1. Bestia siberiana (1/1)

На родине, когда следом за чьим-то приездом резко холодало, любили говорить, мол, тот-то привёз с собой плохую погоду. Илья вспомнил приевшуюся поговорку, застав Рим укрытым нетронутым снегом,?— первым за три или четыре года и, пожалуй, самым обильным с 56-го, когда, помнится, Европу так задуло, что жизнь остановилась, а воспоминания о том снегопаде века, как его прозвали, ещё встречаются в песнях.Вместе с ним из России прямым рейсом летел холодный атмосферный фронт?— до самых гор, где по альпийской дуге в обход Аппенин подобрался к портам уже со стороны Тирренского моря. Прогноз в утренней газете, уже окрестившей циклон ?зверем из Сибири?, намекал, что без зимней резины на дорогах делать нечего, а лучше вообще остаться дома у камина вместе с детишками. Что сказать, в Москве такой снежок, бывало, лежал до апреля месяца, когда гражданочки умело балансировали на шпильках по обледенелым тротуарам от работы до комиссионки ?Берёзка?, парикмахерской, очереди в продуктовый и наконец до родной панельки, а Садовое, 3-е транспортное и МКАД стояли в пробках, и целые таксопарки одинаковых ?Волг? и ?Москвичей? коптили, как жерла сотен Килиманджаро.В миллионниках с их высотной ковровой застройкой, скоплениями людей и машин, теплотрассами и парниковыми газами температура всегда держалась чуть выше обычной. Илья распахнул пальто, смяв в руке ондатровую шапку, когда подламывающиеся ноги вознесли его по ступеням Пантеона к циклопичным вратам храма. И внутри, и снаружи под колоннадой со стороны площади Ротонды обычно было не продохнуть от торгашей, карманников, туристов и патрульной полиции. Но не сегодня. Как видно, снегопад и правда застал всех врасплох: с утра по круглому необъятному залу лениво слонялась лишь горстка туристов с гидами да парочка одиночек-профессоров с заведёнными за спину руками и задранными к куполу носами в пенсне.В прошлую командировку ему не довелось осмотреться здесь как следует. Из стенных ниш, каждая под массивным фронтоном с двумя мраморными колоннами, глядели не римские боги и полководцы, а христианские мадонны, святые, распятый Христос, фрески с библейскими сюжетами. К счастью, скамьи перед алтарём с рядом высоченных золотых подсвечников пустовали, и, нырнув за заградительную ленту, Илья умостился с краю, спиной к посетителям.Летучие шепотки и шаркающие звуки скользили по гладкому мрамору и бетону легко и почти беспрепятственно, усыпляли с затаённым коварством, так что следующий час, а там и второй, пока чьи-то чавкающие от налипшего снега ботинки курсировали кругами, отряхивались на входе и снова заходили на новый круг, он сам бесцельно блуждал от статуи к статуе, от надгробия королевской четы до могилы Рафаэля и обратно. Повезло, что за стойкой с брошюрками и путеводителями в мягких обложках администратор куда-то запропастился и не спешил возвращаться на рабочее место. Илья мог прождать вот так до самого вечера, пока идеально ровное, как луч прожектора, солнечное пятно на стенке купола сползёт к полу вниз, а там затеряется в чернильных тенях.Ему самому хотелось забиться в тень: утренний свет резал глаза, тишина заострялась, сворачивалась в тонкую полую иглу, звенела в ушах и сверлила виски. В горле пересохло. Лицо и руки покалывало,?— наверное, от мороза: из окулюса в потолке намело снега, который быстро таял и скапливался у стока в полу. Бессмыслица. Он зря тратит время и силы. Ещё полдень не настал, как ноги вконец отказались слушаться. Илья нашёл себе укромное местечко напротив входа?— уселся прямо на граните, подперев боком колонну, плотней завернулся в пальто, прижал к себе шапку, как родную, чтоб не увели ненароком.Он посидит тут немножко, переведёт дух. Торопиться всё равно некуда. Здесь красиво. И тихо. Никто не мешает. Можно не опасаться. А если что произойдёт, он почувствует?— у него чутьё, как у того зверя из Сибири.Илья задрал воротник по самые уши, лоб с выбившейся прядью уткнулся в ширму раскрытой ладони, веки влажно и сладко сомкнулись. И темнота. Благословенная темнота. Это всё холод?— от него клонит в сон. Тяжёлые ресницы поднялись всего на миг. Всё белым-бело?— когда только успело так замести? Воздух трещит от мороза. Чья-то фигура вдалеке неуклюже бредёт навстречу, а сугробы уже по щиколотку. Валенки, бушлат, ушанка, варежки. Так метёт, завывает по-страшному, что лица? не разглядишь, снег налипает на одежду ледяной коркой. А над головой столп света медленно прокладывает дорогу по полю, снег искрится зеркальной крошкой, и где-то, шипя и потрескивая, работает радио. Это вальс. Он слышал его много раз. ?На сопках Маньчжурии?.Кто-то подкрутил радио громче. Оркестр такой торжественный, то бодрый, то лирично-тягучий, звук мелко колеблется на высоких регистрах духовых, журчит звонкой медной трелью, снова ухает мягкий бас. Метель тотчас утихает, снова вырастают кругом сахарно-белые колонны, между ними в два ряда подвешены люстры, тяжеленные, многоярусные, всё залито тёплым золотистым светом: белые стены, балконы, купол, бюсты вождей в нишах между колонн, великанские портреты Маркса и Энгельса, маршала Жукова и Будённого, алые знамёна, а по центру, где раньше как будто был римский орёл,?— красная звезда. Туфли скрипят по начищенному до блеска паркету?— сидения в красном бархате и ковровую дорожку убрали, на сцене красуется величаво новогодняя ель. И он, маленький, на полу лопает конфету из нарядной картонной коробочки?— шоколадного зайца.Бал в Колонном зале Дома Союзов. Вся большевицкая номенклатура во главе с Вождём и первыми лицами кружится в вальсе под музыку живого оркестра и хлопки шампанского. Мать танцует с отцом, оба в праздничных нарядах, дождике вокруг шеи. Вдруг их загораживает собой Снегурочка с ног до головы в узорчато-голубом, наклоняется, протягивая руку в длинной блестящей перчатке, и?— вот сюрприз?— это… Габи.Она торопит его, сгибая пальцы несколько раз, и он тянется было навстречу, как видение снова пропадает. Они по-прежнему в Пантеоне, но уже без толпы, без гигантских колонн, без ёлки… Вот только в центре, под окулюсом,?— их старая гостиная: мебель, как в московской квартире (гарнитур, парные кресла, диван), торшер с зелёным абажуром в рюшах, ковёр, газетный столик, его журналы ?Мурзилка? и ?Вокруг света?, патефон ?Дружба?… Мать открывает ящичек для грампластинок в синей тканевой обивке, разворачивая целый веер пожелтевших конвертов: романсов, вальсов, стихов. Ставит ?Нежность? Пахмутовой.?Опустела без тебя земля?.Голос вкрадчивый, задумчивый, опадает на конце фраз, как снег припорашивает диван, кресла, журнальные страницы. Родители покачиваются в медленном танце, когда ласковый шёпот патефона взрывается протяжным звонком, а за ним в дверь молотит чугунный комиссарский кулак.?Как мне несколько часов прожить??Всё происходит слишком быстро. Они вламываются всей толпой?— люди в зелёной форме НКВД и грязных кирзовых сапогах. Хватают отца под руки, тащат за собой почти без объяснений, без сменной одежды, денег и документов. Кто-то спорит, дерётся, кричит, и Илья никогда не слышал в этих стенах такой крик, такой отчаянной пронзительной брани из уст отца… и от себя самого.?Только пусто на земле одной без тебя. А ты далеко…?Он бросается к матери, а та всё танцует как ни в чём не бывало?— с кем-то из отцовских друзей, важным, пузатым, при галстуке и костюме. Кто бывал на Сталинской даче в ближнем партийном кругу. Илья тащит её за локоть, опять вцепляется в отца, вырывая сразу у трёх энкаведешников, валится на спину, умоляет сквозь слёзы: ведь так нельзя, только не с ними!..?И тебе дарят звёзды свою нежность?.Он чувствует, что правая рука больше его не слушается, когда отца упаковывают в воронок под окнами и увозят на Лубянку (он знает, он сам так делал). Всё от плеча до кончиков пальцев сводит намертво?— не согнуть, и только кисть, как заведённая, механически сжимает, сжимает, сжимает, пытается удержать. Мать орёт ему прекратить, а он в слепоглухонемом оцепенении держит себя за запястье и смотрит уже не на свою руку?— как еле двигаются фаланги. с бесчувственным судорожным постоянством, будто у зарезанной курицы. И тик затухает, только когда его, как заевшую пластинку, снимают с иглы.Ладонь Габи у него на плече соскальзывает к груди?— она снова малютка, хоть и на каблуках, заходит ему за спину (?Schlaf nicht*?.) Он опять в сталинке, но уже чужой. С ним другие в зелёных шинелях, как у него самого.—?Вы арестованы по приказу генсека как враги народа.Типичная советская семья: отец, мать и пятилетняя дочка. Супруги в расстрельном списке, оба. Обвиняются в шпионаже. Они дают им время обуться и накинуть верхнюю одежду поверх пижам?— аресты обычно проходят ночью. Мать собрала дежурный чемодан?— под кровать, со всем необходимым для себя и для него. И всё будто бы проходит гладко, пока не просыпается девочка.Мать стоя на коленях у них в ногах прощается наспех, велит ей, как только все уйдут, идти к соседке по этажу (?Не бойся, солнышко, маме с папой надо уехать ненадолго. Бабушка тебя заберёт?.). Кто-то рявкает им поторапливаться, женщину одёргивают, и уже одной ногой на пороге всё превращается в кавардак: девчонка с визгом кидается в юбки к матери, падает проклятый чемодан, раскидывая вещи по полу, ребёнка оттаскивают назад, и здесь Илья теряет терпение?— одним рывком разрывает им руки и за косу утаскивает мелкую в кабинет.Она шустрая, вертлявая, так просто не сдаётся?— лезет в двери прямо сквозь него, занявшего весь проём (в двадцать лет у него такие длинные руки, что он хватает её через полкомнаты, как котёнка). Они борются так минут пять, пока остальные заканчивают работу, и в какой-то момент Илья даёт маху. Потому что мелкая цапает что-то со стола, и как только он наклоняется взять её в охапку, то чуть не лишается глаза.Лезвие канцелярского ножика жалит в висок. На целую минуту он слепнет от боли?— комнату застилает багровой пеленой. В голове словно маршем проходит полковой оркестр, руку скрючивает тик, чуть не выворачивает из сустава. Он собирает ладонью кровь, что струится на шинель, на носок кирзача, на ковёр,?— его ещё не ранили так серьёзно за время службы в КГБ.Он не может пошевелиться. Не потому что боится крови. Вспоминает, как страшно, когда отнимают твою семью.В Советском Союзе не было городских легенд и баек типа крокодилов в канализации, Зоны-51 и Чёрной церкви, но была чёрная ?Волга?. Чёрный лимузин с белыми дисками и козлиными рогами вместо зеркал. Женщины боялись одни ходить по улицам после заката, когда Берия с верными Надарая и Саркисовым выезжали на рейд в своей чёрной ?Волге?, куда силой затаскивали девушек и везли на Малую Никитскую, где народный комиссар насиловал очередную жертву. Пионеры в детских лагерях рассказывали у костра, как то жиды, то попы, то вампиры на чёрной ?Волге? охотятся за детьми, чтобы затем съесть или выпить кровь.В годы репрессий не было тех, кто спокойно укладывал голову на подушку и не ждал, что под окнами остановится чёрный воронок. Илья засыпал с этим каждую ночь. Порой не засыпал вовсе. После ареста и ссылки отца воронок следовал за десятилетним Ильёй по пятам, оттого у него вошло в привычку менять маршрут от дома до школы, секции, шахматного клуба почти каждый день. Он петлял дворами и боковыми улочками, запутывал следы, крался с портфелем по узким проходам между домов, где машине не проехать, но во снах и даже при свете дня, когда беспомощный, удушливый страх не давал обернуться через плечо, воронок преследовал его, неизменно загоняя в тупик. Иногда это заканчивалось приступом.В годы войны и позже, когда он был ещё мал, чтобы служить, но достаточно взрослый, чтобы понять, почему у них всегда на столе наркомовский паёк с сервелатом и икрой в то время, как семьи одноклассников жмутся в очередях за докторской по талонам, дома непременно ошивался кто-нибудь из Политбюро. Папины друзья, как говорила мать. Он помнил их ещё по Дому Союзов и Ближней даче?— там были и друзья, и враги, и идеологические противники. Пока он в гостиной перекладывал фигуры на доске, она принимала их в соседней спальне?— выходила к нему в одной сорочке и пеньюаре (фигура у неё была что надо для сорокалетней). Пару раз ему доводилось слышать, как отзываются партийные о жёнах политзэков: сосалки, бляди, на всё готовые за пустячную передачку мужу в колонию. Мать не обслуживала всех подряд, но раз в два-три года меняла покровителей. Это были спокойные времена. Относительно спокойные, ведь симпатии наверху меняли свой вектор всегда загадочно и необъяснимо: никто не знал, откуда подует ветер и полетят головы, пока Берия не получит новые списки.И всё же мать продавалась ради них обоих. Может, поэтому он так ненавидел и её, и тех мордатых боровов из Политбюро.Половину из них расстреляли за два с лишним десятилетия чисток, половину сослали на Колыму, Трансполярную магистраль, объекты атомной программы. Если и было с кого спросить, так только с кагэбэшника, который отправил пятилетнюю девочку в приёмник-распределитель и оттуда в детдом с пометкой ЧСИР?— член семьи изменника Родины, вечное клеймо наследственного греха.Иногда он думал, что матери ещё не поздно воспитать второго ребёнка, пускай и не родного.Когда Илья открыл глаза второй раз, луч света уже преодолел полпути до срединного круга с водостоком на полу, симметричного с окулюсом,?— стрелка солнечных часов близилась к полудню. Он окончательно размяк, голова сделалась лёгкой-лёгкой, надулась воздушным шаром, увлекая куда-то под купол и дальше, за пределы храма, с высоты так похожего на турецкие мечети с их покатыми, чуть приплюснутыми куполами, бледными и воздушными, словно шапки облаков, которые прорезают золочёные иглы с полумесяцами: Голубая мечеть, Фатих, Айя-София, Сулеймание, Монастырь Хора, выгоревшие крыши Гранд Базара…Ему было там хорошо. В Стамбуле. Особенно в районе, где они снимали жильё на периферии города: кривые улицы-каналы с крутыми спусками и подъёмами, где порой и двум плечистым мужикам не разминуться, натянутые бельевые верёвки между соседними домами, разводы бензина и помоев по асфальту. Смуглая детвора гоняет затёртый штопаный мяч или съезжает прямо по дороге на куске фанеры?— дети трущоб, отпрыски сирийских беженцев. Грузовичок подвозит инжир на базар, люди в открытом кузове прямо на ходу перебирают плоды. И во всём здесь какое-то простое бесхитростное откровение, неряшливый уют. Душа этих мест, крохотных кофеен с пригревшимися на столах кошками, зарослей одичалого винограда в старом еврейском квартале, тучных горластых турчанок в цветастых юбках и платках. Во всём вязкая насыщенная непритворность, смесь до того гремучая, как все запахи Гранд Базара, все пряности на языке.Ему нравились виды Босфора. Нравилось, иногда бесцельно, фланировать вдоль трамвайных путей от площади Таксим до фуникулёра у Галатской башни. Спускаться к заливу Золотой рог, где лес удочек над мостом качается плавно, вверх-вниз, вверх-вниз. Там же, на своеобразном фудкорте на пристани, с декорированных лодок местные продают уличную еду. Разнообразие свежайшей рыбы, фиш кебаб жарят прямо на палубе?— что за ароматы! Можно взять немного соленьев, макрель с луковыми кольцами в большой булке, прогуляться по Галатскому мосту, глядя, как чайки еле отрывают от земли свои жирные тушки и набирают высоту.Они встречались с Уэверли в одной из подвальных кальянных, где в густом, приторно-сладком дыму вели разговоры те, кто предпочитал не выползать из тени, действовать под чужими именами, паспортами, легендами. Кожаные диваны полукругом со столами для кальянов посредине, шёлковые подушки, приглушённый красный свет торшеров, стены, отделанные фиолетовыми панелями с золотыми рамками, растительный узор на резных дверях, перетекающий в арабскую вязь, небольшая сцена для танцовщицы с драпировкой на стене из ниспадающей по обе стороны портерной ткани. Босс как нельзя органичней вписался в обстановку (для бывшего завсегдатая опиумных притонов).Уже с началом шестидесятых в Стамбул начала стекаться самая разношёрстная агентура: ЦРУ, АНБ, Моссад, МИ-6, КГБ, СМЕРШ… Государственный переворот силами военной хунты прошёл не без участия Большого брата: шестнадцать турецких офицеров, которые ещё после войны под началом американских инструкторов готовились как диверсанты и борцы с коммунистической угрозой, казнили бывшего президента, водившего дружбу с СССР. Если прессе и левой оппозиции затыкали рты и при старом режиме, то новое правительство и вовсе взяло курс на ?демократические принципы НАТО?. Само собой, колониальная политика Штатов, их делишки во Вьетнаме, поддержка Израиля, военные базы в Турции, переговоры о прибытии в Стамбул 6-го флота США заставляли кипеть и выкручивать прогнившие гайки весьма значительные радикально настроенные массы. Примерно этим и занимались А.Н.К.Л. —?прислушивались к общественным настроениям.Время героев прошло. Конечно, были суперсекретные операции, как заварушка на острове Винчигуэрра, но в целом пешие походы через Альпы, самоубийственные миссии в тылу врага, поиск шифра к немецкой ?Энигме?, добыча решающих для хода войны разведданных остались за спиной, в сороковых, когда плен, пытки и смерть были обычным делом. Пришёл век атомного шпионажа. Ордена и звания получали совсем другие агенты?— плешивые очкарики-интеллигенты в пыльных пиджаках и с дипломатами подмышкой.Такие, например, как Рудольф Абель, полковник КГБ, которого американцы упекли аж на тридцать пять лет, а в 62-м благополучно обменяли на сбитого под Свердловском пилота Пауэрса на Глиникском мосту. Или Конон Молодый, жирная акула, стоившая США 15 миллиардов (в эквиваленте на особо секретные военные документы) и одной кильки по фамилии Винн, который попросил на изъятые русской контрразведкой деньги купить ему чёрной икры. Нелегалов всё чаще обменивали, иногда партиями по пять-десять человек, в зависимости от ценности кадра. А последними, кому в 51-м американцы уготовили электрический стул за раскрытие секрета атомной бомбы, стали супруги Розенберги, евреи по национальности, американцы по паспорту и коммунисты по зову сердца.В Стамбуле назревали протесты. Об этом знал и парламент?— меджлис,?— и дружественная американская разведка, которую Уэверли подкармливал информацией в обмен на мелкие встречные любезности. В основном их трио занималось скучным наружным наблюдением. Илья и Габи снова изображали женатую парочку и, в общем, свыклись с мыслью, что пойдут по стопам Морриса и Лоны Коэнов,?— он всерьёз решался сделать ей предложение и, возможно, когда-то забрать в Москву. Ковбою же дали полную свободу: он тёрся с кемалистами, более радикальными друзьями тех же заводчан и студентов из местной компартии, которых обрабатывали они с Габи.С виду ничего опасного?— леваки что-то там задвигали между собой о революции и очередном вооружённом перевороте, толкали пламенные речи из хорошо знакомой Илье методички молодого марксиста, но максимум, чего следовало ждать,?— это более-менее крупного митинга с более или менее большими жертвами со стороны митингующих. Меджлис ни с кем не цацкался, да и НАТО не торопилась разворачивать своих солдатиков обратно к родным берегам.В который раз Илья спускался в кальянную за инструкциями от Уэверли?— всё тот же столик справа от сцены в глубине. Тем вечером он как раз попал на танец живота. Пока посетители дымили и чесали языками, жадно глазея на ряженую смуглянку в золотых монетах и лоскутах вуали, босс на своём диване хмуро размешивал ложкой чай в стеклянном стакане с такими же изящными формами, как у плясуньи.—?Сегодня для вас ничего нет, Курякин. —?Они мрачно переглянулись, причём Уэверли метнул скупой взгляд исподлобья, наморщив лоб, как будто стыдился выходить в люди после перепоя. Илья даже не нашёлся, что сказать. —?Всё в порядке, лицо попроще. Пригласить кальянщика? Пусть забьёт вам что-нибудь полегче на апельсиновой корочке.—?Я курю только ?Беломор?.—?Дым отечества и никакого фильтра. Очень патриотично. Запишу себе выдать вам блок Camel вместе с премией.Он закончил бренчать, отложив ложку на край блюдца, совсем как англичанин.—?Как так ?ничего нет??—?Я не могу много говорить… не здесь. —?Уэверли, очевидно, нарочно сделал паузу, отсёрбав из стакана. —?В общем, Курякин, вы и мисс Теллер будете временно освобождены от обязанностей в Стамбуле. Нужно залечь на дно.Илья резко расправил плечи, разношенный пиджак вдруг начал жать, и сам собой стянулся на шее галстук.—?А Ковбой что?! —?он понял, что орёт на босса, только когда его голос заглушил музыкальный автомат, изображающий дудук с бубнами. —?Только не говорите, что его выбрали для внедрения в какую-нибудь крутую террористическую ячейку…—?К сожалению… —?с нажимом произнёс Уэверли,?— вынужден сообщить, что сегодня днём мистер Соло был задержан вместе с другими пятью связными и дипломатами, которыми в эту самую минуту занимаются наши люди из МИ-6. Может, всё-таки кальян?Ну вот всё и вскрылось. Стал бы он ещё ему зубы заговаривать со своей апельсиновой корочкой.—?Ковбоя задержали? —?Илья фыркнул, как если бы попробовал рассмеяться с каменным лицом. —?Я ещё в берлинском туалете понял, что он драться не умеет.—?Не уверен, что хочу знать подробности, но мистер Соло получил приказ не сопротивляться в случае раскрытия.—?Значит, его раскрыли? Кто? Контрразведка?—?У нас пока нет данных. Но если это правительство, с ними проблем не будет. Соло гражданин США. Его выдадут по первому их требованию,?— говорил он складно, но что-то уверенным не выглядел. Илье не понравилось, как сочувственно застыл его взгляд и безоружно раскрылась над столом ладонь. Как во время присяги. Или показаний в суде. —?Вас с Габи это не коснётся, обещаю.—?Уже коснулось.Первым приказом, который Илья получил через несколько дней от Уэверли, было избавиться от улик. Запись прослушки и фотоплёнку он сжёг в пепельнице прямо в спальне, раскрыв настежь окно. Габи застала его сидящим на письменном столе со вскрытой пачкой папирос, босого и с распущенным перекошенным галстуком на мятой рубашке.—?Они выяснили, у кого сейчас Ковбой,?— с порога, не успела она разуться, пробасил Илья, так же сердито переминая пальцами папиросу,?— неизменный ритуал перед первой горькой затяжкой. —?Ты, бляха, не поверишь! Это курды. Те, что в горах партизанят.Габи всё-таки прикрыла окно: они общались на непереводимой для чужого уха смеси русского и немецкого, однако вещать о таком на весь двор явно не стоило.—?Я в курсе, кто такие курды,?— она одним движением сорвала с головы шёлковый платок, который завязывала вокруг шеи, как для поездок на кабриолете,?— немного инфантильное, но изящное оправдание чужих религиозных заморочек. —?Они же мирные. В смысле турецкие курды. Это в Ираке они за независимость борются и всё такое…—?Они выступили с обращением к меджлису. —?Илья стряхнул пепел на кучку дымящегося компромата, скрипуче переминаясь ступнями на придвинутом стуле. —?Что-то насчёт выхода из НАТО, вывода войск, левой повестки… А ещё они требуют отставку правительства. И референдум. За объединение Курдистана как единого суверенного государства, блять,?— он растёр пальцами виски, не выпуская папиросы. —?Ковбой у них, и остальные тоже. Они не отдадут их, пока меджлис не начнёт переговоры.—?А он начнёт?—?Военные? Никогда.Он зажмурился, костяшки больших пальцев вдавились в переносицу до цветных пятен под веками. Туфли Габи с размаху громыхнули о дверь одна за другой.—?И что, ты рад? —?у него папироса едва не выпала на ковёр от того, с каким презрением она это бросила. Когда Габи нервничала, то всегда переходила на немецкий и от этого звучала ещё резче. —?Ты сам говорил, что будешь счастлив больше никогда не увидеть его рожу!—?Я выразился мягче,?— бледно пробормотал Илья, пожимая плечами.—?Ты сказал, что он обожает корчить из себя интеллигенцию, хотя сам из семьи нищих эмигрантов и даже образования не имеет. Молодец! Ты-то у нас разорённый барин, жертва сталинских репрессий!Он не помнил за собой такого. Они с Ковбоем вечно собачились по разным поводам, но тот никогда не принимал всерьёз его грубые подколы и ворчливые подковырки. А вот Габи принимала. И, похоже, убедила себя, что у них чуть ли не заклятая вражда. Прекрасно. Теперь ему захотелось расшибиться башкой о стену ещё больше.—?Ты должен поговорить с Уэверли.—?Да.—?Заставь их сделать хоть что-нибудь. Нет, всё возможное! —?она прижала смятый в кулаке платок к голове, застыла с исказившимся лицом, будто боролась с головокружением. —?Ты мужчина или нет?!Последняя фраза почему-то прозвучала голосом его матери.Весь следующий месяц всё, чем занимался Илья, были разговоры с Уэверли. Несколько раз даже соединяли по трансатлантической линии с Сандерсом из ЦРУ, бывшим куратором Ковбоя, и тот не сказал ничего дельного, кроме как ?Соло наш самый ценный агент, мы своих не бросаем?. По словам Уэверли, в британском посольстве и лондонской штаб-квартире ни на минуту не замолкали телефоны и телеграфы: сам министр иностранных дел был кровно заинтересован, чтобы со светлых голов их дипломатов ни волоска не упало,?— держал круглосуточную связь с меджлисом. С другой стороны, о переговорах с террористами и тем более каком-то референдуме и речи не шло. Американцы убеждали меджлис хотя бы освободить политзэков в обмен на пленных?— собственно, первые недели две все делали ставку именно на это.А потом Илья понял, чего на самом деле стоят работники разведслужб. Незаменимыми они были только на словах.С первого дня, как схватили Ковбоя, процесс не сдвинулся с места ни на дюйм. Они подписывали какие-то бумажки, трещали печатными машинками, пересылали друг дружке ворох одинаковых телеграмм и бесконечно мусолили один и тот же вопрос. Их даже не искали?— Илья готов был поклясться. Что для короны, что для Вашингтона задачка оказалась слишком хлопотной?— фактически у них не было рычагов давления на чужой территории со своими людоедскими законами. Ковбой отсчитывал недели в тюрьме где-то в горах?— и всем было как будто плевать. Даже всемогущий Уэверли в один момент сдулся?— в ход пошли все его ресурсы, оставалось лишь терпеливо ждать.А что уж говорить про них с Габи?— какой у них был выбор? Если не можете кричать?— кричите сердцем.Один долгожданный просвет всё-таки показался?— спустя четыре недели курды снова вышли на диалог. Чтобы сообщить о новых условиях?— или референдум, или пленных казнят всех до одного. После такого американская сторона молниеносно продавила турок на переговоры.В эти несколько дней радио и телевизор в их с Габи квартире безостановочно вещали новости. Илья не помнил, когда последний раз пользовался бритвой и менял одежду,?— благо его боевая подруга не давала потерять человеческий облик и умереть с голоду им обоим. Если и существовал какой-то план, то он подходил к своему финальному этапу. И 22 ноября 63-го всё кончилось.В Далласе застрелили Джона Кеннеди.Конечно, после такого американцы вышли из переговоров без каких-либо объяснений. Никто, ни одна душа ни по ту, ни по эту сторону океана больше не смотрела на каких-то там пленников в горном Курдистане?— абсолютно все глаза, объективы, микрофоны направили на Кеннеди и его мозги на багажнике грёбанного ?Линкольна Континенталь?. Илья терпеть не мог теории заговора, но именно в этот день всё сложилось против Наполеона. Он запросто бы поверил, что Кеннеди грохнули лишь затем, чтобы не дать спасти его. Ковбоя.Утром следующего дня Илья попросил Габи погладить ему рубашку и брюки от нового костюма. Не потому что забыл, как пользоваться утюгом,?— ту следовало чем-то отвлечь от бутылки виски и просмотра одних и тех же новостных сводок.—?Куда ты собрался?За гладильной доской, в домашнем платье и с гнездом на голове её можно было принять за потрёпанную жизнью мать-одиночку, работающую в две смены,?— с лица не сходила хроническая усталость, голос провалился в еле слышное сипение.—?В посольство. —?Илья поднял воротник и оправил галстук, стоя в трусах перед зеркалом.—?В какое посольство? Кто тебя там примет сейчас? Илья. Ты в порядке?Наверное, она подумала, что он совсем умом тронулся за этот месяц, раз на автомате идёт в какое-то посольство наводить шорох по поводу Ковбоя, пока мир вокруг полыхает синем пламенем.—?В посольство СССР,?— он влез в брюки, мимоходом чмокнув её в бледную щёку с угрюмой самоотверженностью. —?Я мужчина, Габи. И я всё улажу. Я ведь дал слово.В ночь после убийства Кеннеди он до рассвета перебирал в голове варианты, как ещё ему вытащить Ковбоя. Об остальных даже не думал?— только Ковбой. Любой ценой. Ближе к утреннему намазу самая дерзкая и заведомо провальная его идея начала приобретать черты какого-никакого плана действий. Плевать на американцев, на Сандерса и Уэверли?— он всё сделает и без них. Нужно только встретиться со своими. Свои не подведут.Первой и самой трудновыполнимой частью плана был доступ к секретному каналу связи с компартией Курдистана. Лидер иракских курдов, Мустафа Барзани, не первый год сотрудничал с Союзом: те давали оружие и деньги на поддержку сопротивления?— всё во благо социализма. Если кто и мог повлиять на судьбу пленников и достучаться до турецких братьев?— так это Барзани. Илья не надеялся, что Ковбоя отдадут просто так, по старой дружбе. Сделка должна быть справедливой. Один шпион в обмен на другого. А равным Наполеону Соло по своей ценности мог быть только один спецагент. И нет, не Джеймс Бонд.Вопреки ожиданиям, убедить Барзани в своих честных намерениях большого труда не составило?— личное дело Ильи с внушительным послужным списком и отличиями подразумевало, что вытрясти из него в случае чего можно не меньше, чем с Соло, а то и больше. К тому же, всё ещё оставались твёрдые шансы, что своего кадра русские просто так под раздачу не дадут?— выторгуют на грузовик тушёнки или калашей?— что там этим курдам нужнее.Само собой, до поры до времени всё должно было оставаться в строжайшей тайне и от руководства КГБ, и даже от Габи?— едва ли она могла представить, что он зайдёт так далеко в своём рыцарстве. Но дело было не столько в чувстве ответственности, сколько… После всего он не смог бы?— жить, работать, спать по ночам. Так просто было легче для него. Может, это слабость, может, банальная трусость за маской геройства. Но что он знал наверняка?— смотреть в глаза Габи, или Уэверли, который допустил подобное, он больше не сможет, если Ковбой умрёт. Чёрт, они ведь даже не попрощались по-человечески.Вторая часть его грандиозного плана предусматривала поездку в Багдад. Из справочника КГБ он узнал, что в тамошнем посольстве под прикрытием журналиста трудится его сослуживец Александр Киселёв?— основной связной между Барзани и Москвой, где национальный герой Ирака побывал ещё в 60 году, якобы на октябрьских празднествах. Провожая Илью к себе в кабинет, Киселёв разговорился об успехах Барзани на передовой?— тот занял обширные горные территории и готовился к перевороту. По данным КГБ, заговорщики чуть ли не в ближайшие месяцы собирались сбросить правительство с насиженных мест, после чего бои прекратятся, а Свободный Курдистан наконец получит свою автономию.—?Политбюро в Курдистане, можно сказать, решительно укрепило свои позиции. КГБ у них на хорошем счету. Барзани с радостью с вами переговорит,?— обходительный Киселёв усадил его на стул напротив себя, а сам затрещал телефонным диском, не успев усесться за стол, заваленный бумагами и папками. —?Понимаете, в Ираке они сейчас в шаге от автономии. Это вселяет надежду и в турецких курдов. Они ещё не взялись за оружие, но… сами видите. Требуют права слова путём запугивания. С иностранными заложниками больше шансов достучаться?— вряд ли меджлис стал бы вести переговоры ради собственных граждан. —?Илья благодарно кивнул на придвинутую к нему пепельницу отечественного производства. В подвешенной в воздухе трубке дрогнул первый протяжный гудок. —?Там ваш коллега? Из пленников?—?Мой напарник.Илья принялся мять папиросу двумя руками?— в груди что-то слабо отозвалось, смутный призвук подкатывающего тика. В таких случаях помогали простые задачки на мелкую моторику?— надо только руки занять, снять напряжение. В отличие от этого нехитрого ритуала, само курение мало спасало: оттого, наверное, и выбирал от души набитый табаком ?Беломор? вместо импортных сигарет, которые для раскурки в ?предварительных ласках? не нуждались.—?Пару минут.Киселёв наконец устроился на стуле, прижался к трубке, и минут пять они с кем-то обстоятельно тарахтели на арабском, в котором Илья, само собой, ни слова не разбирал. Если до этого его доброхот был расслаблен, то под конец беседы его благодушное усатое лицо поникло, пальцы замерли в бумажном беспорядке, а взгляд потух.—?Мне очень жаль… —?когда он молча, не глядя в глаза, повесил трубку, палец Ильи дёргало с такой дурной силой, что растерзанная папироса сама покатилась по колену на пол. —?Все шестеро заложников были расстреляны. Почти сразу после известия про Кеннеди. Соболезную насчёт вашего напарника. —?Илья резко, как подстреленный, сжал плечо. Только не сейчас. Не снова. Тот же приступ, что в детстве,?— вся правая рука не слушалась. Мелкая моторика, сраная мелкая моторика?— столько лет боролся, и теперь всё вылезло обратно! —?Ну, что сказать… так бывает в нашей профессии.И маленький кабинет просто разлетелся вместе с Киселёвым, столом, бумагами, пепельницей, портретом Хрущёва на стене, унёсся, как снежный вихрь, оставив Илью корчиться от бессилия, пока его парализованную руку не взяла чужая чуткая рука. Мама в праздничном платье, совсем молодая, рывком подхватила его со стула, увлекая с собой в вальс,?— и в следующий миг они кружились в пёстрой кучной толпе, в огромном колонном зале, как много лет назад и никогда до этого.Он знал эту песню?— похожую на десятки других песен, которые вечерами наигрывали в ресторанах. Что-то модное и лёгкое, с простым ритмом, игривыми клавишами и богатым ярким вокалом.—?Я скучаю по нему.Она крепче сжала его ладонь, тоскливо улыбнулась:—?Я знаю.Её лицо спряталось у него на шее у самого уха, так что он смог расслышать волнующий пудровый запах. Голос Габи прошептал на ушко:—?И что ты сделал, милый?—?Улетел в Рим.—?Зачем?—?Не знаю,?— она отстранилась, крутанулась на мысках туфель, ведя его руку своей. Габи казалась беззаботной, и выдавить из себя правду было не легче, чем вспомнить, как он оказался в разгаре бала, где серебрилось конфетти, закручиваясь налету, как кленовые вертолётики в его московском детстве. —?Они даже тело не отдали. Может, его призрак сейчас здесь. Он любил этот город.—?Ты серьёзно? —?прыснула Габи. —?Илья, ты атеист! Единственный призрак, в которого ты можешь верить,?— это призрак коммунизма!Они вальсировали, а музыка и не думала замолкать. В один момент в гуще танцующих пар мелькнуло и снова исчезло за локонами партнёрши лицо Ковбоя?— тот узнал его, зацепился взглядом на какую-то секунду и почему-то показался Илье потерянным и немым. Рука Габи грубо повернула его лицо к себе:—?Schlaf nicht!И всё пропало. Снова сонный утренний Пантеон. Нет, должно быть, уже день?— луч окулюса падал под прямым углом к полу, и первым, что увидел Илья, был танец снежинок под куполом в этом плотном осязаемом свете. Такой свет сопровождал явление Спасителя в библейских сказках. Он так же сидел на ступени у колонны, и единственное, что осталось от долгого муторного сна,?— жар чужой большой руки вокруг его собственной, как видно, совсем озябшей.Он несколько раз проваливался в сон и вновь просыпался. Явственно слышал отголоски молитвы, исламского азана, которым призывают верующих к намазу: ?Алла-а-а-а…?. Здесь? В Пантеоне?—?Угроза. Эй.Ковбой шептал тихо-тихо и вместе с тем оглушительно громко для того, кто не слышал его голоса больше года. Кто вообще не чаял его услышать, живьём, с глазу на глаз, как в старые времена. Взгляд никак не мог сфокусироваться, всё плыло, скакало урывками, как фрагменты киносцен в сплошных помехах. Лицо Ковбоя. Растерянное. Так близко. Свежее, ухоженное, всё такое же молодое, с большущими глазами, и карим пятнышком на серой радужке, и виноватым изломом бровей, и волной чёрных набриолиненных волос.Хренов пижон. Он видел, как тот стоит над ним с протянутой рукой. Затем Илью подбросило на ноги, повалило ничком, прямо тому в объятья, и он хотел бы пихнуть его, может, съездить по зубам?— да тело не слушалось. Поэтому прижал его к груди одной рукой и так и повис, улёгшись щекой на широкое крепкое плечо?— так лучше.—?Ну что ты? Угроза,?— кряхтящий Ковбой подхватил его подмышки, точь-в-точь как надравшегося приятеля, которого ещё волочить до дома. Его шиканье сменил тревожный полушёпот, когда, случайно нырнув рукой под чужое пальто, он вынул её всю в тёплой крови. —?Что за чёрт? Ты ранен.—?Отвези меня домой.Жаль. Ковбой так и не насладился зрелищем. Не каждый день увидишь снег в Пантеоне.—?Хорошо.К счастью, Ковбой был за рулём. Они поехали в Трастевере, самый дешёвый и самый итальянский район Рима, идеальный, чтобы залечь на дно на годик-другой. Илья уснул почти сразу же, как загудел мотор и машина вырулила из-под знака ?Парковка запрещена? на узкую брусчатую дорогу.Ему снилась лагерная вышка где-то посреди снежной пустоши дикой таёжной ночью, и луч прожектора, блуждающий в сердце метели,?— одно око из десятков неусыпных очей. И где-то там, в ушанке, валенках и бушлате с нашивкой на груди, был отец. Глубокий старик, который был немногим старше Ильи сейчас, когда тот видел его в последний раз. Он улыбался беззубым ртом и просил подкурить папироску.