Глава 38 (1/1)

Недоуменно пожав плечами, Люба еще раз постучала в дверь. На этот раз?— сильнее и громче. Странно, подумала она, ведь еще только около полудня, куда бы матушка могла подеваться, тем более, что она постоянно твердит, что практически нигде не бывает, у нее и без того дома дел хватает? Кроме того, где же в таком случае Аннушка?.. За дверью тем временем послышались шаги, и матушка наконец-то появилась на пороге. Одета она была в длинный шелковый халат и, как можно было легко догадаться, несмотря на поздний час, не так давно пробудилась ото сна и встала с постели.—?Любушка! —?обрадовалась она приходу дочери.Люба вздохнула с облегчением, улыбнулась и обняла мать:—?Я сегодня с утра ездила… за покупками, а потом решила заехать к вам. Простите, если я вдруг помешала вам отдыхать.—?Ну что ты, милая, разве ты можешь мне мешать или досаждать? Я безмерно рада видеть тебя! Проходи!Люба прошла в гостиную, огляделась и усмехнулась про себя, заметив низенький столик, на котором высилась полупустая хрустальная ваза со сладостями, и стояли два бокала с недопитым шампанским. Матушка же, перехватив ее взгляд, отчего-то покраснела и смутилась, словно ее только что застали на месте преступления.—?Это… сейчас я велю все убрать. И будем завтракать.—?Что Аннушка, надеюсь, она здорова? —?Люба старательно делала вид, что вовсе не заметила ни шампанского, явно оставшегося от ужина, сервированного на двоих, ни мужского жилета, висящего на спинке кресла.—?Аннушка наша немного капризничала вчера вечером,?— проговорила между тем матушка,?— и я уж забеспокоилась, как бы не заболела. Уснула она поздно… Что ж, сейчас я велю прибрать здесь все и принести нам с тобою кофе. Хочешь?—?Не откажусь,?— улыбнулась Люба.—?Что ж, доченька, как там дела в Червинке? —?спросила у Любы мать после того, как горничная прибралась в комнате и принесла им свежесваренный кофе. —?Как Петя?—?Все в порядке! —?стараясь казаться спокойной и невозмутимой, ответила Люба.Впрочем, от матери не укрылось ее явное волнение. Она ласково взглянула на Любу, после чего встала, обошла стол, встала рядом с ней и погладила по голове:—?Что с тобою, радость моя? Ты как-будто не в себе, что-то не так? Тебе нездоровится? Или с Петенькой все же…—?Нет, матушка,?— покачала головой Люба,?— с Петенькой все хорошо, как я и сказала. Просто… —?да, наверное, и впрямь лучше поделиться с матерью тем, что у нее на душе.Дело заключается в том, что Люба совершенно разбита и опустошена. Она не знает, как поступить. Как жить дальше с тем, что ей только что довелось узнать?..А ведь жизнь только-только начала налаживаться. Время понемногу залечивало раны членов семейства. Зима отступала, скоро весна уже во всю вступит в свои права: днем под лучами теплого солнца уже вовсю тает снег, воздух становится словно чище, наполняется новыми, весенними ароматами. Люба всегда любила время пробуждения природы ото сна. Она и сама будто оживала, ей казалось, что весна принесет нечто новое, неизведанное, но в то же время прекрасное. И ведь именно так оно и произошло!***Прошлой весной Люба стала самой счастливой женщиной на свете: рядом был любимый и любящий ее муж. Они с Левушкой каждый день и час наслаждались друг другом, мечтали, как проживут вместе до глубокой старости, вырастят и воспитают много детей… А потом Левушка уехал, и она осталась одна, без него. Каждый день она просыпалась с мыслью, как он там совсем один, какие опасности его подстерегают? Она каждый день молилась, чтобы муж вернулся к ней цел и невредим. В то же время была у нее и отрада: она ждала ребенка, их с Левушкой сына. Почему-то она сразу была уверена, что будет мальчик…Вся радость разом исчезла, испарилась, точно и не было ее никогда, счастье навек покинуло дом тем ужасным вечером, когда пришло известие о гибели Левушки. Люба до сих пор помнила, как они с Ларочкой вернулись домой от Лопушинских и, весело переговариваясь, вошли в гостиную. Григорий Петрович и плачущая Павлина хлопотали около Ларисы Викторовны, которая вот-вот готова была упасть в обморок. Горничная, еле сдерживая рыдания, стояла в углу. Ларочка тут же бросилась своей матери:—?Что случилось? —?спросила она.Лариса Викторовна подняла на дочь полные слез глаза, всхлипнула и так ничего и не смогла ответить. Она лишь крепко обняла Ларочку и горько-прегорько разрыдалась. Григорий Петрович же глубоко вздохнул и тихо сказал, что Левушки больше нет…Любе казалось, что она не переживет. Вот еще миг?— и она умрет, и тогда все будет хорошо. Она встретится там с Левушкой, и они будут вместе. Кто знает, может быть, Люба и впрямь решилась бы взять грех на душу, кабы не дитя, которое на тот момент она носила под сердцем. Если бы не ребенок, частичка ее горячо любимого мужа, то кто знает, может, сердце Любы само и остановилось бы?Рождение Петеньки?— единственное, что хоть немного, но помогло скрасить безрадостные дни и пережить ту страшную зиму. Петенька рос, и в заботах о нем Люба находила утешение: боль, что так мучила ее, отступала всякий раз, стоило лишь взять малыша на руки. С каждым днем сын все больше и больше становился похож на своего отца, а Люба все яснее понимала: отныне вся ее жизнь будет сосредоточена на ребенке. Да, судьба отняла у нее Левушку, но все же ей есть, ради кого жить. Она жалела лишь об одном: муж никогда не увидит сына, не порадуется ему, да и мальчику суждено расти без отца. Видимо, такая уж ему выпала доля, и в этом, стоит заметить, Петенька также походит на своих родителей. У самой Любы от родного отца осталось лишь одно единственное смутное воспоминание о том, как он играл с нею. Правда, был еще Андрей Александрович, и хоть он и оказался лжецом и подлецом, но ведь тогда давно Люба не знала об этом; она любила и уважала его, всегда старалась быть почтительной и послушной дочерью. Подобно Любе, Левушка и его сестра также рано лишились своего отца. Его не стало, когда им было десять лет, но они прекрасно помнили и безмерно любили его. А кроме того, в доме у них предостаточно портретов Петра Ивановича Червинского, да и Лариса Викторовна всю жизнь хранит о нем добрую память… Что же касается маленького Петеньки, то и ему придется довольствоваться лишь портретами своего отца да рассказами близких. Люба пообещала себе, что непременно расскажет сыну о том, каким замечательным был его батюшка. Ларочка с Ларисой Викторовной, думается, тоже в стороне не останутся.Ежели уж совсем начистоту, то иной раз Люба принималась безумно ревновать своего сына к родственникам, в особенности?— к сестре мужа. Ларочка, окончательно бросив своего несчастного супруга, несмотря на то, что тот чуть не ежедневно являлся к ней с визитами и просил вернуться, переселилась в Червинку. Тут, конечно, ее личное дело, как поступить, и Люба не не смела осуждать ее. Но вот беда: Ларочка, кажется, возомнила себя второй, а как бы даже и не первой матерью Петеньки. Почти все свое время она проводила с племянником, практически не спуская его с рук, изредка позволяя, впрочем, и самой Любе приласкать сынишку. Лара зорко следила за кормилицей и нянькой Петеньки, чтобы та правильно питалась, даже не думала бегать куда-нибудь на свидания и ухаживала за юным панычом как подобает. Кстати сказать, именно Ларочка и наняла эту женщину, правда, не без помощи Павлины.Люба все больше и больше злилась на Лару: чего ради, спрашивается, она пытается доказать, будто лучше знает, как заботиться о ребенке. Люба?— его родная мать, и только она имеет право решать, что же пойдет на благо ее собственному сыну. С другой стороны, у Ларочки нет своих детей, а с супругом отношения так и не клеятся, ее можно только пожалеть. Поэтому-то она и отдает всю свою нерастраченную материнскую нежность племяннику. И именно поэтому Люба не считала нужным жаловаться ни матери, ни Ларисе Викторовне, они же могут подумать, будто она из ревности изводит Ларочку. А им всем не нужны лишние размолвки, тем более?— сейчас.Впрочем, в данный момент Любу занимало вовсе не это. Больше того, теперь все ее обиды на Лару казались такими мелкими, особенно же по сравнению с тем, что она только что услышала от Вольдемара.В тот самый день, когда крестили Петеньку, Люба с самого раннего утра, пока в доме шли необходимые приготовления, собралась и поехала к дядюшке Мишелю. Он лично написал ей о том, что Вольдемар вернулся, и он якобы желает рассказать Любе о том, что случилось с Левушкой. Само собой, усидеть дома она не могла и, еле-еле дождавшись рассвета, отправилась в имение дяди.Вольдемара Люба нашла в его спальне. Он полулежал на постели, положив под спину пару подушек, и дремал. Права рука его была забинтована, а наполовину расстегнутый ворот рубахи позволял увидеть багровый рубец на груди. Люба вздрогнула и поежилась, точно от озноба.—?Володечка! —?тихо позвала она.Вольдемар открыл глаза, слабо улыбнулся ей и протянул левую, здоровую руку:—?Люба… здравствуй, сестренка!Она присела на край постели и взяла Вольдемара за руку. Видимо, ему очень плохо, ведь прежде он никогда не называл ее сестренкой.—?Ты, знаешь, Люба,?— продолжал меж тем Вольдемар,?— я… должен попросить у тебя прощения за то, что прежде обращался с тобой так плохо, был груб.—?Ну, что ты, Володечка,?— Люба осторожно погладила его по руке,?— ты ведь это не со зла. Просто мы были тогда детьми!—?Ты такая добрая, Люба! Понимаешь, я… мне в таком аду довелось побывать, что, как батюшка выражается, мигом всю прежнюю дурь из головы вымело.—?Я знаю,?— вздохнула Люба. —?Но все уже закончилось. Ты?— жив, ты вернулся домой, и теперь все будет очень хорошо!—?Они… товарищи мои боевые умирали у меня на глазах! —?прошептал Вольдемар, закрывая глаза.Люба затаила дыхание и замерла неподвижно. Она боялась спрашивать о своем Левушке, потому что знала: стоит только Вольдемару произнести сейчас его имя, и она разрыдается?— просто не сможет удержаться.—?Это было ужасно! —?еле слышно произнес Вольдемар. Он помолчал, потом глубоко вздохнул, приподнялся на постели, протянул руку к туалетному столику, взял оттуда, судя по всему, заранее туда положенный маленький нательный крестик на оборванном шнурке и протянул Любе.—?Возьми. Это… принадлежало ему. Льву Червинскому. Твоему супругу.Дрожащими руками Люба взяла крестик, и, содрогнувшись при виде запекшейся крови, поднесла его к губам:—?Господи!..—?На наш отряд напали внезапно. Хотя казалось поначалу, мы сможем обойти их укрепления. Через несколько минут… Их было так много! Из наших почти никого не осталось, всех перебили. Я… сражался с одним… Вот,?— Вольдемар указал на свой рубец,?— след его сабли. Но я все же заколол его. И вот в тот самый миг, увидел, как… Лев упал. Он с тремя турками сражался, конечно же… где ему было устоять? Он и без того не отличался меткостью и ловкостью… Столько крови было… Я не помню, как мне хватило сил не потерять сознание. Еле-еле собрал тех, кто способен был еще оружие держать, и общими усилиями мы все же пробили окружение, выбрались…Люба лишь всхлипнула, горло сдавило так, что она не могла произнести ни слова.—?После, когда уже все закончилось,?— продолжал Вольдемар,?— мы с денщиком моим вернулись посмотреть, остался ли кто-нибудь в живых. Увы, они перебили всех… Почти всех… Когда я увидел Льва, то… подошел, склонился над ним, а он… Он открыл глаза, взглянул на меня и, видимо, собрав последние силы, протянул этот крест. Я все понял… И вот теперь… отдаю его тебе.—?Нет, нет! —?зарыдала Люба. Она будто наяву увидел умирающего Левушку, страдающего от невыносимой боли. И все же в последний свой миг он вспомнил о ней и о своих родных. Он так любил их всех! —?Любимый мой…—?Видимо, они решили, что он тоже умер, как все остальные, поэтому и оставили его там. Звери! Сволочи!—?Я вам так благодарна, Володечка! —?вытирая глаза платком, проговорила Люба. —?Теперь у меня будет, что рассказать сыну. И я обязательно передам ему этот крестик. Пусть он хранит его в память о своем отце.—?У тебя сын? —?улыбнулся Вольдемар. —?Поздравляю!Люба улыбнулась сквозь слезы и, чтобы отвлечь Вольдемара от мрачных мыслей и отвлечься заодно самой, принялась рассказывать ему о Петеньке.Дома она, само собой, обо всем рассказала Ларочке и Ларисе Викторовне, матери и Григорию Петровичу. Все были очень подавлены, и Люба прекрасно понимала их чувства. Им, как и ей, пришлось вновь пережить боль от потери близкого человека. Ужин, который был устроен специально в честь крестин Пети, прошел в тягостном молчании. А на другой день Лариса Викторовна отправилась в церковь, поставить свечку за упокой души своего сына. Люба сопровождала ее…С того дня Люба стала частенько гостить у дядюшки, помогала ухаживать за выздоравливающим кузеном. Горе сблизило их: Вольдемар больше не злился на нее, он напрочь позабыл о своих недобрых выходках, о постоянном желании задеть Любу. Теперь он постоянно повторял, что ему стыдно за то, каким ?заносчивым мерзавцем? он был в прошлом. Вспоминая детство, Люба и Вольдемар лишь грустно улыбались: все же, как там ни крути, это была светлая пора…Все чаще Вольдемар повторял, что хотел бы увидеться с Ларисой Петровной и попросить у нее прощения. Однако же Ларочка наотрез отказалась с ним встречаться.—?Даже если он раскаялся,?— заявила она,?— мне совершенно все равно. Пускай он и поведал нам подробности гибели моего бедного брата, это ничего не меняет. Я не хочу его видеть!Наверное, решила Люба, ей просто нужно время, не так-то легко позабыть обо всех обидах, которые тебе нанесли в прошлом. Тем более для такой гордой натуры, как Ларочка.—?Вы не переживайте, Володечка,?— успокоила она кузена,?— она обязательно переменит свое отношение к вам. Вот увидите! Просто подождите немного.—?Мне,?— сжал ее ладони в своих Вольдемар,?— важно только то, что ты меня простила, Любаша.Огорчало Любу еще и то, что не одна только Ларочка, но и все остальные не одобряли этой ее внезапно завязавшейся дружбы с кузеном. Лариса Викторовна, правда, ничего не говорила, но когда Люба заводила разговор о Вольдемаре, старалась тут же сменить тему. Матушка же всякий раз горестно вздыхала, стоило ей только услышать имя Левушки, или хотя бы одну из тех подробностей его гибели. А вот Ларочка открыто заявила, что несмотря ни на что, даже имени господина Тихвинского в своем доме слышать не желает. Григорий Петрович, как ни странно, поддержал ее:—?Допускаю, что он и впрямь осознал, что вел себя, мягко говоря, не достойно благородного человека, но все же что-то мешает мне поверить ему до конца! Хотя, возможно, я не прав и не справедлив.Уж кто бы говорил, обиженно подумала Люба. Ведь ему-то поверили все без исключения, а ведь в прошлом за Григорием Петровичем водились грехи посерьезнее детских шалостей Вольдемара, или же его интриги с поддельными письмами к Ларочке.Так или иначе, но Люба не могла отказаться от встреч со своим кузеном, от бесед с ним, от радости, которую дарили ей их общие воспоминания.***—?Так что же тебя мучает, дочка? —?вновь спросила у нее матушка. Она была явно обеспокоена затянувшимся молчанием, и Люба решилась.Вчера Вольдемар прислал ей письмо с просьбой о встрече. Он должен был ехать в Нежин к доктору, дабы тот осмотрел в очередной раз его руку. Рана почти зажила, но к сожалению, правая рука теперь почти не слушалась его. Вольдемар попросил Любу сопровождать его, сказав, что рядом с нею будет чувствовать себя спокойнее. Разумеется, она согласилась, ведь негоже бросать человека в беде. Дома она сказала, что ей необходимо нанести визит модистке, дабы заказать себе новое платье. Якобы она немного поправилась за последнее время, и ей требуется сменить свой гардероб. Ларочка заверила Любу, что та может ехать со спокойной душой и ни о чем не волноваться:—?Все будет в порядке: о Петеньке есть кому позаботиться,?— сказала она.Любе пришлось довольно долго ждать в приемной у доктора, пока тот проводил осмотр. Вольдемар вышел от него хмурым и явно расстроенным. На вопрос Любы, как все прошло, он буркнул лишь: ?Как обычно!? Молча они направились восвояси, сели в карету.—?Может быть, поедем позавтракаем, Володечка? —?спросила у него Люба. Ей хотелось хоть как-то подбодрить его.В ответ Вольдемар лишь махнул рукой и велел кучеру ехать в ресторацию. Люба же продолжала смотреть на кузена с сочувствием.—?Доктор… не смог обнадежить тебя, верно?—?Черт бы его побрал! —?выругался Вольдемар. —?Да,?— кивнул он,?— этот старый болван заявил, что руку я все равно что потерял. Впрочем, это и без него было ясно!—?Но, может, не стоит так переживать раньше времени? Ведь доктор может и ошибиться, Володечка! Вам, пожалуй, стоит обратиться к другим врачам, кто знает…—?Да я и без врачей все знаю! —?огрызнулся Вольдемар, напомнив вдруг Любе себя прежнего. —?Если бы не легкомыслие и беспечность твоего мужа, Люба, то ничего бы не было! —?выпалил он, машинально поправив при этом орден святого Георгия Победоносца, что висел у него на груди.—?Как… как это? —?недоуменно моргнула Люба.—?Ох,?— мгновенно сник Вольдемар,?— Люба, ты… не обращай внимания, я несу какой-то вздор. Я вовсе не то хотел сказать!—?Нет уж,?— Люба подалась вперед и взяла его ладони в свои и пристально посмотрела прямо в глаза,?— начал, так договаривай! При чем тут Левушка?—?Да при том,?— передернул плечами Вольдемар,?— что в гибели солдат и по сути в провале всей операции виноват он один! Это Лев повел отряд без должной разведки, а ведь я же говорил ему и не раз, что это?— чистой воды безумие! Если бы он не погиб, то, признаюсь уж тебе откровенно, Любушка, его стоило предать военному суду.—?Боже мой! —?Люба пришла в ужас от услышанного. —?Но… но ведь он же не нарочно! Он… просто не мог знать, что все обернется таким образом.—?Только вот это,?— жестко проговорил Вольдемар,?— его не оправдывает! На его совести сотни жизней солдат и офицеров. Возьми хоть меня: я выжил чудом! Господь, видно уберег! Прости, прости меня, Люба! —?спохватившись, зачастил вдруг Вольдемар, избегая встречаться с ней взглядом. —?Я не должен был, не имел права говорить тебе!—?Володечка…Он поднял голову, посмотрел на нее с жалостью:—?Забудь о моих словах, Люба! Просто… живи дальше, как и раньше. Люби его таким, каким запомнила, и сыну своему скажи, когда подрастет, что отец его был исключительным человеком. И что он умер героем. Зачем мальчику знать… такую правду?—?Но ведь,?— вспомнила Люба,?— нам писал командир Левушки. Говорил, что тот проявил недюжинную отвагу! Сражался, не щадя себя…В ответ Вольдемар снисходительно улыбнулся и покачал головой:—?Полковник наш просто должен был известить родных о гибели офицера, и только. Кроме того, я скрыл от него беспечный поступок Червинского. Сказал, что разведка была произведена, просто турки действовали на опережение. Собственно… я дал самому себе клятву, что никому из родственников Льва не выдам всей правды. Но просто, видишь ли, все произошедшее так и стоит у меня перед глазами. Каждую ночь вижу я во сне ту бойню! Верно, до самой смерти уж не забуду. Потому-то и не сдержал данного себе обещания. Прости! —?в который раз повторил он.Люба не нашлась, что ответить. Она лишь пролепетала, что хочет повидаться с матерью, раз уж приехала в Нежин, после чего спешно распрощалась с Вольдемаром.—?Теперь понимаете, матушка,?— грустно проговорила она,?— как я себя чувствую? Все, что Володя рассказал мне…—?О Господи! —?вздохнула матушка. Она придвинулась ближе к Любе и вновь обняла ее. —?Не расстраивайся так, девочка моя. Это?— война. Страшное испытание. Не каждый способен мгновенно собраться с духом и принять верное решение.—?Все же,?— у Любы защипало в глазах, и она опустила голову, чтобы матушка не заметила ее слез,?— я прошу вас, не говорите никому об этом! Особенно же Ларисе Викторовне и Ларочке. Им будет очень больно! Они будут страдать, ежели узнают обо всем.—?Да, пожалуй, и впрямь не стоит пока никому говорить об этом. —?Григорий Петрович вышел в гостиную. Он был, как и матушка, одет в халат и точно так же, как и она, судя по всему, только что встал с постели. —?Что же касается меня лично, то мне бы очень хотелось побеседовать с этим милейшим молодым человеком тет-а-тет,?— прибавил он, не обращая внимания на замешательство, которое явственно читалось на лицах Любы и Катерины Степановны.