспоминая его смех под дождем. Возрождала в памяти ощущение его пальцев на своей коже и звук его голоса, произносящего ее имя. Она рисовала и скалила зубы, чувствуя себя ограбленной Шистадом. Он бездушно забрал свое тепло, когда она только успела к нему привыкнуть. Эва злилась и одновременно чувствовала вину за эту злость.Утром рыжая девочка заворачивала в пергамент маленькую картину?— свою обнаженную душу. Утром рыжая девочка еще надеялась.