Часть I. Алые сердца Корё – 4. Ничего своего (1/2)

Настроение: OST Moon Lovers – The Sorrow of Prince?Нежные цветы, распустившиеся, где я рос,

неведомо вам моё горе, которое не выплакать слезами?.Ли Кынбэ?Цветы пастушьей сумки? Никто не осмелился остановить четвёртого принца, когда тот вернулся во дворец в тяжёлых зимних сумерках.

Он появился перед стражниками из туманного мрака, как исчадие преисподней: на загнанном хрипящем коне, на чьих удилах дрожала розовая пена, а копыта были сбиты о скалы. А всадник, которого нёс этот конь, и вовсе походил на саму смерть: в разорванной, перепачканной кровью и копотью одежде, с мечом наотлёт, багровым от засохшей крови, с лицом, покрытым кровавыми слезами.

Никто не преградил ему путь в покои королевы Ю: это было просто немыслимо. Ван Со соткался из тьмы у кровати матери, как её самый жуткий кошмар, и сперва королева даже не осознала, кто перед ней. А когда пелена сна наконец спала с её глаз, она едва смогла удержаться от крика и только проговорила севшим от испуга голосом: – Кто здесь? – Это я, матушка. Ван Со шагнул вперёд, в пятно приглушённого света ночников, и королева поняла, что смотрит на того, кого вообще никогда не желала бы видеть. – Как ты посмел прийти? – воскликнула она, непроизвольно сжимаясь на постели и прикрываясь одеялом. – Зачем ты здесь? – Вы знаете, что я сделал ради вас? – улыбнулся принц, хотя улыбка его вышла страшной. – Я сделал всё, чтобы вас не наказали. Уничтожил все следы.

– Что ты несёшь? Я тебя не понимаю. – Я сжёг всё дотла. Ничто не будет указывать на вас.

Расширившиеся глаза королевы и её запинающийся голос подсказали Ван Со, что мать обо всём догадалась. – Неужели… ты их всех убил? Он тихо и безжалостно рассмеялся: – Эти люди жили только ради вас. Думаю, они не были против умереть за вас.

Королева ахнула, но тут же справилась с собой: – Ты думаешь, я похвалю тебя? Хочешь, чтобы я позаботилась о твоих ранах? Да ты животное! Улыбка погасла на лице Ван Со, как пламя свечи, которую задули за ненадобностью. Он не мог поверить тому, что слышал. – Убирайся! От тебя несёт кровью. Я не смогу уснуть! – с омерзением выплюнула королева ему в лицо и отвернулась. – Это же ради вас, матушка! – Матушка, матушка, матушка! – голос королевы взвился от неистовой злобы. – Когда слышу из твоих уст слово ?матушка?, покрываюсь гусиной кожей. Не желаю тебя видеть. Убирайся! Это был конец.

Всё было напрасно, надежды пусты, а жертвы – бессмысленны. У Ван Со задрожали губы.

– Мне всегда было интересно, – едва слышно проговорил он, – почему же моя матушка никогда не жалеет меня. Другая мать переживала бы за своё дитя. Но почему моя матушка даже не взглянет на меня? Я так отчаянно ждал этого, но никогда… – Ты не мой сын, – холодно перебила его королева Ю. – Ты сын семьи Кан из Шеньчжу. Его словно толкнули в грудь, и он падал куда-то, падал, падал… На самом деле принц просто начал отступать под ледяным взглядом королевы, не в силах больше выдержать то, как она отворачивается в отвращении, не вынося его вида. Как же так? За что?

– Это ведь из-за моего лица, да? – прошептал он, даже не стараясь скрыть слёзы. Жгучая, горькая на вкус влага струилась по его лицу, смывая кровь и копоть. Если бы она так же легко могла смыть этот отвратительный шрам! – Вы отправили меня вместо моего старшего брата. И до сих пор отворачиваетесь от меня. Всё это из-за моего лица! То, что он сдерживал в себе, чему не давал прорваться во время всего этого невыносимого разговора с матерью, выплеснулось вдруг в одном замахе и одном коротком ударе, в который он вложил всю свою боль. Расколотая фарфоровая ваза, где стояли пионы, усеяла осколками пол, и Ван Со рухнул вслед за ними, не чувствуя впивающиеся в ладони осколки, ничего не чувствуя, кроме охватившего его, словно раскалённые тиски, отчаяния, которое приторно пахло пионами.

Это был конец. Мать отказалась от него. Снова.

И в один момент свирепый волк уступил место маленькому несчастному волчонку, чей горестный вой выходил из него вместе со слезами и словами, держать которые в себе не было больше сил, да и смысла тоже не было. Остатками разума Ван Со понимал, что всё это бесполезно, что его никто не услышит, но душа его исходила кровью, и необоримо было простое желание по-детски пожаловаться матери, и не имело значения, что на неё же саму.

Кому же ещё он мог открыться? Кому, если не матери?

На него неприязненно взирала с высоты королевской кровати чужая женщина, а он сидел на полу, среди осколков своей хрупкой надежды, и говорил то, что не мог рассказать больше никому на свете.

Кому, если не матери? Даже если её у него и не было.

– Да вы хоть знаете, как мне жилось у этих Кан? – слова царапали ему горло, но Со говорил, больше не глядя на ту, которой было на него плевать. – Однажды они швырнули меня в волчье логово. Я всю ночь боролся с животными, у которых огромные клыки. А потом я устроил там пожар. Сжёг и убил всех животных на той горе. Ну а сам выжил. Моё тело было пропитано запахом горящей плоти… Сейчас он тоже был пропитан этим запахом, только причиной была выжженная дотла душа. Принц рассмеялся сквозь слёзы, словно безумец: – А сумасшедшая наложница Кан всё время держала меня при себе, думая, что я её умерший сын. Однако когда она приходила в себя, то избивала и запирала меня, а потом начинала допрашивать, где её сын и почему вместо него рядом с ней какое-то чудовище. Это продолжалось по три-четыре дня. Мне не давали даже глотка воды, и никто не приходил ко мне… – Ну и что? – у королевы Ю не дрогнула ни одна мышца на прекрасном лице, полном безразличия, не дрогнула душа, словно она действительно не была его матерью. Словно у неё вообще не было души.

– И что? – переспросил Ван Со, не чувствуя, как от накатившего отчаяния дёргаются его губы. Ему нужно было высказаться, вырвать всё это из себя последним мучительным усилием, потому что жить дальше с такой ношей было просто невозможно. Он поднял взгляд на женщину, которой мешал жить. – Мать признаёт только того, кем можно гордиться. Ну а ты – мой позор и моя ошибка. Поэтому я отправила тебя прочь, – королева цинично усмехнулась: – И всё же я отблагодарю тебя за преданность и подумаю, как это сделать.

Да, это был конец. На смену горячим слезам, которые омывали его лицо и душу, вдруг пришёл могильный холод.

Можно было больше ничего не делать и не говорить. И без того всё было ясно. Ван Со тяжело поднялся с пола и проговорил, заставляя себя смотреть в лицо той, что его родила, но так и не стала ему матерью: – Обязательно запомните сегодняшний день. Вы вышвырнули меня отсюда, тем не менее я больше не уйду. С этого момента вам придётся смотреть на меня.

А слёзы всё текли и текли по лицу, и не было им конца… Он направился прочь из комнаты, едва понимая, куда идёт, а в спину его толкал злой испуганный крик: – Что за бред! Если посмеешь что-нибудь сделать, навсегда покинешь это место, наглец! Однако уходить из дворца Ван Со не собирался. Фонарики на старом персиковом дереве едва покачивались в танце с лёгким восточным ветром. В столь поздний час здесь никого не было, и никто не мог увидеть, как четвёртый принц, пошатываясь, брёл из дворца королевы к каменным башенкам, на которых горели свечи. Их было здесь несколько, таких рукотворных пирамид, под сильным и мудрым деревом. Их складывали матери, чтобы молиться за своих детей и посылать им добрые мысли вместе со своей любовью. Ван Со пришёл сюда не нарочно, слепо глядя перед собой и так и не выпустив из рук окровавленный меч. Но стоило ему увидеть тёплые огоньки свечей, которые, как материнские глаза, лучились теплом в темноте, – и он сорвался подобно случайной стреле с тетивы. Отшвырнув меч, Ван Со в исступлении крушил башенки, сбивая свечи и рыдая от одиночества и жалости к себе. Никто и никогда не собирал такую для него. Никто и никогда не молил Небеса о том, чтобы он был счастлив и здоров, хорошо ел, спокойно спал и думал о людях с добром. Так почему здесь должны стоять эти напоминания о том, что он никому не нужен, что у него нет матери и некому помолиться за него в час скорби? – Стойте! Остановитесь! Четвёртый принц ощутил, как сзади его обхватили чьи-то руки, силясь оттащить от разрушенной башенки. – Я уничтожу здесь всё! – надрывался не он, а хор его отчаяния, ревности, боли и нерастраченной любви, которая никому не была нужна. – Оставь меня! Он взывал не к тому, кто слабо удерживал его, а ко всему, что терзало его, не давая дышать. Но за его спиной, на земле, сидела Хэ Су, которую он отшвырнул в неистовом порыве. Она с ужасом смотрела на свою руку, перепачканную в крови. Его крови. – Кровь, – прошептала она, поднимая на него свои огромные чистые глаза. – Да, – зашёлся безумным смехом Ван Со, наконец-то осознав, кто перед ним. – Это кровь. Кровь людей, которых я сегодня убил. – Он ткнул в каменные столбики, на которых ещё теплились нетронутые им свечи. – Матушка собрала камни для своих детей? Нет! Она не должна была этого делать! Она должна просить о прощении меня. Меня! – его хрип перешёл в волчий вой, обильно сдобренный слезами. Он остервенело набросился на полуразрушенную башенку, но на его плечи вновь легли те же тонкие руки, оттаскивая его в сторону. – Отпусти меня! Пусти, сказал! Однако Хэ Су не отпускала его, держала из последних своих птичьих силёнок и умоляла, сама чуть не плача: – Прошу вас, остановитесь! У неё, видимо, вообще не было инстинкта самосохранения. – Ты тоже хочешь умереть? – взъярился он на неё, замахиваясь для удара. – Но вы же ранены! – в отчаянии воскликнула она, не опуская рук, обнимавших его за судорожно сведённые плечи. – Есть ещё раны?

Ван Со замер, не понимая, о чём она вообще говорит. Почему не боится его такого, потерявшего человеческий облик и разум. То, что всё его тело горит ещё и от ран, полученных в бою с наёмниками, до этого момента просто не приходило ему в голову. – Я же сказал тебе, что я убил людей, – проговорил он, хватая Хэ Су за горло и вдруг ударившись о взгляд… не отвращения, нет, – сострадания. – Тогда скажите мне, – тихо ответила она, глядя ему прямо в глаза, – почему вы их убили? Ведь это было не просто так? Не ради забавы? Что? Хэ Су, эта маленькая девчонка, которую он мог убить одним движением руки, не осуждала, не проклинала и не гнала его. Несмотря на то, как он себя вёл с ней и сколько раз угрожал смертью. И внутри у него словно лопнула та самая тетива, которая тонко звенела от натуги и неизбывного горя. Под открытым взглядом Су, в котором плескались сострадание и печаль, Ван Со вдруг почувствовал, что всё его ожесточение куда-то отступило, осталась только скорбь.

– Уходи, – выдавил он, чувствуя, что его вот-вот захлестнёт новая волна слёз. Но слёз не яростных, не безумных, а тех, что нужно просто выплакать – и станет легче.

Он отвернулся от Хэ Су, чтобы она не видела его таким, однако та не уходила и продолжала говорить: – Но ведь такова жизнь, верно? Вам с раннего возраста пришлось взяться за меч. И вам приходится убивать, чтобы самому выжить, – она всхлипнула за его спиной. – Я понимаю вас. Я знаю, что вы сейчас чувствуете. Должно быть, вам так тяжело! Думаю, я могу понять… Дрожащий голос Хэ Су словно омывал его тёплой водой, утешая, успокаивая и врачуя одними только звуками, которые ложились на раны чистыми повязками и обволакивали его истерзанную душу нежным запахом лотоса. Она говорила, как будто читала его, все его чаяния, написанные на полотне души слезами и кровью.

И Ван Со вдруг ощутил себя не зверем, что способен только огрызаться и убивать в ответ на удары и обиды судьбы, а человеком, которому непостижимым образом становится легче от того, что кто-то понял его и не стал осуждать, а просто – пожалел. Силы вдруг оставили его, и он упал на колени у разрушенной им башенки, цепляясь за камни раненой рукой. Осталось только выплакать, выбросить с воем и слезами то, что терзало его. Но это уже было другое. Своими словами, своим добрым участием Хэ Су словно очистила его от скверны, сбросила с души тяжесть, отчего из глаз его теперь струились просто слёзы человека, которого вдруг согрели сочувствием вместо того, чтобы оттолкнуть с ненавистью, в которой тот захлёбывался. Су, я никогда не благодарил тебя за ту ночь. А ведь в тот раз ты спасла меня. Я не знаю и не хочу думать, от чего. Просто – спасла.

У меня никогда не было ничего своего. Своего – ничего! Ни дома, ни семьи, ни каких-то значимых вещей… Однако я свято верил, что раз живёт на свете женщина, которая меня родила, значит, у меня есть мать. И она – моя. Пусть не будет ничего, мне ничего и не нужно, только бы была она – матушка. Я так часто повторял это слово, что оно звучало для меня, как имя Небес. Но оказалось, что я проклят Небесами. Хуже того – я проклят своей матерью. Разве это справедливо, Су, ответь мне? Ответь, мне, умоляю…

В ту ночь я смотрел в её прекрасное каменное лицо, а сирота внутри меня давился слезами и жалобным криком: ?Мама! Мама, ну посмотри же на меня! Посмотри! Это же я, твой сын! За что ты так со мной? Ведь ты сама искалечила меня, так почему не прижмёшь к себе, не утешишь, не примешь меня? Ты же знаешь, что ближе тебя, роднее тебя у меня никого нет! У меня вообще никого и ничего нет…? Это была моя последняя попытка вернуть себе мать. И я поклялся себе, что больше никогда не позволю ей издеваться надо мной и видеть мои слёзы. А ещё я поклялся, что она будет – будет, Су! – смотреть на меня. И я стану последним, кого она будет видеть, умирая. Больше никого – только я! В ту ночь ты спасла меня, Су, мой свет, моё единственное утешение. Ты вернула меня себе самому.

И когда я, очистившись от слёз, поднялся с колен, я твёрдо знал одну вещь – матери у меня нет, и никогда не было…*** Далеко внизу, в долине, грелся под неожиданно тёплым зимним солнцем Сонгак. А прямо под скалой, на которой замер в размышлениях четвёртый принц, раскинулся дворцовый комплекс. Отсюда, с вышины, люди виделись принцу маленькими ничтожными букашками, суетливо снующими в своих пустых бесконечных делах.

Глядя на мир, простиравшийся у его ног, Ван Со думал об утренней встрече королевской семьи в приёмном зале отца. Он не жалел о том, что ему пришлось признаться в уничтожении укрытия наёмников. Он не собирался выдавать мятежную королеву или своего старшего брата Ван Ё. Но его терзала мысль о том, что, покидая королевский дворец, он снова остался один, словно все намеренно сторонились его, узнав о том, что он в одиночку расправился с бандой натренированных убийц. Это что, преступление или грех? Почему ни у кого не нашлось даже слова в ответ на его признание – лишь потрясённые взгляды и тяжёлое молчание.

Хорошо, что всё обошлось, но Ван Со уходил из дворца и вернулся сюда, в своё убежище, тоже один. Никто не подошёл к нему, никто не захотел говорить с ним. Сколько всё это будет продолжаться? И что ему нужно сделать, чтобы его наконец приняли в Сонгаке? Приняли в… семью? Его тягостные размышления прервало чьё-то жалобное кряхтение и последовавшие за этим возмущённые слова: – Нет, ну почему он выбрал это место, а? Он так издевается над людьми? Боже! И так меня достал, а тут ещё и это… Как же я устала! Знакомый мелодичный голос заставил принца встрепенуться, но он не пошевелился. А Хэ Су, выдыхая усталость от нелёгкого подъёма на гору, продолжала, не подозревая, что Ван Со слышит всё до последнего слова. С его-то слухом охотника она всё равно что кричала ему в ухо: – Боже! Вчера он такое устроил! А со спины кажется таким невинным. И выглядит очень одиноким. Ха! Услышав саркастический смешок, принц не удержался и обернулся, смерив незваную гостью холодным взглядом, который мигом стёр ухмылку с её хорошенького усталого личика. Странно, но сейчас он вовсе не был против встречи с ней. И это после всего того, что произошло!

Подойдя к принцу вплотную и как будто вовсе не боясь покатого края скалы, Хэ Су плюхнула перед ним тяжёлую корзину: – Я принесла вашу еду. Интересно, и с каких это пор еду принцам носят не служанки, а родственницы королевских особ? Или все настолько боятся его, что предпочитают поступиться обязанностями, только бы не встречаться с ним с глазу на глаз? Родители, братья… а теперь ещё и слуги. – Оставь там, – стараясь выглядеть невозмутимым, обронил Ван Со. – Хотите поесть в одиночестве? – ехидно поинтересовалась нахальная девчонка и добавила: – Счастливо оставаться!

Принц искоса наблюдал, как она спускается по холодному скользкому скосу, то и дело ойкая и вздыхая явно напоказ.

Ушла – и ладно.

Он старательно игнорировал скребущееся у него в душе сожаление. Каково же было его изумление, когда Хэ Су вдруг вновь выросла перед ним ярким жёлтым цветком на серых, покрытых снегом скалах. И Ван Со быстро отвернулся, чтобы она не заметила его внезапную радость. – Мне нужно будет забрать посуду! – надув губы, капризно заявила девчонка. – Приступайте к трапезе. Мало того, что она не выказывала и толики почтения, мало того, что не боялась его, она ещё и уселась с ним рядом, заставляя его подвинуться и давая понять, что не уйдёт, пока он не поест.

Но ему всё это ужасно нравилось! Ван Со посмотрел на её уложенные в изящную девичью причёску волосы и сам не понял, как произнёс: – Вчера ты ничего не видела. Следи за языком! За этими резкими словами принц бессознательно прятал своё смущение и желание, чтобы Хэ Су подольше оставалась тут, с ним. И он отчего-то знал, что его предупреждение было напрасным: эта девушка и так никому ничего не расскажет. И это согревало его едва ли не больше, чем её открытый взгляд, который, впрочем, тут же потемнел от обиды: – Да я так и так не собиралась болтать! – Хэ Су возмущённо фыркнула. – Не могу в это поверить! У меня и своих проблем немало. Мне некогда ходить и сплетничать о других. Ну что это такое – каждый раз вы мне угрожаете! Хэ Су помолчала, огляделась и вдруг с удивлением выдохнула: – А вам что, нравится здесь обедать? Любуетесь видом дворца? Конечно, это же ваш дом... Но зачем смотреть на него во время еды?

Она так забавно щебетала, сидя рядом с ним, что Ван Со и сам не заметил, как ответил ей, и ответил то, что волновало его в этот момент сильнее всего:

– Если это дом, то у меня должна быть семья. Он чувствовал, что может вот так просто, по-человечески говорить с этой девчонкой, что она не станет насмехаться над его словами. Ведь она видела его в таком состоянии, за которое другие бы открыто высмеяли его или же стали презирать.

А Хэ Су подняла на него свой тёплый ореховый взгляд и проговорила: – Но ведь ваши родители и братья все живут во дворце… – она вдруг умолкла, а потом, будто что-то вспомнив, встрепенулась: – А, кстати, пока я вспомнила… Что это было, в купальне?

Да как она… Неужели ей… Это же… От изумления принц растерял все слова и сумел только ошарашено выпалить:

– А ты… как ты вообще туда попала?

Теперь пришла очередь Хэ Су краснеть и оправдываться. – А? Что? Ну… это… – она смутилась и полезла в корзинку с едой. – Чхэ Рён говорила, что эта курица отменная… А потом они вместе ели ещё тёплую курицу с рисом и засахаренные фрукты, сидя на самом краю нагретого солнцем гладкого лба скалы в дружелюбном молчании, лишь изредка обмениваясь короткими мирными фразами, и Ван Со было так хорошо, как никогда раньше. Он и не знал, что можно делить с кем-то трапезу и при этом наслаждаться самой обыкновенной радостью. Просто есть вместе и получать от этого удовольствие. Неужели такое возможно? Хэ Су больше не отворачивалась от него, не боялась его и улыбалась ему, протягивая на крохотной ладошке кусочки персиков, яблок и мандаринов. Протягивала так непринуждённо и доверчиво, что Ван Со хотелось смеяться. Просто от того, что она сидит так близко от него, касается его плечом, передавая еду, что на щеках её сладкий фруктовый сироп, что вокруг – только небо и никого больше.

Рядом с ней ему было тепло и пахло весной. И не хотелось, чтобы это заканчивалось… Но на Сонгак быстро опустились зимние сумерки, и им нужно было возвращаться во дворец. Ещё не хватало, чтобы двоюродную сестру жены восьмого принца начали разыскивать по всей округе, опасаясь, не сделал ли что-нибудь с ней ненормальный четвёртый принц. А четвёртый принц шёл позади Хэ Су и всерьёз изводился вопросом: помочь ей нести корзину или нет. С одной стороны, особе королевских кровей не подобает подносить вещи кому бы то ни было ниже по статусу, а с другой стороны – Су так забавно кряхтела и вздыхала, то и дело запинаясь за подол и временами волоча корзинку по земле, что Ван Со становилось её жалко. Однако он опасался, что с этой строптивой девчонки станется огреть его корзиной – и что тогда? Ещё, чего доброго, их кто-нибудь заметит, а ведь Хэ Су только-только избежала наказания за взбучку десятому принцу, а уже колотит корзиной четвёртого… Даже засыпая, Ван Со улыбался. Впервые за долгое время его не провожали в сон безрадостные мысли. И причиной тому была маленькая бойкая девчонка, похожая на озорную синицу, которая всё больше нравилась ему. На следующее утро четвёртый принц отправился во дворец восьмого. Ему не было дела до Ван Ука: он искал Хэ Су. Он не знал, зачем, просто для того, чтобы увидеть.

И он увидел. Увидел, как принцесса Ён Хва бьёт палкой привязанную за руки Хэ Су, словно провинившуюся служанку. И за этим истязанием наблюдают его братья, словно это представление заезжих циркачей. Ван Со успел перехватить лишь третий удар сестры: – Достаточно, – он спокойно и твёрдо смотрел в глаза принцессы, не замечая её негодования и не слыша окрика Ван Ука, который слишком припозднился в своём порыве защиты: от ударов Хэ Су сжалась, ожидая продолжения наказания. Но этого он не допустит. – Здесь я слежу за порядком, – попробовала возразить ему Ён Хва, оправившись от изумления. – Отпусти. Ван Со перевёл взгляд на Хэ Су, которая смотрела на него расширившимися от боли и унижения глазами и безмолвно умоляла о защите. – Она принадлежит мне, – проговорил Со, неотрывно глядя на неё. Его заявление повергло всех присутствующих в такой шок, что в упавшей им на головы тишине было слышно, как в соседнем дворе бьётся о камни ручей, а на крепостной стене дворца о чём-то переговариваются стражники. – Что… ты сейчас сказал? – переспросила принцесса, придя в себя раньше других. – Я сказал, – не поворачиваясь к ней, раздельно повторил Ван Со, чтобы это услышали и уяснили себе все, кто ещё не понял, – что она моя.

Боль в глазах Хэ Су смешалась с изумлением. Она смотрела на Ван Со так, словно он… словно он прилюдно назвал её своей. А он так и сделал.