Глава IV (1/2)

HizakiБольше всего на свете Хизаки всегда раздражали лишние эмоции. Он не был сухарем или занудой, но, несмотря на достаточно хрупкую внешность, характером обладал несгибаемым. И знал прекрасно, что все его новые знакомые поначалу испытывают легкий шок от несоответствия его внешности и нрава, хотя Хизаки действительно раздражало, что его так часто принимали за женщину. Сам он считал, что женского в нем нет ровно ничего, и вне сцены, выходя из образа, он чаще всего собирал волосы назад, в хвост, и слишком много курил. Эта пагубная привычка особенно сильно давала о себе знать, когда Хизаки волновался или злился, но вышло так, что, с выбранным им ритмом жизни, злиться и волноваться приходилось часто. В последнее время – особенно часто.Раньше, еще пару месяцев назад, он думал, что наконец-то сможет вздохнуть спокойно, когда вся эта непонятная ерунда между Джукой и Жасмин прекратится. Тогда он видел это именно как странные и никому не нужные отношения, искренне не понимая, зачем они Хироки. Они были знакомы давно, и Хизаки считал, что Джука предпочитает девушек, которых, к слову, менял чуть ли не каждую неделю, уходя после очередного концерта с новой девицей. Хизаки смотрел на это снисходительно: в конце концов, ему тоже не было чуждо время от времени заводить ни к чему не обязывающие кратковременные связи, не доходящие, однако, до постели. Потому что в подавляющем большинстве случаев выбор его падал на мужчин.

Он знал, что легко вызывает восхищение. Знал, что определенные люди клюют на него в надежде пофлиртовать и хорошо провести время. Двойственность собственной жизни угнетала, Хизаки часто спрашивал себя, почему не может перестать делать вид, что его напрягает тема однополой любви, и даже выпивая в компании того же Джуки, он не может расслабиться, всякий раз уходя от прямого ответа.

Обнаружив, что Хироки и Ю встречаются, Хизаки испытал странную смесь негодования и обиды, просто потому что в тот момент он окончательно уверился в несовершенстве и пустоте собственной жизни. Он никогда не любил кого-то настолько, чтобы захотеть перешагнуть определенную грань, и почти любой физический контакт заканчивался паническим страхом. Потом Хизаки долго себя ругал и зарекался обращать внимание на чьи-то заинтересованные взгляды, а все эти нежности между Джукой и Юичи раздражали его до бешенства. К тому же работать вместе и быть при этом любовниками – сложное искусство, Хизаки знал это на примере себя и своей первой группы, из которой ему пришлось уйти, вскоре после того как он по глупости ответил на настойчивые приставания своего тогдашнего вокалиста. И первый сексуальный контакт у него случился тоже с ним, это было слишком не похоже на близость с девушками. Оглядываясь сейчас на события прошлых лет, Хизаки мрачно признавался сам себе, что, все же, подчиняться ему нравится куда больше, чем подчинять.

Но это касалось только личной жизни. В группе, да и вообще в общении с людьми, с друзьями, Хизаки предпочитал официоз, пряча за ним свою неуверенность. Поэтому вполне официально однажды заявил окрыленному влюбленностью Джуке, что не потерпит любовных интрижек в группе.

- Послушай, это вообще никак и никого не коснется, я обещаю, - выслушав все, сказал тогда Хироки, но было понятно, что он лжет. Вернее, не лжет даже, а просто не понимает, что его ждет.

Хизаки хорошо знал Ю и был уверен, что совсем скоро обстановка накалится так, что личные отношения этих двоих точно коснутся всех и каждого. Так и случилось, стоило Хизаки начать работать с Камиджо. Улавливать связь между двумя этими явлениями он не стал, просто потому что все его мысли приняли иной оборот.

Камиджо был, пожалуй, первым, кто не пытался по-дурацки заигрывать с ним. С Юджи было неожиданно легко: оказалось, что они интересуются почти одними и теми же вещами. Хизаки сам не заметил, как постепенно их общение вышло за рамки студии и репетиций, на которых Камиджо присутствовал теперь все чаще. Почему-то это бесило Джуку, но тот упрямо отказывался что-либо признавать, и Хизаки вновь не желал разбираться, в официальном порядке отправляя Хироки репетировать дальше и оставляя Камиджо возле себя.

К концу зимы ему уже казалось, что до Юджи жизнь была пуста и не особенно разнообразна. Поделившись однажды в каком-то не очень серьезном разговоре своими мыслями о том, в какой группе ему действительно хотелось бы играть, Хизаки с удивлением обнаружил, что Камиджо рьяно подхватил его идею, обогатив ее так, что это даже стало звучать вполне интересно и похоже на какой-то серьезный план.

- Мне хотелось бы попробовать собрать с тобой группу, - сказал как-то раз Юджи, позвонив ему среди ночи, и Хизаки только улыбнулся в трубку, взглянув на часы. Если Камиджо не спал в такое время, значит, что-то действительно не давало ему покоя.

- А если не сработаемся? – только и спросил он, понимая, что спать сегодня уже не будет.- Сработаемся. Я уверен.

Уверенности Камиджо и в самом деле хватило бы на стандартную уверенность в себе как минимум трех обычных людей. Это нельзя было назвать самомнением или тщеславием, но Хизаки слишком часто ловил себя на мысли, что он вновь незаметно и исподволь подчиняется. Только на сей раз речь не шла об интимных отношениях.

Сработались они действительно хорошо и сразу, будто до этого сотрудничали не один год. Юджи был старше и опытнее, Хизаки за какие-то короткие пару месяцев привык слушаться его и во всем доверять его мнению. И не испытывал по этому поводу никакого волнения, хотя прекрасно видел, что у него проблема. С Хироки.

Хизаки никогда всерьез не задумывался, кого он выберет – Джуку или Камиджо – когда придет время сделать такой выбор. Он понимал, что тянуть одновременно собственный проект и новую группу просто не сможет, и по умолчанию уже знал, что их с Хироки общая работа близка к завершению. Хотя, объективности ради, Хизаки и признавал, что вокальные данные Джуки ярче и сильнее, вот если бы только он еще умел ими правильно пользоваться…Любое давление и влияние на Хироки заканчивалось скандалом и обидами. Певец ни в какую не позволял собой помыкать, а однажды и вовсе выдал, что не позволит лепить из себя второго Юджи Камиджо, а если кое-кому так хочется, то пусть все песни Hizaki grace project поет он. Хизаки, наверное, никогда еще так не злился, как во время той репетиции, неожиданно раздраженно рявкнув, что раз так, то Хироки может спокойно валить на все четыре стороны, а группа остается и репетирует дальше. И Джука ушел, хлопнув дверью, но Хизаки очень удивило то, что Жасмин и не подумал взять сторону любовника или пойти за ним следом. Он что-то спокойно наигрывал на басу, подстраивая звук, но преследовало ощущение, что Ю исподтишка внимательно следил за развернувшимся скандалом. Созвонившись с Юджи и Кайей, Хизаки ударился в принцип, и в итоге репетировали они вшестером до позднего вечера. Кайе тональность Джуки подошла идеально, но Хизаки все равно не мог заставить себя спокойно реагировать на Камиджо. Именно тогда он и признался себе, что окончательно влюбился в его голос.

Кайя и Юджи постепенно стали чуть ли не постоянными участниками репетиций, а между Джукой и Ю будто кошка пробежала. Хизаки мало обращал на это внимание, если только их ссоры не касались остальных, но частенько так и было, а перешло в стадию взрывного роста, когда они все приступили к работе над театрализовано-музыкальной постановкой к Хэллоуину. Node of Scherzo Хизаки позже назвал своей личной войной нервов, и умудрился на одном из прогонов даже сорвать голос, ожесточенно выясняя отношения с упершимся Хироки. Контрастно спокойный Камиджо в те дни стал уже не просто другом, коллегой, но и отдушиной. В те редкие вечера, когда еще не слишком вымотанные после репетиций они задерживались в каком-нибудь кафе, Хизаки чувствовал, что отдыхает душой, и нервозность тоже каким-то образом уходит.С Юджи было так хорошо и легко, как ни с кем. Они все чаще созванивались ночами, и тихий голос Камиджо словно успокаивал, придавал сил работать дальше. Конечно же, все не могло быть совсем скверно, пока рядом был Юджи, всегда готовый поддержать и подставить плечо. Привычка доверять во всем, проводить вместе так много времени, делиться личным, однажды довела до того, что Хизаки признал недопустимые прежде мысли – он хочет видеть Камиджо не только своим другом.

Что касается личного, он так и не смог переступить через себя и рассказать Юджи, что у него и не было толком никогда каких-либо серьезных отношений. Хизаки не стыдился этого, считая, что это куда лучше блядства – и не важно, по бабам или по мужикам. Но после неожиданно откровенного разговора поздно вечером после выступления Node of Scherzo, после рассказа Камиджо о его долгом, изматывающем, и не слишком-то счастливом романе с Маю, бессменным и единственным гитаристом Lareine, Хизаки было уже откровенно стыдно говорить что-то о себе.

Он не думал, что так бывает. Что возможна такая любовь, которая длится не неделю, не месяц, и даже не год. А заменяя Маю на финальном концерте группы Камиджо еще в прошлом году, Хизаки не осознавал, насколько тяжело это было для Юджи, но понял это теперь, раздумывая над всей историей, пытаясь понять, есть ли еще в сердце Камиджо чувства к Маю. Возможно, они и были, но слишком уж глубоко запрятанные, потому что о прошлом они больше не говорили, нацелившись на будущее. Определенно совместное.

И все же изредка Хизаки мысленно возвращался к истории Камиджо и Маю, обычно по ночам, когда по неизвестным причинам не получалось уснуть, и ловил себя на каком-то необъяснимом чувстве. Он однозначно не мог назвать это ревностью – подобное было просто смешно - и уж точно не завистью: вспоминая, какое лицо было у Камиджо, когда он делился подробностями этих непростых болезненных отношений, Хизаки понимал, что завидовать тут нечему. Любовь, как и крепкая дружба, и другие, по сути своей, считающиеся положительными чувства и отношения, не всегда приносят счастье и радость, скорее наоборот, чаще приводят к проблемам, непониманию и напрасным ожиданиям.Лишь признав, что в Камиджо он видит не только друга и коллегу, Хизаки наконец понял, какое именно чувство не давало ему покоя. Это был страх, самый обыкновенный, не слишком сильный, а скорее напоминающий неприятное подспудное чувство, живущее где-то на подсознании. Думая о Маю, Хизаки невольно начал опасаться. Но чего именно: того ли, что отношения Юджи с каким-то другим гитаристом могут закончиться так же, как и в прошлый раз, или, наоборот, что Маю никогда и никто не сможет заменить, и все в сравнении с ним будут казаться Камиджо бледной тенью, несостоявшейся второй попыткой – Хизаки не знал.А потом жизнь сделала невозможный, неожиданный поворот, и за один день все изменилось. Еще утром на одной из заправок по пути к очередному городу, где они должны были дать новый концерт, Хизаки украдкой любовался профилем Юджи в лучах восходящего солнца и ловил себя на желании протянуть руку и заправить прядь его волос за ухо, но не смел даже шага сделать в его сторону. А уже вечером между ними были страстные поцелуи, безудержные, даже безумные, ни на что не похожие. Хизаки не хватало воздуха, перед глазами все плыло, когда Юджи прикасался к нему, и он совершенно точно знал, что это не из-за алкоголя. Алкоголь помог сделать лишь первый шаг, разрушил рамки и ненадолго уничтожил сомнения. Умом Хизаки понимал, что не начал бы первым, если бы оставался трезвым. Однако едва захлопнулась дверь в номер, он неожиданно осознал, что голова его совершенно ясна, а чувства обострились отнюдь не из-за выпитого, а из-за близости самого желанного, быть может, впервые действительно нужного человека.От всегда спокойного уравновешенного Камиджо Хизаки никак не ожидал такой звериной страсти и почти жестокого обращения. Секс с ним стал своего рода открытием, и если прежде, мечтая об этом украдкой, Хизаки и думал, что близость будет необыкновенной и незабываемой, то теперь он узнал, что так оно и есть, однако по несколько иным причинам. В постели Юджи преображался, будто показывал обратную свою сторону, темную, неизведанную и еще более привлекательную, чем внешний лоск. Никогда прежде Хизаки не испытывал настолько острого наслаждения, никогда не думал, насколько тонкой может быть грань между болью и удовольствием, и даже не подозревал, что наивысший пик блаженства достигается лишь через мучительно-сладкую боль.Той ночью, когда страсть немного улеглась, изможденный, но довольный Хизаки отключился почти сразу, и последним, что он запомнил, была сигарета в тонких пальцах Камиджо, и блеснувший желтый огонек зажигалки в темноте гостиничного номера.Утро началось с невыносимой головной боли – Хизаки почувствовал ее раньше, чем успел проснуться, и с трудом сдержал стон, разлепляя веки. А потом на него обрушились воспоминания, и тут же стало еще хуже: физический дискомфорт померк на фоне осознания того, что они творили накануне. Борясь с тошнотой и головокружением, Хизаки сел на постели и только тут с удивлением обнаружил, что Юджи не ушел в свой номер, а остался рядом и провел здесь всю ночь.Большинство спящих людей выглядит невинно и беззащитно, и Камиджо тоже не был исключением. Его ресницы едва заметно подрагивали, дыхание было ровным и глубоким, а вид настолько умиротворяющим, что паника в душе Хизаки если не исчезла совсем, то заметно улеглась. Дожидаться, пока Юджи проснется, ему показалось не лучшей идеей, потому он протянул руку и легко погладил его плечо.То ли накануне Камиджо выпил меньше остальных, то ли похмелье не мучило его по каким-то иным причинам, но глаза он открыл сразу же, и на лице его не отразилось ни одной негативной эмоции. А увидев рядом Хизаки, он улыбнулся настолько тепло и ласково, что у того перехватило дыхание. И сразу стало абсолютно неважно, что прежде Хизаки отрицательно относился к отношениям внутри группы, имея для этого веские причины. Стало безразлично, что подумают другие, что скажут, и что наверняка будут обсуждать за спиной. Не было страшно даже за будущее общего проекта.

Позже, вспоминая то первое общее утро, Хизаки понял, что погорячился, решая, что теперь ему на все плевать. Страхи и старательно подавляемые комплексы вернулись чуть позже, чтобы отравлять его жизнь как и прежде. Но именно в то утро было солнце сквозь тонкие дешевые гостиничные занавески, был крепкий кофе в крохотных чашках, и был Камиджо, улыбающийся ему и глядящий с нескрываемым обожанием. Камиджо, который не собирался делать вид, что ничего не случилось. А это, как Хизаки сам осознавал, было для него особенно важно.Взаимность чувств и новые эмоции закружили Хизаки в вихре небывалых ощущений, неизведанная прежде близость, не только физическая, но и духовная, подарила настоящее счастье. Он понимал, что ведет себя, как юный дурак, мечтая по ночам невесть о чем, строя планы на будущее, и отдаваясь Камиджо душой и телом, доверяя и доверяясь, как никому никогда прежде. Но поделать с собой ничего не мог и только надеялся, что со стороны перемены не слишком заметны, и в глазах друзей и коллег он выглядит таким же, как и всегда.Стремительное развитие событий почему-то не смущало Хизаки: в его душе поселилось необъяснимое, но прочное чувство, что он все делает правильно. Оно было настолько крепким, что даже неприятная сцена, больше похожая на настоящий скандал, которую закатил Джука на глазах у всех, не покоробила и не слишком смутила его. В то утро Хироки своим поведением поставил крест на всем хорошем, что было между ними прежде, и Хизаки для себя отметил, что подобное не прощается. Однако злости или негодования он не испытывал, лишь сильную досаду, и чувствовал в себе достаточно сил, чтобы продолжать работу в Hizaki Grace Project до конца тура.

Но прошло совсем немного времени, и у Хизаки появились первые неприятные подозрения, что что-то все же идет не так. Он не мог знать это доподлинно, ведь у него, по сути, не было другого опыта с кем бы то ни было. И, тем не менее, появившееся в какой-то момент ощущение червоточины не покидало, и впервые особо остро ощутилось, когда они отправились на прогулку в парк. Тогда Камиджо и Жасмин так странно ушли встречать Джуку, почему-то никого не предупредив предварительно, а когда вернулись, Хизаки безошибочно понял, скорее, на уровне подсознания, что что-то изменилось, неуловимо, но необратимо. Камиджо улыбался как обычно, Жасмин флегматично курил и глядел по сторонам, нахмурившийся Джука кусал губы – все выглядело так же, как все последнее время. Думать о чем-то плохом решительно не хотелось, и потому Хизаки приказал себе отмахнуться от неясных, но совершенно точно необоснованных и глупых подозрений. Однако невнятные, ему самому непонятные и неприятные сомнения продолжали грызть изнутри.По прибытии в Нагою, Камиджо был особенно задумчив и отрешен – Хизаки заметил это сразу, еще когда они регистрировались на ресепшене в гостинице. Тогда же он поинтересовался, все ли в порядке, но Юджи только растерянно улыбнулся и заверил, что все хорошо, просто дорога вымотала.- Я, наверное, лягу спать пораньше, - сказал он тогда, некрепко и незаметно для окружающих сжав его пальцы. От этого прикосновения стало спокойнее, и Хизаки отмел все нехорошие предчувствия, которые в последнее время одолевали его с завидной настойчивостью.- Может, хотя бы поужинаем вместе? – предложил он, и Камиджо, призадумавшись на мгновение, неуверенно кивнул.- Хорошо, давай поужинаем.А после, несмотря на то, что время было ранним, и ужин был больше похоже на легкий поздний ланч, они разошлись по своим номерам.Всю ночь Хизаки не спалось, сон никак не желал принимать его в свои объятия, и он то проваливался в забытье, то снова выныривал из него. Он сам не мог объяснить причину непонятной тревоги, и списывал ее на физическую усталость от долгого тура. Города, дорога, концерты, снова города… Воспоминания кружатся вокруг него каруселью, но сосредоточиться на чем-то конкретном не получается.Решив, что пора прекращать мучить собственный организм неубедительными попытками уснуть, Хизаки наконец встает и, не включая свет, шарит в карманах своих джинсов в поисках сигарет. За окном раннее утро, рассвет еще почти незаметен, приоткрыв форточку, он прикуривает и выпускает дым в узкую щелку. Гостиница расположена в самом центре города, и из-за ярких огней на улице светло, как днем, даже небо не кажется темным, скорее серо-синим. Глядя прямо перед собой, Хизаки думает о том, что больше всего ему сейчас хочется услышать тихий голос Камиджо в телефонной трубке, как неоднократно уже бывало прежде, когда тот звонил ему среди ночи, и Хизаки с трудом борется с желанием набрать номер Юджи. Такое поведение наверняка покажется глупым: зачем звонить, если они находятся в непосредственной близости друг от друга, и разделяют их всего несколько тонких гостиничных стен. Хизаки смущается, когда понимает, что такой поступок Юджи расценит как излишне романтичный, не свойственный ему. Сколько бы Юджи ни называл его принцессой, Хизаки понимает, что этот человек как никто другой воспринимает его совсем не прелестной барышней, а, скорее, строго наоборот. И потому, раздавив окурок в пепельнице, Хизаки лишь некоторое время смотрит на свой телефон, но даже не берет его в руки, во избежание соблазна набрать номер, который помнит наизусть, чтобы потом услышать бархатный чуть хриплый после сна голос Камиджо.Вновь забравшись под одеяло, Хизаки устало закрывает глаза и в очередной раз приказывает своему организму уснуть. Ему почти физически тошно даже наедине с собой рассуждать о такой вещи, как интуиция, потому что эта вещь всегда признавалась Хизаки как исключительно женский атрибут. Но сейчас, должно быть, именно интуиция подсказывает ему, что что-то происходит, меняется, как лавина, а самое неприятное в том, что он сам ничего не может изменить. Потому что от него совершенно ничего не зависит.

С рассветом ему все же удается задремать на короткое время, но просыпается он так же стремительно, как и заснул, будто от толчка. И вновь это неприятное гнетущее чувство накрывает с головой, Хизаки выбирается из постели, натянув джинсы и футболку. Возможно, Камиджо уже проснулся, а может, кто из ребят решил встать пораньше и уже спустился завтракать.

Невольно тормознув в коридоре у двери в номер Юджи, Хизаки раздумывает пару минут, и решается постучать. Сначала тихо, затем чуть громче. Он знает, что у Камиджо чуткий сон, и его способна разбудить самая малость, но почему-то, как ни прислушивался, никаких звуков пребывания за дверью человека, даже спящего, он не услышал. Постояв минутку, обдумывая не слишком приятный вариант, он все-таки решается позвонить, прислонившись спиной к стене и медленно съехав на корточки вниз. И пока монотонные гудки в трубке красноречиво намекают, что отвечать Юджи не собирается, до Хизаки доходит, что он не слышит сигнала его мобильного за дверью. А это значит, что либо Камиджо включил тихий режим, либо в номере его уже нет. А был ли вообще?Резко выпрямившись, Хизаки решительно шагает дальше по коридору, отгоняя от себя идиотские мысли. Это последнее дело – везде и во всем видеть странности и всех во всем подозревать. Даже если Камиджо нет у себя, это еще ничего не значит. И он действительно мог выключить звук у своего мобильного, именно чтобы его не беспокоили с утра.

Едва спустившись вниз, Хизаки тут же замечает, видимо, так и не ложившегося с ночи Джуку, и неприятно констатирует, что тот опять сидит за барной стойкой.

- Утра, - присев рядом и заказав стакан минеральной воды, он внимательно вглядывается в Хироки, едва заметно нахмурившись. - Ты что, с утра уже пьешь?- С вечера, - хмуро усмехнувшись, отвечает Джука, глядя мутным бессмысленным взглядом в одну точку перед собой. - А ты чего рано так? Камиджо ночью плохо старался?Отвернувшись, Хизаки решает, что отвечать что-либо озлобленному и к тому же не совсем трезвому коллеге сейчас не стоит. Он молча пьет минералку, одной рукой подтащив к себе пепельницу и закурив первую сигарету. А Хироки продолжает, не обращая внимания на молчание собеседника, правда несколько в ином ключе:- Прости… Хи, прости меня, я правда не хотел… - тихо сбивчиво бормочет он, тоже закурив, только вот неизвестно в какой раз по счету за вчера и сегодня. Пепельница перед ним полна окурков.- Хотел, - с нажимом бросает Хизаки, выпуская излишки дыма, но очень уговаривает себя не злиться. - Хотел, Джу. Ты вообще в последнее время, кажется, поставил себе цель окончательно разрушить мое доброе к тебе отношение.- Масая, ты просто не понимаешь.

Недовольно закусив губу, Хизаки молча слегка передергивает плечами. Он не любит, когда друзья и коллеги обращаются к нему так. На то нет каких-то особых причин, просто уже достаточно давно Масая Кавамура выбрал себе другое имя, а, как известно, имя во многом определяет судьбу. Таким образом, Хизаки словно разграничил свою жизнь на «до» и «после», и хотя настоящее имя его не коробило, все же, он предпочел бы, если бы Джука не обращался к нему так.- Да все я понимаю прекрасно. И я знаю, что тебе тяжело, но, послушай, на Ю ведь все-таки свет клином не сошелся, и возможно ты встретишь…Невольно замолчав на полуслове, поймав хмурый и какой-то даже злобный взгляд, Хизаки отводит глаза, неожиданно понимая, что, вероятно, сказал что-то не то. Вообще не стоило, наверное, сейчас говорить что-то о Жасмине.

«Ну и сволочь же ты, Юичи», - отстраненно думает Хизаки, совершенно неожиданно для себя обругав друга. Почему-то сейчас сидящий напротив него Джука вызывал столько жалости, что Хизаки прощает ему даже ту малоприятную перепалку утром возле автобуса.

- Ты и в самом деле такой дурак, Хи-чан, или просто не видишь дальше собственного носа?Хироки усмехается как-то низко, неприятно, но вот уже которые сутки орущая интуиция заставляет Хизаки промолчать сейчас, а не говорить певцу вновь, что он просто пьян и расстроен.

- О чем ты? – тихо, невольно напрягшись, спрашивает он, забыв о тлеющей на краю пепельницы сигарете.

Хироки продолжает смеяться, затягиваясь, и Хизаки замечает, какие темные у него круги под глазами, и как судорожно подрагивают длинные тонкие пальцы, сжимающие сигарету. Джука, кажется, уже почти на грани, и вряд ли его эмоциональное состояние можно назвать стабильным, к тому же он пьян. Не мертвецки, не до того состояния, когда люди принимаются жалеть себя, но как раз подходяще для необъяснимой, жестокой агрессии.

- Должно быть, ты и правда ни черта не видишь. Хорош наш принц, умудрился так запудрить тебе мозги. Ты что, не в курсе, что помимо тебя он трахает еще и Ю?Хизаки почему-то кажется, что Джука сказал это не приглушенно и вполголоса, а на всю гостиницу, на весь город, на весь мир – настолько оглушили его эти резкие, грубые, нелепые слова.- Тебе стоит поменьше пить, Хиро, - сухо отвечает он, залпом допив минералку и вставая. - Ревность в сочетании с алкоголем дает плохой эффект.

- Думаешь, я вру? Просто чтобы задеть тебя, да? Да начерта бы мне было все это надо… Ты помнишь, как вчера они пропали куда-то вдвоем?Не дослушав, Хизаки резко разворачивается и уходит к себе, не реагируя на голос Джуки. В минуты сильного волнения или стресса он всегда стремился остаться наедине с собой, и в этот раз, не желая слушать то, что Хироки, видимо, очень рвался ему сказать, стремительно влетает в свой номер, от души хлопнув дверью и замерев на месте. А дыхание ни в какую не желает успокаиваться, и Хизаки медленно садится в кресло, откинувшись на его мягкую спинку.Он не знает, сколько проходит времени, прежде чем в коридоре раздаются неуверенные шаги. В эту минуту Хизаки очень жалеет, что не запер дверь, но уже поздно – Джука заходит к нему совершенно легко и свободно, но от одного вида его вновь становится не по себе. И не потому даже, что Хироки явно не собирается молчать, и как пить дать пришел выложить все, что знает. Или думает, что знает. Искоса взглянув на него, Хизаки чуть сильнее сжимает пальцы, невольно царапая ногтями обивку кресла.- Джука, иди к себе, проспись хотя бы немного, у нас вечером концерт.- Да плевал я на это. Я их видел! Вдвоем видел, понимаешь… И Юичи, и Камиджо… На смотровой площадке. Они смылись туда от вас, от тебя смылись. И бесстыдно сосались там, ничего и никого не замечая!- Хватит…- Хизаки, это было! Пойми ты, было это! И Жасмин ведь не ночевал сегодня в отеле, так? Может, ты скажешь, где был наш блистательный?..- Заткнись, я сказал!

Резко поднявшись на ноги и схватив Джуку за плечи, с силой толкнув к стене, несмотря на то, что тот намного его выше, Хизаки чувствует такую злость, что с трудом сдерживается, только бы не вмазать ему сейчас.- Я ничего не желаю слушать, ясно? И твои пьяные бредни тем более.

- Ты знаешь, что это правда. Знаешь, что я прав, - тихо отвечает Джука, глядя неожиданно открыто и в упор, и по спине Хизаки проходит неприятная резкая дрожь. С такими глазами не врут.Они стоят так пару секунд, в полном молчании глядя друг другу в глаза, и злоба уступает место бессилию, а в груди рождается нестерпимая, резкая боль.

- Что ты видел? – едва слышно спрашивает он, отпуская Хироки, по-прежнему пристально глядя на него, сложив руки на груди.

- Сам у него спроси. Сам спроси у своего любовника, у нашего прекрасного принца, такого сильного, правильного и благородного, как вышло так, что он сразу же предал тебя, едва заполучив, - в голосе Джуки сквозит отчаяние, он медленно отступает спиной к двери, тихо смеясь. - Он затащил Ю в постель, едва у него появилась такая возможность. Его ведь не было с тобой этой ночью, да?- Уходи.

На этот раз Хироки просить дважды не нужно.

Едва за ним закрывается дверь, Хизаки вновь достает из кармана телефон, покрутив в руках, и еще раз набирает номер Камиджо, с каким-то почти отрешенным равнодушием ожидая, что вот сейчас тот ответит, и голос его будет сонным, таким сонным, что все сомнения отпадут и чуть позже Хизаки лично устроит Джуке выволочку, на этот раз за пьяные бредни и сбор идиотских слухов. Неожиданно он вспоминает, что Камиджо никогда не ставит свой мобильный на тихий режим, и это тоже одна из его привычек…Время будто замерзает вокруг, когда он, уже почти готовый нажать на сброс, может быть, неосознанно пытаясь еще сохранить жалкие остатки счастливого неведения, внезапно слышит в трубке голос Юджи. Хриплый после сна голос любимого человека, точно зная, что минуту назад тот спал. Вопрос только в том, где. И с кем.Не сказав ни слова, Хизаки сбрасывает вызов и так и стоит оцепенело посреди гостиничного номера, все еще не желая признавать, что Хироки был убийственно прав.

Хизаки неоднократно видел, как в подобных ситуациях ведут себя и реагируют на горестное известие истеричные героини и не менее истеричные герои сериалов и фильмов. И теперь с неожиданной апатией некстати задается вопросом, из-за чего сценаристы изображают их так: рыдающими, рвущими на себе волосы, мечущимися по комнате и кусающими локти. Посылающими проклятия и неверным возлюбленным, и их новым увлечениям, желающими смерти всем вокруг, и часто себе в первую очередь.Хизаки не хочется делать ничего подобного. Он сам не замечает, как медленно опускается на постель и смотрит перед собой застывшим взглядом прямо в бледно-розовую стену гостиничного номера. Отрешенно он отмечает, что цвет просто отвратительный, и цепляется за эту спасительную мысль, держится за нее, как за спасательный круг, чтобы не позволить самому себе сорваться. Что будет, если он хорошо призадумается, сопоставит все факты и поймет, что Джука был прав? Хизаки сам не знает, но уж точно ничего хорошего.Сколько времени он проводит так, без движения, вертя в руках собственный телефон, он не знает, но приходит в себя лишь когда трубка начинает заходиться в входящим вызовом. Имя Камиджо на дисплее и его номер, отложившийся где-то на подкорке до последней цифры, на мгновение кажутся чем-то совсем невиданным, словно это последний человек, который мог позвонить Хизаки в этой жизни. И только через секунду он соображает, что Юджи перезванивает ему после того, как он сам сбросил, и, наверное, прошло не так много времени в той минуты, когда он услышал его заспанный голос, и сразу, вопреки собственной воле, поверил во все, что говорил Хироки.Отвечать хочется меньше всего, Хизаки неосознанно цепляется за надежду, за недавнее прошлое, ставшее для него таким светлым и радостным, и абсолютно не хочет узнавать ничего нового ни о Камиджо, ни о Жасмине, ни о том, какую роль в этой истории играет Джука – ровным счетом ничего. Но прежде, чем он успевает подумать обо всем этом, руки действуют самостоятельно, нажимая на кнопку приема вызова.- Да? – Хизаки старается, чтобы голос звучал ровно, почему-то кажется, что он слышит себя со стороны и не без гордости отмечает, что ему почти удается говорить спокойно.- Ты звонил, - интонации Камиджо уверенные и мягкие, как обычно, словно Хизаки своим звонком оторвал его от какого-то совершенного будничного дела, будь то оплата счетов в банке или утреннее причесывание перед зеркалом.- Хотел поинтересоваться, где ты, - Хизаки, не желает ходить вокруг да около. На самом деле, ведь все так и есть – он хочет знать, где сейчас Юджи, а еще – с кем он. Но это уже следующий вопрос.- Я вышел ненадолго, как проснулся, - неопределенно отвечает Камиджо, и Хизаки будто воочию видит, как тот отмахивается: мол, не бери в голову, ничего интересного. – Не спалось. Вчера же легли рано.Камиджо рассказывает уверенно, голос его звучит твердо. Таким тоном объясняют детям, что им следует сделать до прихода родителей, объясняют так, чтобы не было сомнений. А Хизаки в этот миг не покидает странное чувство, что где-то глубоко в груди, в самой его душе натянуты до предела тонкие струны, которые звенят от напряжения. И с каждым новым словом Юджи эти струны с печальным жалобным звоном лопаются, по очереди, одна за другой. Потому что Камиджо лжет, а Хизаки чувствует это так остро, будто своими глазами видит, что тот сейчас обнимает за пояс Жасмин, зарываясь губами в мягкие волосы на его затылке, и нетерпеливо ждет, когда тот закончит изнуряющий, никому не нужный разговор.- Так... где ты сейчас? – настойчиво переспрашивает Хизаки, но Юджи снова ловко уходит от прямого ответа.- Скоро буду, - говорит он и добавляет тихо, а по голосу Хизаки понимает, что Камиджо улыбается. – Позавтракаем вместе.Он не запоминает, кто первым нажимает отбой, быть может, даже он сам. И снова замирает на месте, глядя прямо перед собой, и не может отделаться от картинки, нарисованной его же воображением – как Юичи обнимает, прижимается к Юджи, пока тот разговаривает по телефону.В чувства его возвращает жалобный треск пластика: сам того не заметив, Хизаки сжимает телефон в руке слишком сильно, подсознательно изо всех сил пытаясь найти логическое объяснение всему случившемуся. Ведь, правда, Юджи мог проснуться раньше и выйти на прогулку, отправиться за сигаретами, или просто пройтись по улочкам города. И даже тишину в трубке, ничуть не похожую на уличный гул, который всегда слышен, когда собеседник идет даже по самой безлюдной улице, можно объяснить как-то. Но умом Хизаки понимает, что сейчас обманывает себя, не желая принимать правду.Как он спускается на первый этаж в маленький кафетерий, поглощенный своими мыслями, Хизаки даже не запоминает. Проходя через холл, мимо барной стойки, он лишь отрешенно отмечает, что Джука ушел - наверное, отправился в свой номер, спать. И это не может не радовать, потому что какие бы неприятности ни происходили внутри коллектива, вечерний концерт никто не отменял, а Хироки в любом случае должен быть в форме. Подумав об этом, Хизаки невесело усмехается, поймав себя на мысли, что даже в минуту, когда его личная жизнь летит к черту, он ничего не может сделать, мыслями все равно возвращаясь к работе.Выпивая почти залпом первую чашку кофе, Хизаки тут же заказывает вторую, а пальцы нервно теребят тонкую бумажную салфетку, то сжимают ее, то снова разглаживают. Как поступать дальше он, никогда не попадавший в подобные ситуации, не представляет. Он чувствует, что есть нечто невероятно унизительное в том, чтобы сейчас, когда Камиджо появится, устраивать ему допрос с пристрастием, отталкиваясь только от собственных подозрений и истеричных заявлений пьяного ревнивого Джуки. Нет никаких веских доказательств того, что Юджи провел ночь с Ю, сейчас Хизаки даже не может с уверенностью сказать, действительно ли голос Камиджо был хриплым спросонья, или ему просто почудилось это под впечатлением от поразивших его роковых слов Хироки. Но Хизаки также понимает о том, что быть дураком, за спиной которого любимый человек спит с его же другом - еще позорнее и вообще в разы хуже, с какой стороны ни посмотри.Ни одного приемлемого решения он так и не находит. И теряет счет времени, так глубоко уходит в свои мысли, что даже не замечает возвращения Камиджо, и поднимает на него растерянный взгляд, только когда тот садится напротив.- Доброе утро, Хи, - Юджи улыбается тепло и солнечно.Он выглядит бодрым и отдохнувшим, совершенно спокойным и уравновешенным, убирает за ухо выбившуюся прядь волос, таким ставшим для Хизаки уже привычным жестом, и делает заказ подошедшей официантке. Кофе без сахара и пару круассанов – все как обычно, как каждое утро, которое им доводилось проводить вместе в течение этого бесконечно долгого тура. Только вместо успокоения Хизаки, глядя на Юджи, чувствует, что ему становится только хуже. И вместо того, чтобы усомниться в собственных подозрениях, он задается другим вопросом: а как давно Камиджо спит с Жасмин? Как давно это происходит, если после всего случившегося Юджи так естественно себя ведет?- У меня появилась одна идея, - Камиджо склоняется вперед и прикасается к ладони Хизаки, отчего тому в первое мгновение хочется отдернуть руку, но он с трудом сдерживает себя. – Я хотел бы показать тебе.- Идея? – поведение Юджи идет в разрез с чувствами Хизаки, который смотрит и диву дается, как только подобное может быть. Как можно, едва изменив своему партнеру с его же другом, сохранять такое невозмутимое выражение лица и привычное спокойствие?- Ну, не совсем идея. Это песня. Пока только наброски… Образ, так сказать, - выражение карих глаз Юджи на секунду становится мечтательным, но он тут же продолжает. – Мне кажется, это будет нечто совсем новое, не похожее ни на тебя, ни на меня прежнего.Голос его звучит доверительно, будто обволакивает, а Хизаки кажется, что он сходит с ума. И если всего несколько минут назад он безоговорочно верил Джуке, всему, что тот рассказал, понимая, что интуитивно он и прежде догадывался о связи Камиджо и Жасмин, то теперь ему уже кажется, что он откровенно насочинял лишнего.- Давай вечером, после концерта, - после недолгого молчания тихо предлагает он, высвобождая свою руку из пальцев Камиджо, будто бы для того, чтобы просто взять чашку. – Сейчас голова не тем занята.- Конечно, давай вечером, - Юджи покорно соглашается и тоже придвигает к себе поближе блюдце. – Кстати, а насчет сегодняшнего концерта, что я подумал. Давай на второй песне…Камиджо увлеченно рассказывает о том, как можно удивить публику сегодня, и что для этого нужно сделать, а Хизаки отрешенно кивает, слушая при этом вполуха. Он понимает, что уже не уверен ни в чем, слишком уж убедительно и спокойно выглядит его любовник, и решает пока не предпринимать никаких действий, подождать дальнейшего развития событий, хоть каких-то фактов, а не голых подозрений и обвинений Хироки.Однако внутренний голос настойчиво шепчет ему, что он не ошибся, и что интуиция – это не всегда бабские суеверия. Тяжело вздохнув, Хизаки фальшиво улыбается Юджи, кивает, соглашаясь сам не зная с чем, и делает еще один глоток кажущегося каким-то особенно горьким кофе.У них есть еще достаточное количество времени и, порядком поразмыслив, Хизаки решает предоставить Джуке возможность хотя бы немного проспаться. Вообще, еще даже несколько дней назад, в каком-нибудь другом городе, Хизаки устроил бы ему такую головомойку за очередную пьянку до утра, но сейчас почему-то состояние Хироки его совсем мало волнует, исключительно по факту – необходимо, чтобы к вечеру тот смог выйти на сцену. А если он все же не сможет прийти в себя, то подменить его, спеть несколько песен Hizaki grace project всегда смогут Камиджо или Кайя. Теперь уже. Подумав об этом так легко и буднично, Хизаки все-таки на миг прекращает собираться, с размаху швырнув свою сумку на кровать в номере. Он не привык терять контроль над ситуацией, но именно это и произошло сейчас, и он даже сам не заметил, в какой момент все пошло наперекосяк. Тогда ли, когда он закрывал глаза на ожесточенные ссоры Джуки и Ю, потому что ему осточертело это, и к тому же появился Юджи? Или когда, презрев собственные правила, он все же сорвался и не сумел устоять перед магнетизмом последнего, позволив себе нечто большее, чем дружба и совместная работа? Или тогда, когда вместо того чтобы поговорить с Джукой, Хизаки выставил его вон, стоило тому открыть ему глаза на истинное положение дел? Как ни крути, но корнем всех зол почему-то упрямо выходил Камиджо, хотя Хизаки совершенно не хотелось думать, что это так. Как можно винить кого-то, когда сам пускаешь все на самотек?- Ты собрался? Юки там пытается выломать дверь в номер Хироки, - Камиджо заглядывает к нему, и только дождавшись короткого кивка, проходит в номер, прикрыв поплотнее дверь.- Пускай Хиро пока отсыпается. Он вполне может приехать на пару часов позже, - убрав с кровати сумку, поспешно сделав вид, что все в порядке, Хизаки силится улыбнуться, но получается так себе.

Камиджо пристально безмолвно смотрит на него, будто изучает, и Хизаки внезапно чувствует, что ему становится жарко. Врать Юджи он еще не успел научиться, но понял, что, должно быть, этому человеку вообще сложно соврать. Он слишком хорошо все видит.

- Эй… ну что с тобой?Тихий голос, входящий в сознание как нож в масло, заставляет Хизаки лишь неопределенно пожать плечами и мотнуть головой. Выяснять отношения ему хочется меньше всего, как ни парадоксально прямо противоположное желание во всем разобраться.

Прежде он и не думал, что отношения между мужчинами могут быть пронизаны такой нежностью. Ведь проявление каких-то чувств – это удел женщин, либо гетеросексуальных пар, либо лесбийских. И до сих пор Хизаки не может привыкнуть к тому, что для Юджи объятия и ласка играют едва ли не такую же важную роль, как хороший секс и крепкая дружба.

- Все хорошо, - в который раз выдавливает из себя Хизаки, неловко пошевелившись и обернувшись к Камиджо, не размыкая его рук. Он чуть выше его, не так уж и намного, но разница все же ощущается, особенно вот так близко, если смотреть глаза в глаза.

«Нет, ты не можешь мне врать», - мелькает в мозгу, и Хизаки почти без внутреннего сопротивления обнимает любовника за шею, с тихим вздохом прижавшись щекой к его плечу.

Руки Камиджо немедленно начинают гладить его волосы, и это чертовски приятно.- Устал?- Неважно спал.- Нет, я не о том. Ты, кажется, в целом устал. Потерпи еще немного, Хи. Мы скоро поедем домой.

Это мифическое «домой» Хизаки слышит слишком часто, невольно задаваясь вопросом – а что будет, когда они вернутся, наконец, в Токио? Он знает, что живет Юджи один, но некстати вспоминает давний разговор, в ходе которого ему стало ясно, что ранее несколько лет Камиджо жил с Маю, и их отношения не были отношениями исключительно любовников. Когда люди живут вместе, пусть даже они не стремятся осознанно к созданию семьи – это все равно почти семья. Общий быт накладывает множество отпечатков на развивающийся роман, и Хизаки почему-то становится страшно.

- Что будет, когда мы вернемся в Токио? – спрашивает он, подняв голову и мягко коснувшись губ Камиджо в легком, каком-то ненастоящем поцелуе-касании.Юджи чуть жмурится на солнце, бьющем в окно, и едва заметно улыбается, кажется, только-только поднимаются уголки губ. Это даже не требует ответа, где-то в глубине души Хизаки слышит и понимает эту полную неопределенность на фоне желания быть вместе. Таком абстрактном и не совсем понятном обоим.

- Мы продолжим работать.- И всё?- Я приглашу тебя на свидание.

- Даже так…- Но я думаю, у меня слишком часто будет желание провожать тебя до квартиры.

- Ты, кажется, все-таки забываешь, что я – не девушка, Юджи.